Избранная проза

— Надо свет зажечь, — сказал Недо, — гость хочет сесть.

Не сомневаясь в моем согласии, хозяин нажал на выключатель, и лампа под пожелтевшим от табачного дыма абажуром осветила стол и три стула. Как на сцене. Я вдруг ощутил, что ноги у меня свинцом налиты, но все же сумел пройти еще три шага, необходимых, чтобы достичь спасительной гавани.

— Макс, меню! — потребовал Недо.

— Есть яйца, — в ответ сообщил хозяин, — и жареная картошка. Если хотите. Посмотрим, что скажет жена.

Он оставил нас с Недо вдвоем. Мы сидели и считали капли, падающие из крана в раковину. И опять инициативу перехватил Недо. Он отпил из кружки большой глоток, выдохнул воздух, но все же его дыхания еще хватило на вопрос:

— Ну как, нашли?

Должно быть, у меня был очень дурацкий вид.

— Краутца, учителя, нашли? — спросил Недо.

Какого еще Краутца? Меня могут счесть лжецом, но, ей-богу, в тот момент я начисто о нем позабыл. Мне казалось, что все случившееся сегодня на хуторе было когда-то давным-давно. Наконец мне удалось пробормотать что-то о неудаче моих поисков.

— Ну и ладно, — невозмутимо произнес Недо. — Хорошо, что ты здесь. Сиди себе спокойно. Он придет. Как пить дать придет.

Он крикнул в сторону кухни:

— Верно я говорю?

— Да, но не раньше восьми, — ответил глухой женский голос.

Недо вытащил карманные часы и изучал их долго, как счет в ресторане.

— Оно и лучше. У тебя в запасе целый час. По крайней мере, пивка попьешь.

Я обхватил руками кружку, но у меня было такое чувство, будто я упускаю что-то очень важное. Со следующим глотком я вдруг вспомнил. И тут же вскочил на ноги.

— Послушай, — сказал я, — может, ты знаешь…

— Конечно, — перебил меня Недо, — конечно знаю. Просто сейчас мы будем пить.

Я опустился на стул и без возражений последовал его совету. Пришла хозяйка, поздоровалась, поставила на стол тарелки и приборы и пожелала приятного аппетита. Я подумал, что она, видимо, намного моложе мужа. Она двигалась очень быстро, держалась очень прямо. Фигура ее только еще начинала полнеть. На белой шее слегка наметился зоб, но темные глаза ее отнюдь еще не погасли и в волосах преобладал естественный каштановый цвет. Я разглядывал ее, так сказать, под влиянием алкоголя; в конце концов, я с самого утра ничего не ел, а пил уже четвертую кружку. Плечи у меня опустились, все тело радовалось какой-то животной расслабленности, затронувшей уже и голову, все предметы в очень ограниченном поле моего зрения (водопроводный кран, отличный стенной шкаф) обрели блеск и какие-то удобные контуры, чувства обрели остроту, утратив способность к критическому восприятию. Я ел и ощущал привкус паприки, которую очень люблю в яичнице. Когда хозяин убрал со стола, я заставил себя опять вернуться к пиву. Им я вымывал из себя остатки трезвой самооценки. Очевидно, меня здесь знают, если считают уместным обращаться со мной как с завсегдатаем, не задавая лишних вопросов. Я человек с вполне естественными, ничуть не подозрительными, земными потребностями. Такое еще бывает на этом свете. Тебя просто принимают таким, как ты есть. Лоренцу бы это испытать! Это расшатало бы его и без того нетвердые представления об обществе — предосудительное слово в применении к человеческой общности. Что это, я сам смеюсь над сарказмом собственной внезапной мысли? Возможно, ибо я начал смеяться надо всем подряд. Варварское удовлетворение сиюминутным состоянием вытеснило из головы те горькие истины, в которых я нуждался. Недо, очевидно, подобные терзания были неведомы. Он вновь и вновь пил за мое здоровье. Его довольство росло на глазах. Даже уши, что, казалось бы, немыслимо, светились довольством. Да, по-моему, у его ушей был весьма довольный вид. Он знал себе цену и знал, что эта цена еще возрастет. Он всегда пил, соблюдая меру, и почти всегда вовремя ложился спать.

Произнеся мысленно слово «спать», я вновь ощутил беспокойство.

— А если он не придет? — спросил я о Краутце.

— Придет, — заявил Недо с непоколебимой уверенностью, — живот подведет, вот и явится.

— То есть?

— А что ж делать, если ему некому сготовить? Сам-то он безрукий, ничего не умеет.

— Холостой? — спросил я со странным ощущением, что этот факт может многое усложнить.

— Разведенный. Не так уж давно… А его бывшая жена в Пульквитце директоршу из себя корчит. Новая школа, все очень шикарно, четыреста учащихся. Ты бы видел! Даже и квартиру обещают. Одну на двоих.

