Избранная проза

— И как это бывает, — продолжал он, — с какого-то момента она перестала считать правильным то, что я делал.

Он остановился, словно хотел поразмыслить над словами «с какого-то момента».

— Потом наша школа стала центральной. Девять учителей и директор. Когда он болел, она его замещала. И настаивала, чтобы я давал нормальные уроки — нормальные в том смысле, в каком теперь это понимают. И выяснилось: у меня нет никакой методики, ни один материал я не довожу до конца и путаю свои взгляды со взглядами, положенными по программе. Когда руководимый мною восьмой класс сдавал экзамены, показатели у него были самые плохие во всей округе. Ей было стыдно за меня. Она от моего имени подала заявление в заочный институт. И так как я ночи просиживал за письменным столом, то мы сочли, что будет лучше, если я стану спать на кушетке в гостиной. Меня это устраивало. Так дольше не выяснится, чем я по ночам занимаюсь. Пьесами, которых никто мне не заказывал. Я пытался овладеть секретом, как показать смешные стороны самой серьезнейшей истории. Может, вы слыхали, как когда-то крестьяне спускали собак на тех, кто вербовал в кооперативы? Было это и у нас. Достопочтенной публике тут было над чем посмеяться! С обратной почтой пришла мне квитанция. Большое спасибо, но в настоящий момент не имеем возможности… Продолжайте в том же духе! На первом экзамене я провалился, начал попивать, потом встряхнулся и следующий экзамен выдержал. Когда же я хотел вернуться в супружескую постель, выяснилось вдруг, что у меня пахнет изо рта. Вы же понимаете! Женщины так чувствительны! Короче, я стал спать отдельно. Благо места много. Детей у нас не было, а дом можно было расширить. И только я это затеял, как началось: деревня и хутор идут под снос. В Пульквитце строится новая школа в новом жилом районе. Моя жена откладывала развод, пока ее не назначили директором школы. И конечно, это оказалось слишком поздно для наших учреждений. Нам уже выделили квартиру. Центральное отопление, мусоропровод и еще масса всякой всячины.

Он замолчал. Молчал и я. А что на это скажешь. Это было хорошо продуманное объяснение. Он не требовал сочувствия. Не спешил свалить свою вину на других. Объяснение это свидетельствовало о мере преодоления всех пережитых страхов, так что оставалось только удивляться, почему этот человек так жадно пьет, так надсадно кашляет и так неистово пыхтит сигарой. Но сигара потухла. Он хотел раскурить ее вновь, и тут я увидел, как сильно дрожит у него рука.

И все же я не желал примириться с мыслью, что моя миссия потерпела провал. Я вспомнил слова, сказанные Краутцем хозяину пивной, после того как за меня было заплачено: «Это все, что я могу для него сделать».

Нет, решил я, так дешево ты от меня не отделаешься.

Я снова ожил. Хлеб и колбаса оказались мне весьма полезны, а несколько глотков кофе опять пробудили прежние желания.

— Покажите мне крепостной вал!

Он замер.

— Там теперь открытые разработки.

— Ну тогда покажите мне, где он был, пожалуйста.

Он опять закашлялся. Но быстро справился с собой и уступил:

— Пожалуйста. В конце концов мы можем пообедать в столовой на электростанции.

— Хорошо, — согласился я, — а ужин за мной.

Он повернулся к двери, и я уже не мог видеть, как он воспринял мое условие.

8

Мы шли по полю. Ослепительное апрельское солнце освещало панораму огромного карьера. В солнечном свете четко обрисовывался только дальний край карьера. То, что происходило у подошвы выработки, и, так сказать, в глубине пространства, терялось в дымке ложных сумерек над постепенно темнеющими серыми пластами породы.

Я смотрел в центр карьера, пытаясь представить себе, что должны были чувствовать жители деревни при виде этой почти неслышной, серой, неудержимо надвигающейся угрозы их родному гнезду. Но это мне не удалось, как не удалось ничего прочесть по лицу Краутца. Он равнодушно смотрел туда, куда указывал его палец.

— Вот примерно там и был крепостной вал. Впрочем, для научного исследования он был мало интересен.

