bystroletov para-bel

— Да. Столько полагается фирме и бан­ку за услуги.

— Хорошо. Значит, вы получите на Альбрехтштрассе триста тысяч долларов и эти восемнадцать.

При этих словах перед глазами у Лёльке проплыли большие радужные круги во гла­ве с высокомерной тройкой, целый поезд с паровозом. Дальнейшее доходило до его ушей как бы под отдаленный звон колоко­лов, хотя он слушал Дитера Бюлова со всем вниманием.

— Вы поедете на машине. Кроме шофе­ра, вас будут сопровождать двое в каче­стве охраны. Таможенный досмотр вас не касается — вы имеете дипломатический паспорт. Пересечь границу будет просто. Выгрузиться в «Карлтоне» тоже не трудно. Пока вы будете улаживать дело в банке и у дирекции фирмы, чемодан с деньгами должен находиться в запертом номере под охраной. Опасным моментом будут десять минут переноса чемодана из «Карлтона» в банк на Калверстраат или двадцать минут в помещение фирмы на Рокине. Но Ам­стердам не Чикаго, эсэсовцы — не амери­канские полицейские.

Дитер Бюлов встал.

— Желаю удачи. — И, нарушая ритуал, протянул одеревеневшему Клаусу Лёльке руку.

Когда Лёльке вышел, Бюлов из неплотно прикрытой боковой двери впустил в каби­нет молодого и очень интеллигентного на вид штурмфюрера Конрада Рейтера.

— Вам хорошо было слышно?

— Вполне!

— Вы назначаетесь ответственным за це­лость денег при всех обстоятельствах. Вам заказаны комнаты по соседству с но­мером Лёльке. В случае нападения захвати­те чемодан и немедленно пересекайте гра­ницу в любом удобном месте. Не бойтесь нарушить законы. Если понадобится — стреляйте.

Получив подробные инструкции, Рейтер покинул кабинет, и тогда Дитер Бюлов при­гласил из своей комнаты для отдыха ожи­давшую там молодую женщину в форме унтерштурмфюрера СС.

Вошедшая была светлой блондинкой, ве­ликолепно сложена, и даже эсэсовская форма не могла убавить впечатления яркой женственности, и лицо ее, матово белое, было красиво. Но стоило только раз взгля­нуть в ее зеленоватые узкие глаза, и воз­никало странное ощущение какого-то тре­вожного несоответствия. Они убивали всю женственность. Глядя в них, человек не­вольно начинал лихорадочно соображать: а не натворил ли он чего-нибудь, против­ного закону и совести?

— У этой девки палаческие глаза, — ска­зал Бюлов майору вермахта Цорну из Цвайгштелле-5. Цорн был начальником от­деления-5 Отдела документации круп­нейшей технической фирмы Германии. Под этой маской новорожденный генштаб вер­махта держал один из своих разведыватель­ных центров. Именно Цорн рекомендовал Бюлову свою сотрудницу Дорис Шерер для этой операции.

Женщина щелкнула каблуками и вытяну­лась в ожидании.

— Вот и все, унтерштурмфюрер. Вы слы­шали разговор со всеми участниками опе­рации, и вы одна знаете систему в целом... Больше я у себя никого не прячу. — Он хмуро усмехнулся. — Ни деньги, ни их ох­рана вас интересовать не должны. Ваша забота — Клаус Лёльке. Вы должны обере­гать его... как бы это выразиться... от него самого. Вам понятно?

— Так точно!

— Если он начнет мудрить — застрелите его.

— Так точно!

Бюлов помолчал, не зная, что еще ска­зать этой особе, взгляд которой рождал в нем смутную беспричинную тревогу.

— Вы можете идти, унтерштурмфюрер Шерер, — проговорил он наконец, глядя в сторону.

Она щелкнула каблуками и неслышно исчезла.

Лёльке обладал прекрасной арийской на­ружностью, какую весьма ценили богатые пожилые дамы, посещающие модные мага­зины берлинского запада. В одном из них Клаус Лёльке достиг положения старшего приказчика, потому что умел вовремя со сладкой улыбкой подать покупательнице стул и терпеливо предлагать ей бесчислен­ные образцы дамского белья. Клаус Лёль­ке уважал своего хозяина до тех пор, пока однажды ненароком не обманул его до­верия. С того дня он стал намеренно по­вторять такие случаи, совершенствуя прие­мы и увеличивая количество украденных денег. Одновременно с тайным сознанием собственной нечистоплотности в нем росло желание нагадить хозяину как можно боль­ше. Когда у Лёльке появился собственный домик около Крумме Ланке и свой автомо­биль, он был уже глубоко убежден, что че­стными способами нельзя нажить даже че­стного имени. Набожность жены внушала ему одно лишь раздражение — он пони­мал, что глупая Эльза, похожая на лошадь, чище и лучше его, белокурого красавца Клауса. Он бессознательно завидовал ей, считая справедливыми ее пощечины за мно­гочисленные измены, но изобретал себе оправдания, почему-то старался предста­вить себя невинным страдальцем, и именно этот скрытый комплекс неполноценности заставил его вступить в штурмовой отряд.

