Избранная проза

Кречмар (ибо это был, конечно же, он) долго смотрел на нее, думая о чем-то своем, похоже, мысли его по-стариковски причудливо растекались.

— Если б хоть за отходы платили!

Женщина вздохнула, но не переменила позы.

— Или хоть кости у нас были бы из железа!

— Ты опять гулять ходил?

— Бессмысленно, — отвечал старик. — Я теперь собираюсь устроиться на кладбище.

— На каком кладбище, Бруно? На каком?

Она почти кричала, но я не верил в эту ее визгливую панику. И Недо тоже, видно, не мог отделаться от недоверия простым пожатием плеч. Он, правда, все-таки поднял плечи и опустил их только после паузы, во время которой старик закурил окурок, трижды затянулся и, в завершение программы, на редкость энергично заявил:

— По крайней мере два метра они обязаны мне предоставить. Хочешь не хочешь.

Хозяйка на секунду задумалась над этой фразой, потом медленно встала. Она уже собралась выйти, как вдруг картина переменилась. Хлопнула дверь, хозяйка застыла на месте, а Недо толкнул меня ногой:

— Густа! Теперь гляди в оба!

Я видел вошедшую как сквозь сплошную пелену. Уже знакомая мне тучная фигура, перетянутая грубыми завязками фартука. Мощные икры, большие плоские ступни. Вечно обиженное и притом самоуверенное выражение на жирном лице. Я видел эту женщину третий раз, и гораздо сильнее, чем выпитое пиво, меня приковало к месту ощущение, что я никогда уже не смогу отделаться от виденного зрелища — она со свистящим прутом в руках. Это одновременно и отталкивало и возбуждало меня. Казалось, и на хозяина ее появление странным образом подействовало. В то время как все остальные в зале сидели словно зачарованные, он деловито тер жестяную стойку, нагнулся раз, другой, третий и, нагибаясь в очередной раз, спросил, пожалуй, даже чересчур поспешно:

— В чем дело?

— Сигареты нужны, — почти презрительно сорвалось с ее губ.

Хозяин открыл стенной шкаф, порылся там и выложил на стойку пачку самых дешевых сигарет.

— Две, — сказала Густа.

— Две, — повторил хозяин. И добавил еще одну пачку.

Женщина спрятала одну пачку в карман передника, другую распечатала, зажала одну сигарету толстыми губами и сквозь зубы бросила:

— Огня!

Хозяин щелкнул зажигалкой. Она затянулась несколько раз и, ни слова больше не сказав, ушла. Хозяин опять вытащил из-под стойки свой черный гроссбух, что-то туда вписал, и лишь после того, как он спрятал гроссбух, зала опять ожила.

Только я сидел, как разбитый параличом. Недо излил свой восторг в кратком тихом ругательстве. Хозяин принес пиво, старик громко закряхтел, и хозяйка опять решительно к нему повернулась. Спектакль продолжался.

— Надо же, живут ведь такие, — проговорила хозяйка, — только небо коптят.

— Сброд! — поддержал ее старик.

— И ей еще предложили квартиру в новом доме! В новом доме, в городе! — В голосе ее опять появились визгливые нотки. — А что ей там делать, в городской-то квартире?! Другие с ног сбиваются, мучаются не знаю как, а этой, можно сказать, на блюдечке подали!

— Сброд!

Хозяин неторопливо сполоснул уже чистые кружки, потом опять нагнулся под стойку, порылся в стенном шкафу, как будто не слышал этого визгливого голоса. Мало-помалу я начал понимать, что в основном ее вопли относятся к нему.

— Трех дней не прошло, — визжала женщина, — трех дней не прошло, как ее парень выбил дверные филенки. С ним не совладать. И почему бы его в колонию не забрать? И ее бы заодно!

Старик откашлялся, словно хотел что-то сказать, но женщина уже вошла в раж:

— Нет, как их только земля носит! Когда люди начали уезжать, я все думала: скоро ли Густа отсюда уберется? Мальчишка всюду слоняется, в школу не ходит. Забрался сюда через окно, хотел стащить кока-колу. Можно сказать, у меня на глазах. Я его тряхнула как следует и говорю: чтоб я тебя тут больше не видела! И скажи своей мамаше, пусть поживее удочки сматывает. А он таращит на меня свои наглые буркалы и вдруг как даст мне по ноге. Как вам это нравится?