Да зачем мне сдался этот вал! Мне нужен был человек! После того как я заглянул в центр карьера, а затем на глаз прикинул размеры рудничного поля, у меня возникла идея. В бессмысленных на первый взгляд отвалах, среди трубопроводов и кабельных линий, в зарослях полыни и на желтом песке пустоши — вот где надо искать следы мальчугана. Мне припомнилась малоприятная сцена перед завтраком. Жена спрашивала Краутца о Понго. Неважно, что из этого вышло, но Краутц мог послужить своего рода связующим звеном между мной и мальчишкой. Я вполне представляю себе, как, приблизясь к драматургическому трону Лоренца, с удовольствием сообщу ему об абсолютном провале своей миссии, хотя бы уже затем, чтобы положить конец этим древним и все время еще возрождающимся надеждам, будто при соответствующей организации дела кадры решают все и в искусстве. И ни в коем случае нельзя мне вернуться, всецело раскаявшись в непростительном вчерашнем провале. Итак, Понго. Я спросил о нем Краутца.

Его реакция меня разочаровала. Он вполне бесстрастно сообщил мне о среде, в которой вырос мальчик, и сказал:

— Вы, вероятно, и сами уже это знаете, известно же вам о моем разводе, что, впрочем, ничуть не удивительно, поскольку в деревне не делают тайны из чужих обстоятельств жизни. Но вернемся к Понго: трудный мальчик, ничего не скажешь, возможно даже, несколько умственно отсталый, впрочем, я не специалист. Во всяком случае слишком рослый и неуклюжий для своих одиннадцати лет, плохо читает, плохо пишет, считает, правда, несколько лучше, характер неуправляемый, стихийный и в реакциях своих мальчик не всегда адекватен. В деревне к нему уже приноровились, не насмехаются больше над ним, видно, надоело, правда, еще головами качают: мол, ну и парень, но уже смирились с мыслью, что Понго не переделаешь. Перетаскивают из класса в класс, свыклись с его стихийностью, короче говоря, вокруг него создалось что-то вроде колпака из сочувствия и полупонимания, из горького опыта и благих намерений, не слишком, правда, прочный колпак, но все же лучше, чем ничего. Конечно, весть о переселении деревни разрушила этот колпак, ведь в Пульквитце Понго ждет новая школа с новыми соучениками и учителями, иначе говоря, предстоит повторение всех прежних неприятностей, мучительное, затрудненное понимание… надо ведь признать, что если хочешь от Понго чего-нибудь добиться… А все эти насмешки, замечания классного руководителя, вся эта малоутешительная уравниловка обрушиваются обычно на самый неподходящий объект… Разница только в том, что теперь Понго стал на несколько лет старше и уже понимает, что его ждет. И он сбежал. Три недели назад. Вышел рано утром из дому, а в школу не явился. Кстати сказать, я основательно изучил эти места и теперь знаю: если кто-то захочет здесь спрятаться, его нелегко будет найти.

Я содрогнулся. Опять гладкое, исполненное всепонимания, заезженное объяснение. Кроме дрожания рук, когда он раскуривал сигару, я пока не заметил никаких внешних признаков постепенно скапливающегося в организме Краутца алкоголя. Быть может, именно в этом конкретном случае он все затруднения старался преодолеть при помощи формулировок, вытекающих из весьма прискорбных обстоятельств?

Мне между тем удалось подавить свое неудовольствие. Я демонстративно повернулся спиной к карьеру и указал рукой на сосновый лесок высотою в человеческий рост.

— Вон там он и прячется. И вы знаете, где именно.

— Хуже, — сказал Краутц, — меня даже считают его сообщником.

— А вы и вправду его сообщник?

— Вот видите, вам тоже это кажется возможным.

Он произнес это с тем же хладнокровием, с которым говорил о Понго. И я вдруг понял: вовсе не алкоголем вызваны эти бесстрастные самообвинения. Тут дело было в неприступности, выработавшейся за долгие горькие годы; причем себя он выставлял в самом суровом свете, тогда как других освещал нежным сиянием сочувствия. Это было самое настоящее «бегство вперед». Это было бегство. И слово «сообщник» могло служить ему оправданием.

Как ни странно, он тогда потребовал, чтобы я пошел вместе с ним. Едва преодолев первую полосу тесно растущих деревьев с переплетенными ветвями, мы обнаружили тропку, ведущую в глубь леса. Мы обходили кучи мусора и золы, наступали на ржавые жестянки и тащили на ногах обрывки бумаги. Постепенно тропка сужалась, сильнее становился запах хвои, длиннее — тени. Неожиданно мы вышли на чистую зеленую поляну. Краутц показал мне вход в землянку. Три ступеньки — и вот уже мы в сумрачном помещении с гладкими желтыми песчаными стенами и потолком, укрепленным деревянными штангами. Краутц осмотрел фитиль помятой керосиновой лампы, стоявшей на дощатом столе.

