Избранная проза

Сейчас, по прошествии времени, я, конечно, допускаю, что в тот момент был упущен последний шанс предотвратить катастрофу. Если бы тот великан был чуть более грозным! Может, тогда бы я действительно очнулся и не отказался бы от мысли уехать оттуда.

Но об отъезде уже не могло быть и речи. Чем ближе я подходил к этой Гундель, тем яснее становился мне мой план. Едва за занавеской раздался телефонный звонок, я уже принял решение. Я уже знал, что мне сделать, чтобы выделиться из ряда покупателей помидор, чтобы предстать перед ней Крамбахом, которого она уже ни с кем не спутает. С этой минуты я стал терпеливее. Да, я занялся тем, чего давно уже не делал, — я про себя репетировал сближение.

Наконец настал мой черед. Гундель одарила меня той же улыбкой, что и всех остальных. Я улыбнулся в ответ. Ведь я уже знал, как быстро все изменится! Когда она еще раз спросила, чего же я хочу, когда улыбка ее, казалось, вот-вот исчезнет, в этот миг наивного удивления я потянулся к ней через прилавок. Подчиняясь извечному закону, согласно которому к губам, готовым сообщить какой-то секрет, обязательно склоняется чье-то ухо, она склонилась ко мне.

— Мне ничего не нужно, — прошептал я, — ни сахару, ни соли. Мне нужно только позвонить.

Она высоко вскинула голову и тем самым выполнила еще один пункт программы. Но то, что случилось потом, было уже вне плана. Этот отстраняющий жест, вспыхнувшее пламенем лицо, этот невнятный лепет… В результате я понял только одно: она ни за какие блага мира не хочет пустить меня за занавеску, к телефону. Она даже заговорила об инструкции, и хотя это слово абсолютно не вязалось с нею, она его все-таки произнесла. А я был так глуп, что решил, будто она приняла мою игру и все эти ее кислые мины не более чем особые изыски, на которые она со своей стороны идет ради продолжения комедии. Мне следовало проявить себя мужчиной, который плюет на все правила, дабы достигнуть успеха.

И я сделал этот роковой шаг, прошел за прилавок и откинул занавеску.

То, что за этим последовало, случилось в мгновение ока и с той бессвязной одновременностью событий, которая так типична для состояния испуга. Последовательность этих событий очень трудно воссоздать словами. В углу между деревянной решеткой и стеной кто-то зашевелился. Чья-то рука схватилась за решетку, и тем самым этот человек выиграл время и место, чтобы разбежаться и выскочить через окно — это был почти идеальный прыжок согнувшись. И тут же снаружи донесся глухой звук падения, а в магазине зазвенели бутылки в ящиках.

Один человек молча, тяжело бежал по лабиринту между высоченными штабелями бетонных плит. Другой застыл на месте, успев только крикнуть:

— Понго!

Этим последним был я. Трудно поверить.

Испуг и стыд долго еще не давали мне сдвинуться с места. Так вот куда забился мальчуган! А я очертя голову ворвался в его укрытие и обратил его в бегство. Что толку оправдываться, если неведение влечет за собой такие последствия?

Дрожа от злости на собственную глупость, я наконец обернулся. Девушка задернула занавеску и подошла ко мне.

— Только не выдавайте меня! — в страшном смущении проговорила она.

— Но…

— Он боится идти домой. Но где-то ему ведь надо поесть.

— Ну конечно, я…

— Может, это неправильно, но ведь есть-то человеку надо.

— Да все правильно, все! Просто я вел себя как дурак! Забудьте об этом!

Девушка смотрела на меня с удивлением. Тогда я не понял значения этого взгляда. Я думал, она смущена моими самобичеваниями. Позднее мне суждено было узнать, что ее удивление вызвано было моей несообразительностью. В конце концов, всему, абсолютно всему, что было связано с Понго, невозможно дать верное объяснение.

Для объяснений между тем времени уже не оставалось. Покупатели начали возмущаться. Гундель указала мне на телефон:

— Теперь можете звонить.