Она прислушалась, вероятно, ждала, что в третий раз услышит: «Сброд!», но, не дождавшись, продолжала:

— Был бы он моим сыном! Но там до него никому дела нет. Она до обеда валяется в койке со своим Йозефом. Хотела бы я знать, что она с него имеет. Карлик несчастный, не мужик, а проститутка! Сколько лет все держался за материну юбку, а потом взял да и бросил ее одну на старости лет, отблагодарил. А как она померла, он сразу к Густе под бочок пристроился. Ты это понимаешь?

Она окинула всех вопрошающим взглядом. Никто ничего не сказал.

— Господи! — насмешливым тоном произнесла она. — Наверно, это настоящее чувство! Одной любовью живут, можно сказать! Да еще людской добротой!

Тут хозяин предпочел перебраться в кухню. Жена посмотрела на закрывшуюся за ним дверь. Плечи ее опустились, вся она как-то поникла.

Старик тоже, видимо, не собирался продолжать разговор. Он только помахал рукой, отгоняя от себя табачный дым. Один Недо верил, что это еще не конец. И возобновил разговор:

— У них это давно тянется, у Йозефа с Густой, точнее сказать, с тех пор, как ее предпоследнего дружка посадили. Как его там звали, Роберт или Рихард? Насилу поймали. Во всяком случае, мать Йозефа все знала. И тут уж злись не злись. Хоть она и не могла считать Густу идеальной женой для Йозефа, но все же лучше такая, чем никакой. Йозеф в свои тридцать пять без бабы начал чудачить. А уж тут мамочка ему ничем помочь не могла.

Недо обвел взглядом присутствующих. Вероятно, ждал аплодисментов на свою последнюю сентенцию. Но ни хозяйка, ни старик не реагировали. Молча сидели друг против друга и бессмысленно пялились на скатерть. И я тоже был не в состоянии по достоинству оценить сведения Недо. Мне не хватало фона, на котором все это обрело бы смысл. Кроме того, на меня навалилась страшная усталость. В конце концов, после такого долгого дня и стольких переживаний имею же я право на сон. Только алкоголь и накатывавшие волны стыда, для которого с каждой праздно здесь проведенной минутой было все больше оснований, мешали мне воспользоваться этим правом. На минуту-другую я погружался в какое-то почти бессознательное состояние, потом на секунду выныривал из него с мгновенно обострившимся слухом и зрением. И всякий раз отмечал перемены, не видя, что им предшествовало и чем они вызваны. Так, вскоре я увидел, что господин Кречмар кряхтит уже над вторым подносом с пивом и рюмкой коньяка. Но я не видел, как хозяйка принесла этот поднос. Место рядом со мной опустело, но как Недо ушел, я не заметил. Услышал незнакомый голос, требовавший пива, но как появился новый гость, я не видел. Я пил пиво, не зная, сколько раз наполнялась моя кружка. Я чувствовал, что речь идет обо мне, но не мог ничего возразить.

Наконец кто-то встряхнул меня за плечи.

— Господин Краутц уже здесь, — раздался голос хозяина.

С трудом продрав глаза, я обнаружил усталого человека лет за пятьдесят в вытертых вельветовых штанах и серо-зеленой куртке. Бородка приятно удлиняла его обрюзгшее лицо.

— Уже поздно, — сказал Краутц. — Нам, вероятно, пора уйти.

Мне все-таки удалось проснуться настолько, чтобы суметь сказать самое необходимое:

— Я приехал из-за пьесы. Мне надо расплатиться.

— Уже уплачено, — сказал хозяин.

— Переночевать можете у меня, — сказал Краутц.

То, что он добавил, очевидно, относилось к хозяину:

— Больше я ничего не смогу для него сделать.

7

Дом чернел на фоне более светлого неба, в котором безмолвно сверкали голубоватые молнии. Сортир здесь помещался в доме и потребовал от меня последних остатков внимания. То, что было потом, регистрировало уже только мое подсознание. Длинный коридор, где пахло крольчатником, низкая лампа над столом, от которого к потолку поднимались клубы дыма. Какой-то человек в огромном кресле. Рядом кровать. Я упал на нее и проснулся, как мне показалось, через несколько секунд с дурацкой, с детства усвоенной мыслью: ты должен погасить свет! Ощупью, по стене я добрался до выключателя и тут действительно проснулся от внезапно вспыхнувшего верхнего света. Было около двух. Стрелки моих часов сплывались перед глазами. Но все же я сообразил: вчера кто-то другой выключил свет. А кто же стянул с меня брюки?