— Тут его опять не было, — сказал он. — Видно, сообразил, что я нашел эту нору.

— Но эта Густа, его… — я помешкал со следующим словом, — его мамаша, она-то должна знать, где он скрывается?

Краутц тщательно обследовал старую домашнюю утварь, которую сволок сюда Понго: щетку и совок, кофейную мельницу без ящичка, торшер, утюг. Учитель одну за другой ощупывал эти вещи, как слепец, который иначе не может определить, что это такое. Я больше не мог наблюдать это «бегство».

— Вчера, когда я пришел, — заговорил я, — она за ним гналась.

— Да, — отозвался Краутц так, словно речь шла о вечере в кегельбане, — с некоторых пор он даже не ночует дома.

— Но ведь эта баба его лупит! — заорал я. — Вы же сами знаете!

Он осторожно поставил на стол кувшин с отбитой ручкой.

— Мало ли что знаешь, а изменить не можешь, — ответил он и отряхнул руки.

В чем тут было дело? В звуке ли его голоса, в сумеречной тишине, царившей среди этих сырых стен, в одуряющем ли запахе одного из пластов, но только мне эти его беспомощные слова показались просто ужасными. Краутц и сам почувствовал, что они нуждаются в объяснении. Он был настоящим мужчиной.

— Могу себе представить, что вы хотите мне сейчас сказать. И вы правы. Только жестокость в этом случае самое неподходящее средство. Внимание и умение понять были бы более уместны. Разговор с глазу на глаз, без всяких упреков. Даже моя бывшая супруга это чует и верит, что я на это способен. Хоть обычно я и считаюсь ни на что не годным… И я мог бы оказать ей такую любезность, поверьте мне! Только мальчишка не желает играть в эти игры. Он ничего уже не слушает. Впрочем, это всегда было его слабым местом. Чтобы заставить его слушать, приходилось брать его голову в ладони и держать лицом к себе, иначе он обязательно скосит глаза в угол, а ты и не знаешь, слушает он тебя или нет. Он требовал бесконечного терпения. И внимания, которого учителю достало бы на добрый десяток учеников. Только, прошу вас, сохраняйте спокойствие, если придет экскаватор. Делайте вид, что вы все это одобряете, хоть бы вам было очень не по себе. Вы слыхали когда-нибудь, как ночью визжит ковшовая цепь? Нет? Ваше счастье! А что касается Густы, то она и в самом деле мало что понимает. Она родила парня и вырастила без отца. Поначалу его никто и в глаза не видел. Она не отпускала его от своей юбки. В первые дни в школе она сидела рядом с ним за партой. Посмеются ли над ним дети, поставит ли кто-то из учителей ему плохую отметку — она превращалась просто в фурию. Считая, что помогает ему, она только все портила. Сама она окончила всего три класса. Ее отец был алкоголиком. Он ее, двенадцатилетнюю, отдал в услужение одному крестьянину. Сорока семи лет. Она научилась доить коров, а главное, научилась задирать подол, еще до того как у нее начались месячные. Да, вы вот только удивляетесь. А тогда были суровые времена. Сюда все новое приходило с опозданием, а многое и по сей день осталось по-старому. И не успели люди научиться как следует обращаться друг с другом, их созвали на собрание в пивную. И дали им сроку пять лет. Чтобы могли устроиться, где кто сумеет. Мы поможем вам по мере возможности, так было сказано. Это ко всем относилось, однако для многих здесь экскаватор пришел все-таки слишком скоро…

Он умолк, вероятно, решил, что сказал все. Но я опять не поверил его объяснениям. Разве я не видел то, что видел? Этот пробный взмах прута свидетельствовал о заранее обдуманном намерении, а это пустое лицо после завершенной экзекуции — об утоленном голоде… Мне даже и вспоминать стыдно эту отвратительную картину. Во всяком случае, это была отнюдь не внезапно прорвавшаяся наружу агрессивность, которая, не ведая истинных причин, обрушивается на первый попавшийся объект. Это уж точно.

Я выпрямился и стукнулся головой о потолок. Здесь можно было стоять только согнувшись. Потирая мгновенно вскочившую шишку, я заковылял к выходу. Поляна была весьма подходящим местом для выяснения всякого рода отношений. Однако я предпочел отложить это выяснение и промолчал.