— О, — выдохнул я, больше всего желавший беззвучно и незаметно ретироваться. Но когда я вышел из-за занавески, меня встретило враждебное молчание очереди. Я не мог сообразить, какой смиренный жест был бы сейчас уместен. И мне пришлось пройти сквозь строй этих враждебных взглядов. И только на улице я осмелился вздохнуть как следует. Но и свежий воздух не облегчил моего позора. Я пронес его с собой по территории стройки до леса и потом дальше, в мертвую деревню. Там я долго стоял перед развалинами крестьянского дома. Я бы с радостью объявил это символом моего сиюминутного душевного состояния. Однако давно выработанное недоверие к чересчур высоким проявлениям чувств удержало меня от такого сравнения. А вот впечатление от встречи с девушкой осталось неизгладимым. Я жаждал во что бы то ни стало доказать ей, каков я на самом деле. Но это означало, что однажды принятое решение необходимо осуществить.

11

На полдороге к церкви я столкнулся с Недо. Все еще занятый только собою, я не усмотрел ничего достойного удивления во встрече с этим человеком, так бурно вдохновлявшимся легкой добычей. Мы столкнулись среди тесаных камней бывшего общинного дома, школы и гостиницы. Над нами возвышалась старая церковь. Там, где штукатурка осыпалась, обнажились еще крепкая каменная кладка и кирпичи такого размера, каких ныне не бывает. Тут как ни размахивай ломом, вряд ли добудешь что-нибудь пригодное к использованию. Но Недо плевать на это хотел. Он шел за мной по пятам, и только когда он заговорил о бесспорно отличной погоде, избегая, впрочем, приятельского «ты», которое вчера вечером так легко срывалось с его языка, итак, только после этого весьма обстоятельного вступления до меня вдруг стало доходить, что он чего-то от меня хочет.

Ну что ж, я был готов почти на все.

Между тем надо было суметь воспротивиться задуманному мероприятию, если оно уж слишком далеко зайдет. Недо в привычной манере, как бы мимоходом, сказал:

— Да тут пустяк, плевое дело.

Пожав плечами, я последовал за ним во двор бывшей гостиницы. Широкая дверь в залу стояла настежь. Приходилось только сожалеть, что пропадет такой первоклассный паркет. Но тут же в полутьме я увидел рояль. С ним-то и была связана деловитость Недо. Рояль стоял в глубине сцены за горами стульев, скрытый в том сумраке, что в конце концов всегда окутывает забытые человеком вещи. И Недо вознамерился избавить рояль от такой участи. А я должен был ему помочь. Я открыл крышку и тронул клавиши. Зал мгновенно заполнился меланхолическими звуками. Я увидел танцующие пары, мечтательные глаза, потные лбы, качающиеся фонарики и бумажные гирлянды…

— Прощааай, — с удовольствием протянул Недо в такт, — прощааай, прощаай!

Потом мы взялись за дело. Рояль был тяжеленный, и мы могли лишь толкать его по полу. Всякий раз, как мы меняли направление, приходилось переводить дух. Перед тем как приподнять его, мы набрали полные легкие воздуха. Несмотря на свое рвение, я ни на секунду не переставал думать, что же Недо подразумевал под словами «плевое дело». Очевидно, подобная недооценка была своего рода ритуалом на такой дешевой и нелегальной охоте.

Наконец, рояль стоял у рампы. Недо не позволил себе ни малейшего роздыха. Насвистывая что-то себе под нос, он оперся о рояль руками и перемахнул через него на пол.

Моя попытка сыграть «блошиный вальс» закончилась плачевно — звуки рояля заглушили громовые выхлопы трелевочного трактора. Этот непочтительный человек ввел трактор через широкие двери прямо в зал. Он так ловко подвел под рояль стальные зубья, что потребовался всего лишь легкий толчок, чтобы рояль мягко взмыл в пронизанный мелкими песчинками воздух. С помощью гидравлики удерживая груз на весу, Недо дал задний ход, развернулся и двинулся к дверям. Опять треск выхлопов, опять синие клубы дыма от плохо сгорающего дизельного топлива, потом шум опять уступил место тишине, в которой уже не мог прозвучать ни один мелодичный звук.