Все текло спокойно, пока не произошел переворот, приведший Гитлера к власти. Давнишний приятель Лёльке, ресторанный официант Эрнст, стал всесильным началь­ником берлинских штурмовиков. Как-то он попросил взаймы денег, Лёльке дал втрое больше и без отдачи, и Эрнст, кое в чем исказив партийную биографию дружка, произвел его в командиры батальона. В «Ночь длинных ножей» Эрнста расстреля­ли, чему Лёльке был весьма рад, потому что таким образом устранялся нежелатель­ный свидетель. Послушный, аккуратный и воспитанный Лёльке перешел из штурмо­виков в СС и за арийскую внешность и безупречное поведение был назначен в личную охрану фюрера. К чести Лёльке, он не был идейно убежденным национал-социалистом. Просто вовремя сориентиро­вался. Будучи нечистым на руку и обладая задатками мелкого авантюриста, рассчиты­вать на крупную карьеру не приходилось. Но Лёльке твердо знал, что своего-то он не упустит.

Когда его привели в подвал на Принц-Альбрехтштрассе, 9, где посреди стальной комнаты-сейфа стоял железный стол, на котором высились груды денег, то Лёльке вначале оцепенел и стал как будто бы пло­хо видеть и слышать: точно сквозь кисею он увидел стальной чемодан, снаружи об­тянутый кожей, аккуратные штабеля долла­ров в крупных купюрах, которые люди в белых халатах аккуратно укладывали в че­модан, и наконец цифру 300 000, запечат­ленную на бумаге, где он и расписался... А затем поставил подпись на отдельной бу­маге, где значилось число 18 000...

С той минуты он как бы не принадлежал себе. Он стал придатком колесницы из пя­ти радужных нулей и высокомерной тройки. Его приковали золотой цепью к этой колес­нице, и куда она его влечет, было никому не ведомо...

На длинном, как торпеда, черном брони­рованном «мерседесе», в обществе двух немолодых охранников, Лёльке без проис­шествий прибыл в Амстердам и поселился в знакомом номере отеля «Карлтон». Ему оставалось осуществить чисто техническую часть операции — отнести чемодан в Нидерландскмй коммерческий банк, где вице-директор сдаст деньги, а он, Лёльке, вру­чит ответственному служащему банка спи­сок адресатов.

За день до прибытия Абрама Моссе Гай, уже успевший приглядеться к текучему со­ставу обитателей «Карлтона», отметил по­явление в отеле целой группы новых путе­шественников. Они заняли на втором эта­же все номера по соседству с номером, где до этого останавливался Моссе, исчез­нувший на целую неделю, но оставивший номер за собой. Гай жил на том же этаже, но в другом конце коридора.

Новых обитателей роднила не только ма­нера поведения и речь. Посидев в ресто­ране за обедом неподалеку от них, Гай без труда установил, что все шестеро под­чиняются одному — симпатичному блонди­ну с интеллигентным лицом.

Тут все было ясно. Но, сосредоточив ин­терес на этой группе, Гай поначалу не об­ратил внимания на свою новую соседку — молодую красивую женщину, приехавшую в тот же день. Он слышал утром плеск во­ды в смежном номере, который до этого пустовал; позже, в середине дня, выйдя ку­пить сигарет, встретился с нею в коридоре. В светло-сером английском костюме, белой шляпе, белых перчатках и туфлях-лодочках на высоком каблуке, она шла по мягкой ковровой дорожке преувеличенно мелкими шажками, и у Гая мелькнула мысль, что, вероятно, у этой странной красавицы жмут туфли или слишком узка юбка. И еще он отметил, что она упорно глядела прямо се­бе под ноги, словно боялась споткнуться. Так, наверное, ходят мужчины, переоде­тые в женское платье.

Но все эти мимолетно зафиксированные подробности не имели бы никакого значе­ния, если бы вечером, прогуливаясь возле бассейна на площади Рокин в ожидании, когда Рубинштейн опустит жалюзи на окнах и выйдет из конторы, — граф ван Гойен был одним из клиентов фирмы «Импэкс» и часто встречался с вице-директором в не­рабочее время, — если бы в этот вечерний час Гай вновь не увидел свою соседку и не был поражен происшедшей в ней переме­ной. Одетая в скромный темный костюм, в черной шляпе, в черных башмачках, она шагала широко, почти по-солдатски. Можно было подумать, что это совсем другая жен­щина, но Гай отлично запомнил ее лицо.