9

Мы подошли к территории электростанции со стороны карьера, чтобы миновать проходную. Ведь у меня-то не было пропуска. Два блока уже действовали. Несмотря на постоянный ветер, несущий мелкий песок, над высокими трубами, точно привязанные, висели облака дыма. Градирни и на сей раз задали мне загадку. Чем вызвано это сужение кверху, так эффектно контрастирующее с уныло-серой громоздкостью башен, производственной необходимостью или скромными эстетическими притязаниями? И как всегда, я забыл о разгадке. Этому способствовали грузовики, шедшие один за другим и все снова и снова сгонявшие нас с дороги на изрытый песок обочины. Скоро мне уже казалось, что в каждом ботинке у меня по горсти песку. Только между бараками, складами стройматериалов и остовами будущих блоков, среди этого с трудом поддерживаемого, сугубо временного порядка можно было перевести дух. И все-таки Краутц счел за благо ухватить меня за плечо, когда автокран опустил свою стрелу, чтобы положить на землю бетонную плиту. Однако такого рода забота была излишней. В конце концов, когда-то я учился на каменщика и на стройке чувствовал себя как дома. Тому, кто сейчас понимающе кивнет, я должен заявить, что понял это, только когда оставил стройку ради института. Так и теперь: я глубоко вздохнул и с удовольствием ощутил, что воздух здесь больше пахнет цементом, чем золой. Краутц искоса глядел на меня. Лицо его по-прежнему было бесстрастным, а мне бы хотелось знать, что он обо мне думает.

Столовая, похоже, была оборудована совсем недавно, однако ею пользовались так небрежно, как это принято у строителей и монтажников, которым всю неделю негде больше приткнуться, посидеть за столом. Звяканье посуды, выкрики, невнятный говор и громкие речи, вся эта сумятица не поддавалась определению. Я, как и все остальные, хлебал густой суп и не поднял глаз от тарелки, когда у окошка кассы раздался пронзительный бабий крик. Мне опять страстно захотелось курить, и я, не задумываясь, смахнул бы окурок прямо на линолеум, как все тут делали. Меня опять, как прежде, когда я наслаждался действительно заслуженным отдыхом после напряженной работы на лесах, убаюкал этот неясный шум, он не касался меня, не требовал моего участия. То, что я видел и слышал, не находило во мне никакого отклика. И уж менее всего эта женщина в бесформенном комбинезоне, одна из тех серых мышек, которые во множестве требуются для осуществления любого грандиозного проекта. Вероятно, ее принесло сюда, в столовую, вместе с бригадой плотников, здоровых плечистых парней. Так или иначе, но я заметил ее, только когда она не сразу и не решительно попыталась выбраться из толпы. За спиной Краутца она подошла к нашему столу и через его плечо заговорила, казалось бы, со мной, но на самом деле с ним.

— Господин учитель, — произнесла она очень тихо, видимо, не желая быть услышанной еще кем-то, — я хочу вас кое о чем спросить.

Краутц обернулся к ней. С явной неохотой. Он уже успел сходить за добавкой.

— Скажите, эта фрау Коблитц, Марта Коблитц, куда она переехала?

— В Губен. Зидлунгсвег, четыре.

— Спасибо.

Женщина помолчала, потом еще тише проговорила:

— Мы были школьными подругами, Марта и я, понимаете?

— Не стоит благодарности.

Он произнес эту формулу между двумя ложками супа. Женщина попятилась от нас, угодила в шумную ватагу электриков, и ее понесло к выходу. У дверей она еще раз оглянулась, словно ожидая от нас спасения.

У меня не было времени задуматься над этой встречей, потому что к нашему столу уже опять направлялся человек. Он вышел из соседнего зала. Вот его я сразу приметил. Увидев Краутца, он решительно поправил папку, зажатую под мышкой, и, несмотря на некоторую тучность, стал проворно пробираться к нам.

Вместо приветствия он похлопал Краутца по плечу:

— Тут кое-что есть для тебя.

Он швырнул папку на стол. Странно она выглядела на этой клеенке, рядом с раздавленной картофелиной. Человек смахнул картофелину рукавом видавшей виды коричневой кожаной куртки.

Краутц с сожалением отодвинул миску на край стола. Несколько кусочков мяса он приберег себе на потом. И даже не сразу сумел отвести взгляд от поблескивающего на них жира. Чтобы продлить удовольствие, несколько раз провел языком по зубам. И лишь потом с некоторой даже покорностью занялся содержимым папки. Это были фотографии на глянцевой бумаге.