Я попробовал избавиться от своей задумчивости с не меньшим шиком, чем Недо. Но мой прыжок на паркет не удался. Я потер ушибленную руку и заковылял к выходу. Недо поставил рояль под уже готовым распуститься каштаном.

— Завтра у меня будет прицеп. А до тех пор, надо думать, дождя не будет.

— Похоже, не будет.

Он опять залез на сиденье трактора, приложил руку к козырьку кепки и крикнул:

— Фирма благодарит вас!

И тут же снова перешел на «ты».

— Я с тобой еще увижусь? Сегодня вечером на хуторе? За мной не заржавеет, попьем пивка!

Я чувствовал себя польщенным и тоже помахал на прощание. Он выехал со двора, оставив после себя запах добросовестно проделанной работы.

И хотя я не отважился еще раз поднять крышку рояля, меня все-таки переполняло какое-то ощущение спокойного веселья. Чем была вызвана подобная смена настроения, я не мог бы объяснить. Ведь даже если мыслить категориями Недо, дело-то было не совсем чистое. Кому же по праву принадлежал этот рояль? Потребительской кооперации, в ведении которой раньше была гостиница? Шахтоуправлению, которому досталось все брошенное имущество? Или все-таки тому, кто достаточно находчив и с помощью хитрости, ловкости и минимального напряжения присвоил его? Мои симпатии, однако, были на стороне Недо, хоть я и понимал, что от его манеры подходить к проблемам этого мира следует как можно скорее избавляться…

Так или иначе, но я, странным образом утешившись, стал искать дорогу назад, к хутору. В чьем-то заброшенном саду пышно цвело персиковое дерево. Я и этот факт воспринял как призыв к действию.

12

Внезапно прорвавшаяся активность всегда не лишена известного бесстыдства. Так я попытался нахально вселиться к Краутцу. Я занял бывшую спальню, снял зеркало с туалетного столика. В конце концов, когда пишешь, незачем все время на себя пялиться. Кроме того, я отодвинул мебель от окна, чтобы не загораживала свет. Пуфик показался мне слишком мягким и слишком женственным для моих предполагаемых занятий. Поэтому я принес себе из кухни вполне спартанский деревянный стул. Теперь мне оставалось только ждать, но вовсе не того, что скажет Краутц на это мое водворение. Он проявил себя вполне подходящим человеком. Почему бы он не мог пригодиться и для моих целей?

Мои цели. Даже сейчас, под впечатлением их трагических последствий, я не мог вспоминать о них без улыбки. Быть может, это улыбка в извинение, ибо никогда пишущий не бывает так безвинен, как перед написанием первой строки. Тут сердце его бьется сильно и чисто и его стремление сей же час сказать человечеству что-то очень важное подкреплено искренним убеждением, что он сможет это сделать.

Да, читатель все прочел правильно: я, сотрудник литчасти Крамбах, хотел писать. Хотел написать пьесу. От Краутца, как я уже понял, ничего не дождешься. Я надеялся, что он станет моим советчиком, но ни в коем случае не хотел впасть в его такие гладкие, лишенные всякого драматизма, все раскладывающие по полочкам разъяснения. Мои намерения вполне совпадали и с моим заданием, ибо Лоренцу нужен только безусловный успех. Кроме того, я далеко не первый сотрудник литчасти, пробующий себя в драматургии. Следовательно, в этом моем внезапном решении не было ничего необычного.

Необычное заключалось лишь в том, что у меня не было никакой идеи. Разве что смутные представления о некоторых персонажах. И место действия тоже не вызывало сомнений. Все, происшедшее со мной за полтора дня в деревне Каупен и на хуторе, ввиду особых обстоятельств представлялось мне настолько далеким от банальной повседневности и драматически насыщенным, что просто просилось на сцену. Иными словами: сама жизнь становится драмой. Вот, к примеру, девушка целыми днями работает на каком-то предприятии современной тяжелой индустрии и из вечера в вечер возвращается в страшную идиллию покинутой деревни. А вот высохший старик, который усердно настаивает на своих правах, и одно из этих прав — чтобы ему прислуживала женщина. А вот натерпевшаяся страху баба, которая попадает в рабство к калеке, а ее собственная плоть и кровь, ее сын, спасается бегством от ее жестокости; мальчик ищет укрытия в мрачном уюте землянки. А вот человек, который хочет все понять и все простить, только его никто не понимает и никто ему ничего не простит. Один заглушает трагизм последнего прощания громом праздничных фанфар и фейерверком, а другой хитро и невозмутимо обтяпывает свои делишки там, где остальные только испуганно разевают рты.