Она прошла по тротуару мимо подъезда, взглянув на табличку фирмы, затем верну­лась и скрылась в подъезде. Минут через десять жалюзи на окнах опустились, еще через минуту появился Рубинштейн, а жен­щины все не было.

На четырех верхних этажах дома разме­щались различные торговые конторы, так что странная дама могла задержаться где угодно, но Гай почему-то испытывал такое ощущение, что целью ее прихода был именно «Импэкс», и у него шевельнулась тревога.

— К вам сейчас заходила молодая да­ма? — спросил он у подошедшего Рубин­штейна.

— Да. С такими, знаете, глазами... — Старик пошевелил пальцами, не находя оп­ределения.

— Что она хотела?

— Поинтересовалась, может ли фирма взять на себя продажу недвижимого иму­щества и последующий перевод денег в Германию.

— Угу... — Гай продолжал смотреть на дзери подъезда. Дамы не было.

Прошло еще десять минут, и вдруг он увидел ее идущей по тротуару широким солдатским шагом. Она появилась из-за уг­ла соседнего с конторой дома, стоящего впритык, другая сторона которого выходи­ла в переулок.

— Идите в «Палас» и ждите меня, — сказал Гай Рубинштейну.

Тот ушел. А Гай, проводив глазами непо­нятную даму, пока она не скрылась из ви­ду, поспешил к дому.

Вверх до четвертого этажа вела солид­ная широкая лестница с пологими марша­ми, с частыми удобными ступенями. Под­нявшись на четвертый этаж, он с площадки посмотрел вниз. Отсюда отлично была вид­на и входная дверь, и дверь конторы «Им­пэкс».

Пятый этаж явно был достроен позже. И лестница уже не та, и с площадки в обе стороны тянутся длинные коридоры, в ко­торые выходят узкие двери маленьких ка­морок. Свет проходил через длинные стек­лянные окна в потолке. Похоже на чердач­ные кладовые. А может, жилье для при­слуги...

Гай пошел по левому коридору, в конце которого на торцевой стороне тоже была узенькая дверца. Открыв ее, он увидел ко­ридор соседнего дома. Здесь было полу­темно, горела лишь маленькая тусклая лам­почка.

Гай прошел коридор насквозь и очутил­ся на лестничной площадке пятого этажа соседнего дома. Спустился и вышел из до­ма в переулок.

Вот, значит, каким образом молодая да­ма появилась не оттуда, откуда он ее ждал.

Кто же она такая? Чего здесь искала?

Впервые за последние пять месяцев Гай выругал себя самым нещадным образом. Если какая-то смазливая дамочка сочла не­обходимым так тщательно исследовать ме­сто интересующего ее действия, то о чем же думал он?

В том, что эта дама имеет прямое отно­шение к предстоящим событиям, можно было не сомневаться. Оставалось только определить, какую роль она играет.

У швейцара Гай узнал, что оба смежных дома принадлежат одному хозяину, а ко­ридор на пятом этаже сделан по настоя­нию пожарной городской охраны. Почему именно на пятом? Очень просто: на осталь­ных четырех этажах уровни домов не сов­падают...

Выпив с Рубинштейном чашку кофе и до­говорившись о контакте на завтра, Гай вер­нулся в отель.

Портье не очень удивился, услышав от графа вопрос, касающийся красивой дамы. Заглянув в книгу, он сообщил, что это Эрна фон Штиллер, студентка из Берлина. Цель ее приезда — занятия в городской библиотеке Амстердама.

Гай познакомился с нею за табльдотом— их места оказались рядом. Он изобразил склонного к пустой болтовне беспечного космополита-одиночку, шляющегося по све­ту в надежде убежать от скуки. Вставил и поместье в Новой Гвинее, обширное, но бес­толково ведущееся, и надоевший Вави­лон современности — Нью-Йорк, покину­тый им недавно и, к счастью, навсегда... Однако Эрна фон Штиллер совсем не го­рела желанием поддерживать разговор в том легком взаиморасполагающем тоне, который с места в карьер взял этот легко­мысленный граф. В тех местах его слово­излияний, где полагалась бы поощряющая улыбка, она лишь снисходительно кривила свои свежие, полные, яркие без помады губы. А взглянула на него только раз, и тем едва не оборвала его болтовню. Гай подумал: принадлежи эти глаза мужчине, он не хотел бы с ним повстречаться на узенькой дорожке.

Но все же они познакомились и жили в смежных номерах, а это уже кое-что...

Наконец появился Моссе с чемоданом из толстой зеленой кожи, и коридор второго этажа с этого момента уже не пустовал: кто-нибудь из немцев обязательно проха­живался по ковровой дорожке.