— С последнего деревенского праздника, — сказал незнакомец, — для летописи.

Краутц брал фотографии кончиками пальцев, молча разглядывал и клал на стол, так, чтобы я тоже мог их видеть.

— Здорово, правда? — спросил человек в кожанке. Но, похоже, не ждал ответа.

Я видел гирлянды и флажки, знамена слева и справа от трибуны, лозунг «Социализм победит!», группу людей при галстуках, среди них был и мужчина в кожанке, я видел открытый рот оратора, лица тех, кто слушал его, их закрытые рты говорили мне о многом; я видел карусели, детишек, следящих за полетом воздушных шариков, пивные ларьки, мужчин с поднятыми кружками, бройлерные и духовой оркестр, мальчишек на широких лошадиных спинах, и где-то на заднем плане — Понго, почти незаметного на сером фоне; я видел поднятые головы с торчащими кадыками, а над ними пятна света и яркие дорожки, образуемые светящимися ракетами.

Мужчина положил свою широкую, поросшую седыми волосами руку на стопку фотографий.

— Сперва снимки праздника, — сказал он, — а напоследок — фейерверка. Так сказать, в заключение летописи.

Краутц тоскливо глянул на свою миску, но все же решился возразить:

— А я хотел в заключение наклеить снимки каждого дома в отдельности. А под ними написать фамилии последних владельцев.

— Не может быть и речи, в заключение — только фейерверк! Он нам недешево обошелся, но уж денег этих он стоил! Во всей округе никогда такого не было!

Краутц взял со стола одну из фотографий, на которой отчетливо было видно, что лишь самые маленькие ребятишки восторженно разевают рты — ах! ох! Те, что постарше, смотрели вверх не разжимая губ:

— Видишь ли, — сказал Краутц, — я думал…

— Мало ли что ты думал, — перебил его человек в кожанке, — а закончить придется фейерверком. И где ты возьмешь снимки домов?

— Некоторые у меня есть, а отдельные можно было бы заказать.

— Ни в коем случае! Чтобы все увидали битые стекла, пустые проемы и снесенные крыши! Нет, мой дорогой, снос в летопись не войдет! Нет, пока мое слово что-то значит!

Краутц придвинул к себе миску.

— Ну, если ты так считаешь…

— Я так считаю!

Мясо тем временем остыло. Краутц довольно безнадежно помешал его ложкой. Вид пожелтевшего застывшего жира подвиг его к окончательной капитуляции. Он украдкой поковырял пальцем в зубах.

Я отвернулся. Подумал: его жена права! Такие мужчины заслуживают быть брошенными. Такие хоть и в состоянии раздобыть мясо, но не способны его защитить. Достаточно только прийти первому встречному и заявить, что он хочет что-то сказать. А этот уже и палец в рот…

Теперь я разглядывал человека в кожанке. Он был не из тех жестко-благонадежных типов, каких сегодня можно встретить на определенных ступенях служебной лестницы. Кожаная куртка туго обтягивала толстый живот, и казалось, ветхие уже швы на спине вот-вот лопнут. Одно-единственное движение — и куртке конец. Но люди такого сорта не привыкли набирать в легкие много воздуха. Они дышат сдержанно, ровно, как по расписанию. Краутц, очевидно, понял, что я изучаю его собеседника. И почувствовал себя обязанным представить меня.

— Ах да, — сказал он, — вот это Крамбах. Из театра.

Человек приподнялся, смерил меня коротким безразличным взглядом и проговорил:

— Я в курсе.

Я был так ошарашен, что позабыл спросить его фамилию и должность. То и другое я выяснил уже после его ухода. Краутц перегнулся через стол и счел даже необходимым прикрыть рот рукою.

— Это был Клаушке. Бывший бургомистр Каупена. Член окружного комитета партии. Теперь работает на электростанции.

— Очень приятно, — сказал я.

Теперь настала пора удивиться Краутцу. Он опомнился и произнес примирительно:

— Да ведь его все знают. Вот в чем дело.