Где еще, на какой среднеевропейской почве встретишь подобные коллизии? Где, в какой деревне встретишь более яркие противоречия? Где на таком малом клочке земли встретишь столько странных и странно живущих людей? Можно судить об этом как угодно, но мне все это было на руку. Лоренц, правда, сломает очередной стул, поскольку я ни за что не соглашусь смягчить серьезность событий. У меня все будет выдержано в трагических тонах. Впрочем, не исключаются и любовные эпизоды. А в целом все получится кисло-сладким, как в жизни. И пронизано будет всепроникающей силой убеждения. А это, ей-богу, сто́ит стула, подумал я. Что же касается общей идеи, то я наивно верил, что она возникнет, едва я возьмусь за работу.

Итак, оставалось лишь взяться за нее.

Я положил стопку белоснежной бумаги на «письменный» стол, проверил свою шариковую ручку и решил, что сяду за стол, как только родится первая мысль. Чтобы облегчить эти роды, я храбро и неустанно вышагивал от кровати к стене и обратно. При этом в голову мне лезли всяческие посторонние мелочи: например, в связи с моими торжественными приготовлениями возникла весьма расхолаживающая мысль о том, что, перед тем как сесть писать театральные программки и аннотации, я всегда тоже разгуливаю по комнате, а результаты, скажем прямо, оставляют желать лучшего. Или опасение, что второй шаг придумается раньше первого. Еще почти не зная этих людей, я уже освобождался от их реальных образов, чтобы создать искусственные. Я не хотел присоединяться к той категории авторов, у кого идеи рождаются в соответствии с политическими или экономическими требованиями сегодняшнего дня, а потом они уж подгоняют персонажи по меркам этой «идеи». Нет, моя пьеса должна быть настоящей, настоящей в том смысле, что ее конфликты будут порождены поступками действительно существующих живых людей. Поэтому я поклялся себе, что окончательный выбор основной темы сделаю не раньше, чем она сама настигнет меня в настоящей, а не выдуманной жизни.

Вероятно, надо было напрямик спросить кого-нибудь из хуторян, почему он остается здесь, спросить хотя бы затем, чтобы выяснить, что же тут, собственно, было. В конце концов, решения принятые, но отложенные имеют тенденцию только ухудшать положение. Можно в связи с этим вспомнить, например, пропущенный визит к зубному врачу. С другой стороны, меня немного пугал мой собственный темперамент. Я не верил, что у меня хватит духу в спокойной, так сказать, репортерской манере расспрашивать эту Густу. И что мог бы мне ответить Йозеф? И что захотел бы ответить старый холостяк Бруно? Если не принимать в расчет Краутца, который умел много наговорить, ничего не сказав, то оставались только Гундель и Понго.

Приходится признать, что перспективы были безотрадные. Но человеку по фамилии Крамбах, который все-таки сел за стол и стал исписывать листки именами Гундель и Понго, они все еще представлялись достаточно радужными. Серьезный разговор с Гундель принесет только удовольствие, эта девушка, если уж на то пошло, вовсе не дура. А что касается Понго, то необходимо завоевать его доверие. Надо поговорить с ним с глазу на глаз, но прежде внушить ему, что ни его самого, ни его убежище я никому не выдам. Без человеческого участия и помощи мальчишке не обойтись. И ему надо помочь. Я вовсе не собирался подменять собою школьную администрацию, разыгрывать из себя стража порядка. У меня была другая роль. Я ведь отвечал только перед театральной публикой, а не перед этой помешанной на методических пособиях директрисой.