Я как-то машинально стащил с себя носки. Но спал я уже беспокойно. За стенкой слышались шаги, шелест книжных страниц, опять шаги, покашливание, чирканье спички, громкий кашель. Мир не спал. И я вышел к тем, кто ждал от меня знака. Я очутился перед толпой и хотел уже сообщить ей радостную весть, но люди отвернулись от меня. Многие лишь украдкой, через плечо поглядывали на меня. Я в испуге обеими руками прикрыл свою наготу.

Когда я наконец проснулся, уже брезжило утро. И хотя мой мочевой пузырь настоятельно требовал освобождения, я не скоро еще набрался решимости стряхнуть с себя сон. Босиком прошлепал по большой комнате в поисках выхода в коридор. Краутц лежал в кресле, открыв рот, подбородок задран кверху, затылок на узкой деревянной спинке кресла. Он спал совсем беззвучно. Я нашел сортир. Прежде чем спустить воду, я немного помедлил. Сейчас учитель проснется и увидит меня в трусах!

Едва я собрался с духом, как услыхал за окном чиханье выхлопной трубы «трабанта». Гости в такое время? А впрочем, что я знаю о привычках здешних жителей! Я рванул вниз цепочку и бросился бежать, как будто за мной кто-то гонится. Но гость ни минуты не мешкал у двери, сразу вошел, быстро и целеустремленно пересек прихожую и раньше меня достиг большой комнаты. Ко всему, это была женщина. В казенно-сером облегающем костюме. Она сразу пересекла комнату и демонстративно распахнула окно. Краутц зевнул, потянулся и открыл глаза.

— Ты? — спросил он.

— Да, я, — ответила женщина. — Но ты не бойся, мне нужно только методическое пособие.

Краутц потер рукой шейные позвонки, хорошенько прокашлялся, не спуская глаз с женщины, рывшейся в книгах. Когда она собралась войти в спальню, он заставил себя произнести три слова:

— У меня гость.

Женщина остановилась, но на Краутца даже не взглянула.

— Не девица, как ты понимаешь.

Она, словно бы невзначай, пожала плечами и сказала:

— А хоть бы и девица. Меня это не касается.

— Там у меня драматург, — сказал Краутц.

— Вот как?

Голос ее оставался холодным.

— Да, из театра. Они хотят от меня пьесу получить.

— Почему бы и нет, — отозвалась женщина, не прекращая своих неистовых поисков. — Ты уже давно живешь как настоящая богема.

Мимоходом она сдвинула с края стола к середине оставшуюся от ужина тарелку, полную окурков и пепла.

— Да, — сказал Краутц, — вчера я действительно немного засиделся.

Женщина опять остановилась, постояла секунду-другую посреди комнаты, прищурилась, потом, повернувшись на невысоких каблуках, подошла к книжным полкам. Очевидно, обнаружила нужную книгу.

Теперь пора ей было обернуться к двери. Там стоял я, в трусах, в майке, стыдливо прикрываясь рукой. Годы, проведенные в армии и в институте, отучили меня от излишней стыдливости. Но перед этой женщиной я ни за что не хотел предстать почти голым.

Но она не обернулась. Очевидно, хотела поговорить и о личном? Она взяла тарелку и привычным жестом стряхнула ее содержимое в зольник перед кафельной печкой. Потом спросила:

— Ты говорил с мальчиком?

Краутц явно был застигнут врасплох. Он почесал в затылке. Волосы у него были густые.

— Да… То есть нет… Это было немыслимо… Надо быть осторожным, надо дождаться подходящего момента…

— Так, — с металлом в голосе сказала женщина, — ну что ж, жди. Дожидайся подходящего момента. Но я больше ждать не буду. Ни одного дня.

— Что ты собираешься делать?

Стоя посреди комнаты, она вдруг засмеялась и от хохота не могла вымолвить слова. Она даже охрипла.

— Ты и девица? — проговорила она. — Как тебе такое в голову взбрело? Да я ни секунды ничего такого не думала.

Тон, которым это было сказано, заставил меня опять ретироваться в темный коридор. И только услышав чиханье выхлопной трубы, я рискнул выйти на свет божий.

Увидев меня, неожиданно возникшего в дверях, Краутц отнял от губ полупустую уже бутылку пива. Он погасил только что раскуренную сигару и попытался принять бодрый вид.

— Как вы спали? Надеюсь, хорошо? Я сейчас приготовлю завтрак.