— Старая песня, — сказал я.

— Вот именно. Поэтому-то он тут и сидит, пока можно. У всех остальных тоже свои причины. Хотя не у всех, конечно. Некоторые тут торчат только из упрямства. Чудаки, ей-богу.

Он подсел ко мне поближе, как будто знал, что это моя тема. Я воспользовался предоставившейся возможностью.

— А как, к примеру, хозяин?

Недо бросил взгляд на кухонную дверь. Она была закрыта, и все-таки он наклонился к самому моему уху.

— Этот как раз точно знает, чего он хочет. В сентябре уходит на пенсию. Не желает больше на старости лет прислуживать в какой-нибудь пивной. Потому-то и держится за свою, пока его не выпрут. И еще руки греет — будь здоров! Поглядел бы ты, что тут в воскресенье творится! Народищу! Машина за машиной, мопед за мопедом! Велосипедов не сосчитать! Даже Кремзера я тут видал, можешь себе представить! Все спешат еще разок посмотреть, просто посмотреть! «Только глянь, у Блюмелей цветы цветут. Как всегда. И колокольня еще стоит. И почему эта балка там наверху торчит? Ах да, с нее на тросе спускали колокол. Уж не Балькова ли эта кошка? Ты погляди, самые лучшие дома первыми рушатся. А хибара Ладуша? Видал, до сих пор стоит! Чудеса!» Они сперва там наудивляются вволю, поревут немножко, а потом подаются сюда, на хутор, выпить кружечку-другую. Даже шоферы и те пьют. Так и так все к черту пойдет…

— А здешние жители? — спросил я.

— Знаешь, что касается перемен, то они, похоже, о них забыли, — сказал Недо. — Вот, например, старый господин Кречмар. Он по-прежнему пьет свое пиво и рюмочку шнапса. В сравнении с тем как он пил раньше, это, конечно, пустяки. А вот учитель, Краутц, про него можно сказать: он свое отпил. Его сразу развозит. А Густа и Йозеф — эти, наоборот, лакают! Никаких денег не хватит! Короче говоря: в будни только ради меня здесь и открывают. Но я почти что всегда один.

Услышав имена: Густа, Йозеф, я открыл было рот, спросить про мальчишку. Но спросил про девушку. Недо в восторге хлопнул себя по коленям.

— Вот это да! Вот это да! Не успел приехать, и уже влип! Ты на меня не обижайся, но если я вижу, как у тебя слюнки текут, то сразу могу сказать, что речь идет о Гундель. Приезжает за бутылочным пивом для своего деда. Или выпивает быстренько бутылочку колы. Тут тебе ничего не светит.

Задетый и в то же время почему-то польщенный, я предпочел сменить тему:

— А вот этот Краутц, учитель. Я могу его понять. Кому же охота жить в одной квартире с бывшей женой! Но почему он не может снять себе комнату там, где он сейчас преподает?

— Что значит преподает? С этим покончено, ясно тебе? С ним все, кранты. Больной он. Что-то с сердцем или с нервами, точно никто у нас не знает. Короче, инвалид.

— Инвалид и разведенный! — вырвалось у меня.

Этим возгласом я как нельзя больше угодил Недо. Он закричал:

— Вот именно! В самую точку!

Потом он опять выпил за мое здоровье и на минуту задумался.

И тут вошел тощий старик; Недо стал отчаянно мне подмигивать, склонясь над кружкой пива. Обрати, мол, внимание!

Чуть приподняв картуз, держась очень прямо, старик прошел через всю залу в самый темный угол. Когда он садился, у него вырвался легкий стон. Он снял картуз и положил его рядом с собой на подоконник, потом несколько раз кашлянул, но вовсе не для того, чтобы вызвать хозяина. На нас он не обращал внимания. Голову он держал высоко и смотрел в одну точку.

Хозяин, видно, услышал, как хлопнула дверь. Он вышел из кухни, сполоснул наши кружки, нацедил свежего пива и принес нам. Нового посетителя он словно бы не заметил.

Я растерянно взглянул на Недо, но у того было непроницаемое лицо.

— Хозяйка! — наконец прохрипел старик.

Недо скрестил руки на груди, что стоило ему не таких уж малых усилий, так как руки у него были короткие, а торс, когда он сидел за столом, на удивление широкий. И все же он дал мне понять, что спектакль только еще начинается.

Пиво пенилось в кружке, пена как раз чуть перешла за положенную отметку, пора было начинать пить. Но Недо не прикасался к кружке. Он выжидал.

— Хозяйка! — хрипло, но несколько более энергично позвал старик.

Я понял, что это какая-то игра, разыгрываемая как по нотам, некий ритуал. Недо взял на себя роль комментатора, я был здесь в качестве удивленного новичка, а актеры повздорили друг с дружкой. Как хорошо! Все идет чудесно! А вот и двигающий действие третий взволнованный возглас:

— Хозяйка!

Но тут явно вкралась фальшивая нота. Дверь медленно отворилась, и через порог тихонько проскользнул новый гость.

Недо опустил руки. Правой он схватил кружку, а левой быстро удержал меня на месте. Гость, подошедший к стойке, потер одну ногу в штопаном носке о другую. Это был не кто иной, как тот изверг, тот ублюдок с телом подростка и лицом старика. И он решился выйти на люди… И он пришел сюда и стоял на свету с подобострастной улыбкой… Чудовище!

— Тсс! Тсс! — усмирил меня Недо. Он вздернул брови. — Гляди, парень!

Появился хозяин. Он явно удивился, но тут же взял себя в руки и спросил:

— Чего тебе, Йозеф?

— Сигарет, Макс, только сигарет.

Теперь он почесал другую ногу. Ни дать ни взять, пай-мальчик, которого сейчас погладят по головке.

— Вот как? Только сигареты, говоришь?

— Две пачки, Макс, если можно.

— Все можно. Только платить нечем, да? Или как?

Наверно, будь это возможно, Йозеф почесался бы двумя ногами одновременно. Голова его моталась от плеча к плечу. Хозяин не ждал ответа, он знал его заранее. Он нагнулся, и вытащил из-под прилавка книгу в черном переплете, и, послюнив палец, стал быстро ее листать.

— Подсчитать, сколько вы задолжали?

— Все точно сойдется, Макс.

— Сойдется-то оно сойдется, до единого пфеннига. Только с оплатой почему-то не сходится.

— Заплатим, Макс, непременно заплатим.

— За «непременно» я ничего не продаю. Больше не продаю. Когда вы опять будете при деньгах, нас уже сроют экскаватором. Кто тогда заплатит долги?

Этот Йозеф ничуть не смутился. Подошел к стойке и оперся на нее.

— Я буду работать на шахте, Макс.

— Что ты будешь делать?

— Работать. На шахте.

Хозяин поднял голову, взглянул на меня, потом на Недо: мол, слышали мы это или нет? Недо все еще прижимал меня к стулу. В этом уже не было нужды, но он так увлекся диалогом, что забыл убрать руку.

— Ты? На шахте?

Это у нас в головах не укладывалось.

— Да тебя же не возьмут.

— Должны взять. Густа была в конторе.

— Они выставят тебя, как только увидят, что ты за фрукт.

— Густа была…

— Да если они узнают, сколько мест ты сменил…

— Густа…

— Да ты же после аванса свалишься и появишься опять уже с больничным в руках.

Удивительно, до чего же высоко он задрал голову. И как бы поставил восклицательный знак после фразы, сказанной чуть ли не с достоинством:

— Я больной!

— Да, — невозмутимо согласился хозяин. — А больным нельзя курить. — Он опять спрятал свой гроссбух под стойку. Йозеф сник; как ничтожный лакей копирует своего господина, так и он тоже нагнулся вслед за хозяином.

— Кто стоит за стойкой, тот и погоду делает, — добродушно крикнул Недо.

— Со мной уж точно, — сказал Йозеф. — Всегда.

Недо вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и замотал головой, как от внезапной боли.

— Убирайся! — прошипел хозяин. — Да поживее!

Он сделал вид, что сейчас выйдет из-за стойки. Йозеф не стал ждать, шмыгнул за порог и мягко прикрыл дверь.

— Тихо, тихо! — сказал Недо.

Казалось, и хозяин хочет что-то сказать. Но вздох, раздавшийся в углу, перебил его. Он повернулся и исчез на кухне.

Таким образом, все вернулось на круги своя. Недо и я на свету с полупустыми кружками, старик в темноте, наедине со своим почти уже непригодным для носки картузом. Капли воды из крана. Муха, жужжащая вокруг лампы. Недо опять многозначительно посматривал на меня.

Наконец пришла хозяйка. Она громко поздоровалась, зажгла свет над круглым столом, налила в рюмку коньяк, нацедила в кружку пива и подала старику. Он взял рюмку с подноса, выпил коньяк, утер пятнышко усов (которое только сейчас я и разглядел), крякнул и хрипло спросил:

— А ты что пьешь?

— Чай с валерианой, — ответила женщина. — Мне что-то сегодня неможется.

Старик отпил глоток пива. При упоминании о валерьянке его локоть презрительно дернулся.

— Ты же молодая женщина, — сказал он удивленно и энергично.

— Ха, молодая! Когда это было! Иной раз кажется… — Она присела на краешек стула, не касаясь спинки.