О, как мне было хорошо в эти минуты. Меня переполняла уверенность, уверенность начала, а злая судьба уже подготовила конец этой истории — напрасный приезд полицейских и «скорой помощи». То ли бессознательно, а скорее от ложной самоуверенности, я вдруг сказал правду, когда внезапно за моей спиной возник Краутц. Заметив учиненную мною перестановку и разложенную на столе в ожидании приступа вдохновения бумагу, он спросил:

— Ну, и как дела?

— Уже втянулся, — ответил я.

— Вот как, — сказал он спокойно, — ну если так, то пойдемте-ка поедим. Или вы что-нибудь купили?

Кровь бросилась мне в голову; вот опять приходится лепетать какие-то извинения.

Краутц облегчил мое положение. Он снял напряжение, разрядив всю сцену своей иронией:

— Это бывает, когда занимаешься искусством.

Он выглянул в окно. Гундель на своем велосипеде как раз подъезжала к хутору, Краутц поднял гардину и смотрел ей вслед, словно только для него одного была поставлена эта мизансцена — появление девушки. Столь откровенный интерес показался мне неуместным. Если тут кто-то имел право наблюдать выход героини, так это именно я.

— Ладно, ладно, — сказал Краутц, когда я задернул гардину. — Пошли в пивную есть яичницу с ветчиной.

— И с пивом, — добавил я примирительно.

И только по дороге возле запущенной живой изгороди я вспомнил, что условился с Недо.

13

Все мои намерения потерпели крах из-за одного этого голоса. Я хотел тихонько сесть в углу, выпить за едой стаканчик пива, не спешить, сохранить достоинство и остаться просто холодным наблюдателем. Но едва дверь пивной закрылась за мною, как меня настиг этот голос. Мгновенно на меня обрушился водопад язвительных разоблачений, полных восторженной агрессивности и бесстыдных намеков. Я инстинктивно хотел отступить, но тут чья-то рука обхватила Краутца за плечи, дотянулась до моей бороды и потянула меня к стойке, туда, где резко пахло женским потом.

— Ииии! — взвизгнул тот же голос, — кто это к нам пришел? Макс, что это за гости у тебя, новые, что ли? Этого я еще не знаю, хотя знаю всех, блондинов и брюнетов, брюнетов особенно, потому как меня к ним тянет. Слушай, чернявенький, ты мне нравишься, ну подойди поближе, сюда, сюда, к свету! Макс, зажги свет, мне охота рассмотреть как следует этого мужичка! Какие у него волосы!

Сегодня я мог бы поклясться, что уже один этот голос почти парализовал меня. Бойкость моя опять обернулась изнеможением, а ее смелая атака не лишена была известного отчаяния. Я был абсолютно беззащитен, так как опасался, что любой оборонительный жест может привести к катастрофе. Какой еще женщине удавалось щекотать мне бороду?!

Она же щекотала, что называется, от души, продолжая обращаться с речами ко мне и ко всему свету:

— Он еще ломается, вы только поглядите, как он ломается. Ты, чернявенький, не должен ломаться, с Китти не ломаются. Китти таких мужиков терпеть не может. Макс, скажи ему, что я таких на дух не терплю. А лучше налей-ка ему стопочку шнапса, Макс, ему это полезно будет, а еще лучше налей две, я тоже хочу выпить. Только не сивухи, слышишь, Макс? Больше ты меня, Макс, не проведешь, как в прошлый раз. Помнишь, Макс, ты мне пообещал брюнетика. И что было? Седина, сплошная седина! Но тсс! Твоя старуха, Макс! Или она так и так все знает? Конечно, она все знает, твоя жена, даже знает, от кого Густа сынка прижила? А, Макс? Ну, наливай же, я пить хочу. Мы пить хотим. Твое здоровье, чернявенький!

Пока она к нему обращалась, я видел все его манипуляции. Но он сразу исчез из моего поля зрения, как только она схватила меня за ремень. Было просто невозможно оторвать взгляд от этого большого пухлого рта, полного желтых от никотина зубов. Не удалось мне и отказаться от предложения выпить. Последовав ее примеру, я опрокинул в глотку жгучий напиток.