Не дождавшись ответа, он ринулся в кухню. Я решил на всякий случай поскорее натянуть джинсы. Прыгая на одной ноге, я вдруг разом осознал, где я нахожусь. Светлый прямоугольник на обоях ясно свидетельствовал о том, что прежде здесь стояла вторая кровать. По-видимому, этот человек поместил меня в бывшей супружеской спальне. Под конец жена учителя предпочитала тут спать одна. Мне даже показалось, что я уловил слабый запах терпких духов. Но в том, что меня вдруг начало мутить, виновато было похмелье.

Я пошел на запах кофе. Краутц встретил меня по-приятельски.

— Садись, если найдешь место.

Это оказалось не так-то просто. Я суетился, как перепуганная курица, и наконец обнаружил табуретку, с которой мне пришлось снять какую-то липкую кастрюлю. Я довольно долго держал ее кончиками пальцев, не зная, куда ее приткнуть, везде что-нибудь да стояло, а все, что можно было бы снять, было уже снято.

Краутц посмотрел на меня. Он по-прежнему держался бодро.

— Свежих булочек у меня, правда, нет, но полагаю, что копченая колбаса и хлеб тоже неплохо.

Наконец я пристроил кастрюлю на полу, возле ног. Краутц, несомненно, обладал беспечностью фаталиста. Ему удалось еще немного сдвинуть посуду на столе, так, чтобы вся эта гора не рухнула на пол. Освободилось место для двух больших чашек и доски с хлебом и колбасой.

Поначалу мы ели молча. В голове у меня постепенно прояснялось. И Краутц, видимо, понял, что никакая бодрость на свете не в силах противостоять этому серому утру. И все же он сделал еще одну попытку. Похвалил кофе (против этого нельзя было возразить) и сказал, что есть три вещи, которые, по его убеждению, должны быть всегда отменными, если человек хочет иметь ясную голову: сигары, пиво и утренний кофе. Что касается еды, то тут он менее взыскателен. Днем ему вполне хватает комплексного обеда в столовой электростанции, а вечером яичницы-болтуньи в пивнушке.

Конечно, он этими разговорами пытался разрядить ситуацию. Я тоже готов был пойти ему навстречу. Но на свой лад.

— Итак, это была она, — сказал я.

Его бодрость как рукой сняло, И он стал наконец таким, каким был на самом деле: угрюмый, заброшенный, опустившийся человек, которому в жизни остались лишь мелкие радости. Он встал и быстро направился в большую комнату. Вернулся он с дымящейся сигарой.

— Да, — сказал он. — Сейчас вы видели ее во всей красе.

— Это предохраняет от иллюзий, — ответил я и впился зубами в бутерброд.

Краутц присел на краешек стула.

— Она не всегда была такой, — проговорил он.

После каждого слова он яростно попыхивал сигарой. И для меня уже не было ни малейшего сомнения в том, кто здесь кого оставил. Случайно я в таких вопросах немножко разбираюсь. Опыт общения с женщинами, приобретенный в институте, говорил мне: все обычно кончается тем, что девушки отправляются на поиски каких-нибудь методических пособий. Кому охота, могу сообщить напрямик: эмансипация женщин — ничто для мужчин, воспринимающих ее всерьез. Это видно на примере многих, в том числе и на примере Краутца.

— Когда мы познакомились, — произнес он и начал, спотыкаясь, метаться среди кастрюль и сковородок, — когда мы познакомились, она была полна всяких комплексов. Единственный ребенок в учительской семье, это надо учесть. А я вернулся из плена и работал на шахте, потом учился. Все говорили, что у меня от природы дар общения с детьми. Тогда это еще что-то значило. Она начала здесь работать через год после меня. Нас было всего двое в этой школе. Она от удивления только рот открывала, когда вдруг посреди уроков я уводил своих учеников в заповедник и вместе с ними занимался раскопками на славянском кургане. Смотрела, ничего не понимая, когда я по утрам репетировал в пивной школьный спектакль. И наконец признала безусловно правильным, когда на четвертый год я начал по ролям читать с учениками «Орлеанскую деву». Одно время ей казалось правильным все, что я делал. Она-то придерживалась учебного плана, но считала, что я прав, понимаете?..

Он принес из комнаты бутылку пива и с жадностью его выпил. Потом душераздирающе закашлялся. Я невольно ощутил желание помочь ему. Но он почувствовал это и предупредил мое приближение словами:

— Катар курильщика, ничего особенного.

И он возобновил свои метания среди кастрюль и сковородок.