Я не решился искать в этом сообщении какой-то второй смысл. Оставив Краутца за столом, я вышел на свежий воздух. От склада бетонных деталей открывался широкий вид на будущий турбинный зал. В небо вонзилась стрела высоченного башенного крана. Из котлована поднимался огромный грузовик, мотор натужно ревел. Энергично стучали молотки на лесах. Звали на место действия бригадиров и инженеров. Монтажник пригонял тяжелую ферму на то самое место, которое ей определили авторы проекта и где ей предстоит пробыть ближайшие двести лет. Судя по всему, материя противилась. Другие монтажники, побросав свои рабочие места, размахивая руками, давали советы, обсуждали друг с другом похожие случаи из собственной практики и наконец, оставив продолжавшего хладнокровно работать товарища, уставились на нижний край фермы, чтобы не пропустить самый существенный момент.

Как хорошо я знал все это! Затраты и прибыли — несоизмеримы, и все же!.. Там происходило то, чего не достичь никакой инсценировкой: действительное преображение мира.

Меня могут спросить, почему это я с такими взглядами пошел работать именно в театр. В ответ я только лепетал бы что-то. Я мог бы сказать лишь о тех мгновениях, когда я верую в преображающую человека силу искусства, я подчеркиваю: верую, и эти мгновения очень нередки. Я еще находился под впечатлением той сцены с фейерверком, свидетелем которой я стал в столовой. При виде таких спектаклей можно испытать тоску по рабочему инструменту.

Я раздумывал, не заглянуть ли мне в расписание поездов. Где-нибудь в бесчисленных комнатах административного корпуса должно же висеть расписание поездов. Может, есть какой-нибудь удобный поезд во второй половине дня. Хиннерк Лоренц, конечно, встретит меня с недоверием, но ничего не сможет противопоставить моему приговору: там нечем поживиться, геноссе Лоренц.

Наконец я вспомнил, что кое-что еще должен Краутцу. Ведь даже за обед он заплатил. А я как-никак обещал ему ужин. Значит, уеду завтра, с самого утра.

Первого же водителя грузовика я спросил, где тут магазин.

10

В кое-как окрашенном помещении мигал холодный неоновый свет. У стены громоздились ящики с бутылками. За прилавком, за этой торговой рампой, стояли картонные коробки. Вместо двери вход в подсобку занавешивало — недостаточно плотно — какое-то прабабушкино покрывало. От пола все еще исходил запах клея. Где-то, похоже, горел провод. Но никто, казалось, не беспокоился, может, потому, что запах гари мешался с запахом гарцского сыра. А может, потому, что никто не собирался продавать здесь ничего, кроме пресловутого пуда соли?..

Позади меня кто-то спросил:

— Что дают?

Я был предпоследним в очереди и понятия не имел, должен ли я знать, что тут дают. Ведь за прилавком в синем халате стояла вчерашняя девушка. То самое чарующее создание со светлыми коленками, что на своем велосипеде въехало мне прямо в сердце, измученное самобичеванием. Сейчас я увидел ее вновь: волосы у нее были, конечно, светлые, но не волшебно-золотистые, как рисовалось мне. Точнее сказать, она была ближе к шатенке, только кончики волос, нимбом стоявших вокруг головы, светло засияли, когда она выпрямилась и показала покупателям свое лицо. В том, как она это сделала — сделала с легкой улыбкой, — не было ни заигрывания, ни заискивания. В этом ее движении сквозило просто удовольствие от того, что она просто стоит здесь, просто дышит. Я позабыл обо всем на свете. Она была единственным совершенством в этом бренном мире. Такая степень совершенства не отпугивает, напротив, она будит в людях желание быть к ней ближе, дотронуться до нее.

Но что значит «в людях»? Ведь не слепой же я, чтобы не видеть, как люди в очереди, в основном пожилые женщины и мужчины, стоически ждут момента, когда у них в руках наконец окажется пакет тепличных помидор или банка сардин, чтобы поскорее можно было положить их в сумку. Это только я, один только я видел девушку в чарующем свете моего восхищения, и кроме желания побыстрее очутиться у прилавка для меня ничего не существовало. Я наступил на ногу впереди стоящего и очнулся, только когда он злобно обругал меня с высоты своего роста. Это был юный бородатый великан, чьей единственной страстью, похоже, было наращивать свои габариты. Поэтому я не слишком перепугался.

И все-таки слово «очнулся» следует читать без всякого скепсиса. Каково человеку, столь благоговеющему перед слабым полом, вынырнуть из своего благоговения при виде этого гиганта? Однако его свирепое рычание меня почти не задело. Короче говоря, я втюрился, как шестнадцатилетний, я сам себя не помнил.