— Ииии! — опять закричала женщина, — вы только гляньте, как он умеет пить! Хочешь еще, чернявенький? Ясное дело, что ж нам, на одну ногу хромать, что ли? Ха-ха-ха! Макс, наливай, я сразу плачу, я сегодня при деньгах, у меня много денег, чернявенький, это не аванс, не думай, нет, тут все разом, за целый месяц. Целый месяц я на коленках ползала. Как ты думаешь, легко возить грязь, там, где я убираюсь? А какая там грязь — с ума сойти, они все со стройки приходят! Ты только глянь на мои коленки! Да не стесняйся ты, это всего лишь коленки. Я, конечно, могу и что другое показать. А ты, Клаушке, тоже спокойно можешь посмотреть! Это ведь твои товарищи грязь на ногах таскают, а я убирай! Что, не нравится?! Ох, если бы ты знал, как мне все не нравится!

Можно считать, что я все же сквитался с Клаушке. Он сидел за одним из столиков в густом табачном дыму и точными движениями выравнивал в аккуратный параллелепипед стопку брошюр. Вероятно, ему стоило чудовищного напряжения не поддаться на провокацию. При этом его территория оставалась, так сказать, суверенной, тогда как я по-прежнему находился во власти этой наглой руки и голоса.

— Твое здоровье! — орала женщина. — Да пей же, чернявенький, не бойся, я тебя не съем, или разве что с горя, но не на людях, нет, чернявенький, у меня тоже есть гордость, даже когда я задираю юбку. Они все хотят, чтоб я показала, что у меня есть, ну что ж, возьму и покажу, верно, Недо? А что тебе тут, вообще-то, надо? Или ждешь чего? Да у тебя уже глаза на лоб лезут! Я знаю, тебе ой как охота утречком кой-чего порассказать, мозги запудрить твоим ребятам: эта Китти, мол, опять вчера разошлась, а у ней есть чего показать. А потом будете хлопать себя по ляжкам и воображать, что хлопаете по совсем другим местам, да не себя, а меня. Эх вы, козлы! Отправляйся-ка ты домой, Недо, вот что я тебе скажу, у тебя там есть кровать и молодая бабенка, и дела тебе там хватит, а тут ты со своей рыжей шевелюрой никаких шансов не имеешь, я уж буду со своим чернявеньким. Верно, чернявенький? Твое здоровье!

Во время этого монолога из полутьмы, царившей вокруг его излюбленного столика, появился Недо. Он восторженно скалил зубы. Его похотливое лицо подплывало к нам, оно было застывшим, как маска, и в сумерках постепенно превращалось в медленно блекнущее красноватое пятно. Это его преображение мне не удалось проследить до конца, так как голос и рука угнетали меня уже в равной мере, а к этому добавилось еще и колено, удивительно нахальное и завлекательное, оно настойчиво терлось о мое колено, так что мне казалось, будто там только голая кожа, и это парализовало меня, заставляя тянуться к рюмке. Китти приветствовала это воплем восторга. Она требовала, чтобы хозяин наливал снова и снова, с наслаждением ругала Краутца, который, тихо понурив голову и сгорбившись, сидел на своем месте, она ругала его чуть ли не с нежностью, кричала: «Учитель! У тебя в штанах пусто!» Потом пронзительно стала звать Йозефа, который откуда ни возьмись вдруг появился рядом со мной у стойки и, открыв рот, слушал то, что женщина с презрением на него выплескивала. А я все никак не мог избавиться от назойливого колена, оно терлось о меня, толкалось, вгоняло меня в пот, еще никогда в жизни я так не терял самообладания. И то, что я хотел испробовать, как последнюю попытку избавления — кивнул хозяину, чтобы он налил снова, на сей раз за мой счет, только усугубило сладкую пытку, ибо Китти и это истолковала как признак моего перед ней преклонения.

— Ха! — воскликнула она. — Вы только гляньте! Он меня угощает шнапсом, чернявый пес, не жадничает и пьет с Китти, а я ему еще ничего не обещала. Вот, сразу видно, хорошее воспитание, берите с него пример, мужики, вот это порядочность: угощать бабу шнапсом без всякой задней мысли — это номер что надо! Но где вам это понять, вам всем только давай, давай…

Она бы и в третий раз наверняка произнесла слово «давай», если бы ее не перебили. Человек, сидевший в углу, был либо так опрометчив, либо же так наивен, что со стоном закашлялся. Этот простодушно-мстительный, так сказать, гигиенический акт был мгновенно расценен Китти как возражение. Оторвав свое колено от моего, она повернулась к старику. До сих пор он неподвижно и незаметно сидел за круглым столом.

— А-ааа! Господин Кречмар! — воскликнула Китти и даже попыталась выражаться поизящнее. — Смотрите-ка! Если уж разговор зашел про порядочность, он тут как тут. Он в этом деле разбирается. Он очень порядочно вогнал в гроб свою жену, когда она уже ни на что не годилась. И очень порядочно распродал свое хозяйство, пока у него не забрали все в кооператив. Четыре лошадки, двадцать коров и землю. Только дом себе оставил. Отличный дом. И сад, все честь по чести. Не чета моей развалюхе. А знаете, господин Кречмар, что там раньше было? Богадельня. Но я-то свой дом могу сохранить, потому как он случайно находится в Пульквитце. А ваш находится здесь, и сохранить его вам не удастся. Тут будет шахта, и ваш дом — тю-тю! Что, непорядочно, господин Кречмар? Только уж тут ничего не попишешь. Совсем ничего. Теперь вот и вас приперло к стенке. Не век же только на нас шишкам сыпаться. И как ни кричи, как ни вертись, никуда не денешься. Или вы все еще ждете, что побольше заплатят, так сказать, порядочно? Но только вы зря ждете. Уж он об этом позаботился.

Она вызывающе смотрела на Клаушке. Тот не ожидал атаки и так резко поднялся из-за стола, что полы его кожанки разлетелись, слегка испортив впечатление, будто он решительно принял бой. Китти не выказала ни малейшего испуга. Она выпрямила свои ноги с крутыми икрами, подбоченилась левой рукой и грудью двинулась на противника. Я еще не мог стронуться с места, но все же в голове у меня настолько прояснилось, что я заметил, как менялось выражение лица у старика. Сперва он слушал Китти сдержанно, потом задумчиво, а под конец даже с некоторым удовольствием. Вероятно, он был единственный, кто не поддался общему замешательству. Все остальные, как и я, были загипнотизированными жертвами этого беспощадного голоса, обреченными на дальнейшую расплату. Даже Клаушке запахнул свою кожанку и сел на место. Вероятно, ему почудилось, что любое движение только туже затягивает петлю. Китти не ведала ни сомнений, ни жалости.

На театре в страстном диалоге всегда есть момент, за которым может последовать только убийство или драка не на жизнь, а на смерть. Но пьеса продолжается, персонажи еще нужны.

Неискушенный автор пытается уйти от этой дилеммы, как впрочем, и от жизни и от искусства, заставляя актеров истерически хохотать или швырять что-нибудь на пол. Искушенный же автор использует более тонкие ходы, у него в такие минуты звонит телефон или открывается дверь. Прежде всего, этот последний вариант дает действию новый толчок, ибо сквозь открывшуюся дверь, как правило, появляется новый персонаж, а новый персонаж сулит новый поворот событий.

Именно так и разрешилась сцена в пивной на хуторе под Каупеном. Открылась дверь, и вошла Гундель. Поначалу мне почудилось, что все это происходит в театре, так как девушка вела себя в высшей степени сценично. Она вошла с непринужденностью полного неведения, смутилась, почувствовав, что невольно вторглась в круг заговорщиков, и лишь когда она с поразительной быстротой вновь обрела былую непринужденность, когда поздоровалась со всеми не слишком тихо, не слишком громко, когда не слишком быстро и не слишком медленно пробежала по сцене, не выставляя напоказ две туго набитые сетки с покупками, а лишь беззаботно помахивая ими, и скрылась за кухонной дверью, — только тогда мне уяснилось, что это не театр, а реальность и что жизнь пользуется иными средствами, нежели театр, когда следует разрядить обстановку.

И в самом деле: у Клаушке вырвался громкий, давно уже подавляемый вздох. Недо отхлебнул большой глоток пива. Краутц поднял голову. Йозеф переступил с ноги на ногу, а хозяин подставил кружки под булькающую струю воды. Мне удалось наконец оторваться от стойки. Я сел, укрывшись за широкой спиной Недо, в изнеможении вытер лоб и прислушался к доносившимся сквозь неплотно прикрытую кухонную дверь спокойным женским голосам. Там говорили о достоинствах нового сорта сыра. Слава богу, я вновь вернулся к жизни.

Одна лишь Китти готова была продолжать свою роль. Вероятно, только в этой единственной роли ее и слушали. Сейчас на нее уже никто не обращал внимания. Она молчала, сперва удивленно, а потом с явной горечью наблюдая за нашим преображением. Я даже смог бесстрашно глянуть ей в лицо, на котором в сети морщинок у глаз и в уголках рта залегли глубокие тени. Наконец она резко и решительно повернулась к стойке. Выпила остаток шнапса из моей рюмки с таким видом, словно готовилась к новой атаке. Но вдруг схватилась рукой за горло, ее качнуло, затем она твердо поставила рюмку на жестяную стойку и повернулась к двери, так что юбка взлетела. Переступая через порог, в темные сени, она вновь пошатнулась.

Недо разочарованно засопел. Йозеф аккуратно снял рюмку со стойки и, прежде чем опустить ее на поднос, посмотрел на свет. Она действительно была абсолютно пуста. Клаушке не желал больше сдерживаться ни единой секунды. Подойдя вплотную к хозяину, он потребовал:

— Не смей ее больше сюда пускать! Запрещаю, и баста!

— Она исправно платит.

— А что за разговоры она тут ведет?

Хозяин пожал плечами.

Мне показалось, что я разгадал смысл этого жеста. Это значило — да бог с ней, здесь все несут чепуху. Что ж нам тут к каждому слову придираться, когда за дверью еще и не то говорят?

Увы, я слишком поздно понял, что такого рода жесты с каждым днем, приближающим конец отпущенного срока, все чаще стали здесь заменять без обиняков высказанный протест. И это привело к самым странным недоразумениям, это привело к катастрофе. Клаушке мог предвидеть последствия. И, очень недовольный жестом хозяина, он заговорил уже без обиняков.

— Хорошо, — сказал он, — в таком случае будем считать, что у нас здесь собрание. Объявляю повестку дня. Первое: окончательный срок переселения оставшихся жителей хутора. Второе: меры по задержанию сына Густы в целях исполнения закона о всеобщем школьном образовании. Третье: разное. Посторонние не допускаются.

Это было вполне ясно. И столь же недвусмысленной была реакция за круглым столом. Старик Кречмар очень непочтительно кряхтел во время этой в приказном тоне произносимой речи. Он встал, высоко подняв голову, и не спеша, но достаточно демонстративно покинул залу.

У Клаушке при виде этой сцены вздулась жила на лбу.

— Ну что ж, иди! — крикнул он в сторону уже закрывшейся двери. — Иди! А от постановления все равно не уйдешь!

Почти неоспоримая истина, как в театре, ничего не скажешь. Но сейчас она показалась мне вполне уместной. В эту минуту я был готов признать усилия Клаушке справедливыми, я позабыл, что принадлежу к посторонним, которые не допускаются. Об этом мне напомнил Недо.

— Выпей! — сказал он. — Я угощаю, по одной — и смываемся.

— Ты можешь остаться, — проговорил Клаушке. А затем опять последовал жест, свидетельствующий о том, что решение, хоть и наскоро принятое, было все же хорошо продуманным, — он вздернул свой заросший подбородок.

Я действительно выпил, но остался сидеть. Я хотел все-таки это увидеть. И потом, я ведь еще ничего не ел. И вообще пока что это просто пивная, для всех.

Так же считала и Китти. Она вдруг опять возникла на пороге. Бледная, но с каким-то вяло-решительным выражением лица. Клаушке побагровел.

— Вон, — прохрипел он, — вон отсюда, я говорю! Здесь закрытое мероприятие!