И уже к вечеру Гай установил непрелож­ный факт: Эрна и Моссе связаны одной ве­ревочкой. Трижды Моссе покидал отель, и трижды покидала его Эрна. Моссе посетил контору «Импэкс», почтамт и синагогу. У конторы и синагоги Эрна, следовавшая за ним незаметно, останавливалась ждать на улице, а в почтамт даже зашла. Гай отме­тил, что к аксессуарам ее скромного темно­го костюма добавилась непропорционально большая и тяжелая на вид сумка. В такой вполне мог уместиться и крупнокалибер­ный револьвер дальнего боя. Сумочка за­метно оттягивала ей руку. Тому, кто ви­дел эту дамочку воздушно двигавшейся по коридору «Карлтона» в элегантном сером костюме и белой шляпе, обязательно бро­силась бы в глаза разительная перемена: она сделалась вдруг быстрой и решитель­ной.

Визит Моссе в «Импэкс» был довольно продолжительным, и Гаю не терпелось уз­нать, о чем там шел разговор. Поэтому, проводив после синагоги Моссе и Эрну в отель и убедившись, что сегодня, за позд­ним временем, больше ничего существен­ного ждать не приходится, он отправился в «Палас», где условился встретиться с Ру­бинштейном.

Он весь день не ел и потому заказал плотный ужин, а затем уже повернулся к Рубинштейну:

— Ну?

— Вы хорошо сидите на стуле? — по сво­ей всегдашней манере вопросом на вопрос отвечал старик.

— Ну, ну, не тяните.

— Герр Моссе, хотя я-то знаю, что это совсем не герр Моссе, — он не такой уж проходимец, как вы, может быть, себе ду­маете... Он почище!

— Короче можно?

Но Рубинштейн не спешил. С видом гур­мана, которому в еврейском ресторане на Калверстраат подали петушиную печенку, жаренную в духовой печи на бумаге и при­правленную нудлями, посыпанными кори­цей и тмином, он смаковал предстоящее удовольствие. И только полностью насла­дившись, приступил к делу:

— Герр Моссе интересуется достать гол­ландский заграничный паспорт.

У Гая даже уши заложило — несколько секунд он не слышал оркестра.

— Что вы ему сказали?

— Что я могу сказать? Вы помните, что я сказал вам, когда вы попросили достать жетон гестапо: нужны деньги, много денег.

— Это все? Он ведь торчал в конторе битый час...

— Еще он спрашивал, могу ли я поло­жить деньги в банк на имя какого-то одно­го человека.

— Ну?

— Я ему сказал: какая мне разница?

— И до чего же вы договорились?

— Придет завтра в девять...

— А вы действительно можете достать паспорт?

— Я? Нет... Деньги — могут.

Гай и не хотел, а улыбнулся:

— С вами пообщаешься — жить нау­чишься.

— Ого-го! — Рубинштейн был явно поль­щен.

— А много надо денег? — спросил Гай.

— Вы говорите так, как будто в кошелек надо лезть вам, а не ему.

— Но все-таки: сколько?

— Этого я не знаю, но это легко узнать.

— А с чего вы взяли, что он не Моссе?

— Когда этот мальчик шлялся тут по го­роду, его встретила одна моя знакомая — она работает посудомойкой в столовой. Удрала из Берлина еще три года назад. Она знает этого Клауса Лёльке, как я вас.

— Придется доставать паспорт.

— А кто говорит, что не придется?

Из ресторана, взяв такси, Гай отвез Ру­бинштейна не к нему домой, а на квар­тиру к его хорошим знакомым, жившим в Амстердаме с незапамятных времен, ко­торые, как сказал Рубинштейн, знали здесь всех, кроме кладбищенских сторожей, и которых тоже знали все, кроме налоговых инспекторов.

А утром, ровно в девять, Рубинштейн встречал в конторе дорогого, уважаемого клиента — Абрама Моссе.

Поговорив о преимуществах берлинской погоды перед амстердамской, они пере­шли к сути.

— Как насчет паспорта? — смахивая со стола несуществующие пылинки, как бы между прочим поинтересовался клиент.

— Можно. Тысяча долларов.

Клиент кивнул головой.

— А как скоро?

— Три дня.

— Что от меня еще требуется?

— Фотокарточка и ваш паспорт.

Клиент вынул из кармана немецкий пас­порт на имя Абрама Моссе, порылся в портмоне, извлек фотокарточку, положил то и другое на стол. Рубинштейн спрятал паспорт и карточку в свой карман и выжи­дающе взглянул на клиента. Тот понял и от­считал из толстой пачки, лежавшей в порт­моне, десять стодолларовых купюр.

— Может быть, вы хотите взять другую фамилию? — осведомился предупреди­тельный вице-директор, приняв и пересчи­тав деньги.

Клиент подумал и сказал: