Избранная проза

И все-таки: я пришел в обжитые места. И мне нужно только собраться с силами и дойти до следующего поворота. Справа теперь тянулся старый забор, а слева — кирпичная стена амбара. Дорожки вели в крестьянские сады, где весенние цветы праздновали победу над сорняками. Таблички с названием деревни я не обнаружил, но тем не менее я был уверен, что добрался до места назначения.

4

Но раздражение мое не проходило. Не глядя под ноги, я наступил на стальной обруч. И он саданул меня по ноге. Я потер ушибленное место и доковылял до какого-то помоста под высокими старыми деревьями. Дубовый настил на дубовых столбах. Слишком высоко, чтобы тут сидеть, и явно рассчитано на века. Я прислонился к нему и рискнул окинуть взглядом округу. Интересно, смотрит кто-нибудь из-за гардин, потешается ли над столь комичной фигурой?

Взгляду моему явились низкие одноэтажные дома, кое-где стоящие кучкой на виду, кое-где осевшие в мягкой лощинке, или утопающие в зелени садов, дома из почернелого дерева или из красного кирпича, старые и новые, некоторые слегка чванились декоративным цоколем, другие держались скромно, как будто произросли на скудной здешней почве; дощатые сараи, пристройки, деревья, церковь с колокольней, ничем не приукрашенной (балку, торчащую из дыры в ее кровле, я тогда еще не заметил), гостиница, справа и слева от входа щиты с рекламой пива, булочная, пожарная каланча, школа — единственное двухэтажное здание с плоской крышей, но все же есть слуховое окно, а значит, и чердак, короче говоря — обычная деревня, обычней не бывает.

Но в ней так странно тихо. Ни лая собак, ни квохтанья кур. Гардина, за которой мне мерещилась насмешливо улыбающаяся девушка, развевалась на ветру в запертом окне без стекла. В доме рядом двери стояли настежь, через сени можно было заглянуть во двор. На следующем доме осталось только полкрыши. И большие стекла в школьных окнах были все (все!) разбиты. Трещины причудливо разбегались от центра к раме; там, куда били прицельнее, торчали только острые осколки. Деревенская улица казалась разбомбленной, она, как раздавленный червяк, ползла на пригорок, к дому без передней стены. Ни дать ни взять кукольный домик. Стены с обоями, старая мебель. Многолетние растения в палисаднике заросли высокой желто-зеленой травой.

Позабыв об ушибленной ноге, в полном замешательстве я бросился бежать. Везде одна и та же картина запустения. Поваленные ограды, голые стропила, покосившиеся мачты линии электропередач с разбитыми изоляторами. Наконец я обнаружил закрытую дверь, а над нею аккуратно заколоченное слуховое оконце. Преисполнившись неведомо от чего зародившейся надежды, я нажал на ручку и открыл калитку. Она отворилась легко и беззвучно, пожалуй, слишком легко, слишком беззвучно. В сенях в нос мне ударил затхлый запах влажного кирпича. Я не внял этому предостережению и шагнул в комнату. Под потолком что-то прошелестело и, хлопая крыльями, вылетело из окна — ласточка. Гнездо свое она свила в единственном уцелевшем абажуре люстры.

Отдышавшись, я попытался понять, где же я нахожусь. И тут меня остановило то, чего я ждал, входя в дом, — голоса. Поначалу едва слышные, они теперь звучали громко и растерянно. По-видимому, два человека шли вокруг церковного холма, постепенно приближаясь к дому. Я невольно вжался в угол комнаты, я был чужой в чужом доме, и что я смог бы сказать себе в оправдание? А стола, под который можно залезть, или шкафа, куда можно спрятаться, тут не было и в помине.

Между тем страхи мои были напрасны. Люди прошли мимо.

— Я и вправду понятия не имела, — вяло произнес глухой женский голос.

И тут же, как эхо, мужской голос сказал, как бы оправдываясь:

— Если б я знал!

Я подошел к окну и посмотрел им вслед. Насколько я понял по голосам, они не оглянутся. Женщина была одета как в дальнюю дорогу: темное, не по сезону, пальто, крепкие туфли на среднем каблуке, в которых она с усилием удерживала равновесие. Рядом с нею, такой серьезной с виду, мужчина казался шутом гороховым: кривые ноги, втиснутые в узкие джинсы, тощее туловище в светлом пиджаке, из-под шапки а-ля принц Генрих свисали лохмы немолодого уже человека, который хочет подражать молодежной моде. Женщина все же остановилась, потянулась и сказала, как будто желая наконец переменить тему:

— Ты только погляди, какие колокольчики в саду у Блюмелей! Растут так, как будто все по-старому.

— Что еще за Блюмели? — равнодушно спросил мужчина, его, похоже, очень заинтересовала машина с западногерманским номером, во всей своей серебристой красе чужачкой стоявшая на разъезженной деревенской площади.

— У Блюмелей всегда было много цветов. И можно было рвать сколько хочешь. Ты еще волочился за Анни.

— За какой еще Анни?

— Она красивая была. И ты во что бы то ни стало хотел ее добиться. Но ты был тогда еще слишком глуп; она просто помирала со смеху, когда ты лез ей за пазуху.

— Мамаша!

Мужчина сделал шаг в сторону машины. Женщина по-прежнему стояла у забора.

— Мамаша! — сказал мужчина еще раз. — Здесь же никого нет. Разве что наркоманы, их всегда тянет в заброшенные места. Мне неохота еще раз упустить из виду машину.

— Да что с ней случится!

— В заброшенных местах всегда что-то случается. Ведь это уже не деревня, в которой ты каждую собаку знаешь. Даже покойников отсюда увезли. Мы же не нашли могилу. Ты можешь подать жалобу.

— Отец умер двадцать лет назад.

— И все же! Они обязаны были тебя уведомить. Нельзя же просто уничтожить могилу, не известив родственников.

Женщина наконец оторвала взгляд от цветов.

— Может быть, у них не было моего адреса, — сказала она. — Я ведь давно живу в городе.

— Мы могли бы избавить себя от такого зрелища. Меня теперь будет преследовать этот вид разоренного кладбища.

Мать коротко глянула на сына, потом смерила взглядом цоколь ограды и, подобрав полы пальто, залезла на него.

— Мамаша!

— Я сейчас, — сказала она, — я скоренько.

Она выпрямилась и опасливо осмотрелась.

Немного помедлив, мужчина зашагал к машине. Несколько раз он оглянулся. Услышав сзади стук, остановился.

— Это у Недо стучат, — сообщила ему мать. — Кто-то ломает дом. Может, сам молодой Недо. Ты его не помнишь. Ты уже уехал, когда он родился. Можно откупить себе право самому снести свой дом. На кирпичи.

Мужчина пожал плечами, решительно двинулся к своему автомобилю и захлопнул за собой дверцу.

Женщина задержалась еще, улыбнулась, словно перед кем-то извиняясь. Затем окинула деревню долгим голодным взглядом. Сейчас она уйдет и никогда уже не вернется. То, что она видела, лишь в общих чертах соответствовало ее представлению о родной деревне. И все-таки это было больше, чем огромная серая дыра, которая вскоре должна поглотить все это. У Блюмелей вовсю цвели садовые колокольчики.

Я видел, как она в конце концов заставила себя сдвинуться с места. Мотор уже гудел, но она была не в силах закрыть дверцу. Сын перегнулся через нее и мягко захлопнул дверцу. Машина угодила в выбоину, полную красноватой застывшей грязи, и наконец исчезла в облаке пыли.

Я стоял за своей стеной. Как будто мне нужно было время, чтобы представить себе, где я нахожусь. Прощальный взгляд женщины вырвал меня из беспамятства. Я хорошо знал теперь, что все это значит. Долгая, одинокая, мучительная дорога. Разоренный лес. Убегающий мальчишка и покинутая деревня. Все сводится к одному и тому же; я понял это уже в пять лет, когда наша соседка расписывала моей матери прелести отдыха на море… я тогда разом осознал, что можно жить и в других местах. Я тогда выглянул в окно и впервые сознательно увидел гигантскую серую заводскую трубу и вечное облако дыма над нею. С пяти лет!

Но подавленность моя имела другую, менее существенную причину: мое приключение окончилось. Телеграмма наверняка уже вернулась, за отсутствием адресата. И меня опять ждут программки и доклад Лоренца об абсолютном преимуществе сектора I в здоровом народном хозяйстве. Может быть, даже мягкий укор — в конце концов я мог бы узнать нынешний адрес учителя. Наверняка он преподает теперь в новой светлой школе в окружном городе. Для тех, чье право на жилище ущемлено чем-то более существенным, нежели рождение ребенка, женитьба, любовь или несчастный случай, у нас всегда делают все возможное.

И Лоренц был бы прав. Не только это заставило меня помедлить, нет, скорее ожидание интонации, прекращающей любой спор, невзирая на факты, и не позволяющей оппоненту наново эти факты осмыслить.

Итак, я решился еще на одну попытку. Я почти не ощущал голода, но меня мучила жажда и неодолимое желание сунуть голову под струю воды. Где-нибудь найду исправную колонку… И потом, есть ведь еще этот Недо. Или как его там зовут.

Я пошел на стук. И несколько раз ошибался, меня то и дело сбивало с направления непрерывное хлопанье дверей, которого раньше я не слышал. Но хоть я и брел по безрадостной земле брошенного людьми селения, птицы продолжали петь, а трава — расти. И это больше всего смущало меня.

Дом, в котором кто-то орудовал ломом, стоял на другом берегу высохшего, усыпанного красной галькой русла реки, неподалеку от ставшего ненужным бетонного моста. Вероятно, это был один из самых старых каменных домов в деревне. Мне показалось странным, что кто-то тратит столько сил на такую халупу. Мужчина работал без рубашки. Плечи и грудь его отличались невиданной мощью, кожаный ремень опоясывал уже вполне заурядную талию, книзу фигура постепенно сходила на нет: стройные бедра, худые ляжки, тонкие икры и поразительно маленькие ступни. Он был похож на треугольник, стоящий на вершине и казался просто созданным для той работы, которой сейчас занимался. Напрягая мускулы предплечий, он концом лома колотил по каменной стене. Удары приходились точно по покрытым штукатуркой пазам. Она осыпалась, разлетаясь в прах. Еще удар — и старого раствора как не бывало. Камень лежит свободно. Исходя из своего опыта, я решил, что благоразумнее будет не выказывать своего восторга. А потому сказал только:

— Здравствуйте!

Как будто я ничего и не вижу.

Прежде чем нанести следующий удар, он бросил на меня быстрый взгляд, но работу не прекратил. Очевидно, он меня давно приметил и решил, что тот, кто работает, ничего объяснять не должен. Я ощущал некоторую неловкость и, конечно, предпочел владеть инициативой. Но мне казалось слишком глупым набиваться на разговор. Мной овладела дурацкая растерянность, как бы предощущение тех трудностей, что меня еще поджидают. Наконец, Недо пришел мне на выручку, прекратив работу и спросив с некоторым интересом:

— Из управления водного хозяйства, да?

Я вдруг ясно осознал, сколько еще впереди непредвиденных затруднений. Причины, по которым мое задание вдруг оказалось вполне абсурдным, неожиданно отодвинулись. Если я признаюсь, сказал я себе, кто я такой, откуда и чего хочу, на меня, именно на меня, а не на Лоренца, обрушится град язвительных насмешек: он из театра, ему, видите ли, пьеса нужна, и притом веселая, подумать только! И почему это он рыщет именно здесь?

Я невольно перешел на жаргон моей прежней специальности:

— А тебя это не греет?

Он оперся на лом и тут же подхватил предложенный тон:

— Водное хозяйство или лесничество — мне до лампочки. Главное, чтоб у тебя был прицеп. Мой стоит на шоссе со сломанной осью.

— Видел, — сказал я, — придется перегружать. Работенки навалом.

Он наклонился над камнем, загрубелым большим пальцем снял с края остаток раствора и бросил камень к остальным.

— Да, — в голосе его слышалось удовлетворение, — работенки навалом. Но дело стоящее. Такой кирпич ты сегодня нигде не сыщешь.

Он взобрался на гору мусора и поднял руку, указывая на деревню.

— Все это уже гроша ломаного не стоит, — сказал он, — все пойдет под бульдозер. Вот увидишь! Самое позднее через месяц я буду здесь с бульдозером и все сровняю с землей. А до тех пор я тут сто раз управлюсь.

— Строиться хочешь?

— Да, в Пульквитце, — отвечал он. — Я бы и тут строился, местечко неплохое, но… Ну да ладно, и там сойдет.

Его общительность заставила меня забыть об осторожности. Я влез за ним на кучу щебенки и тоже окинул взглядом округу. Спросил:

— А что испытываешь, когда…

Он посмотрел на меня и уже не спускал с меня глаз.

— …когда сносишь собственный дом? — закончил я свой вопрос. — И разве просто сровнять с землей свою деревню?

Он спрыгнул вниз, поднял лом и в ритме своих ударов по стене ответил:

— Ничего особенного. Проблемы есть, конечно. Проблемы всегда есть. У меня, например, нет прицепа. До сих пор нет.

Коротко и ясно. Я спустился на реальную почву и спросил, больше для проформы и чтобы оправдать свое здесь пребывание, где теперь находится учитель. Он опять опустил лом.

— Краутц тебе, значит, нужен! Выходит, ты из отдела народного образования. Или из соцстраха?

О, Евтерпа! — подумал я, — откуда этот человек знает, с чем у нас чаще всего путают театр? Едва я успел в душе улыбнуться, как Недо присовокупил:

— А что касается Краутца, так он пока что здесь.

— Здесь? — вырвалось у меня.

— Вон там, на хуторе. Иди через гору, мимо церкви. Одно только название, что хутор. Домишки пока стоят. Но их тоже снесут, это точно. Хотя несколько психов там еще живут. А уж как живут…

Пока я приходил в себя от изумления, он закашлялся и сплюнул в песок как раз в ту секунду, как у меня перед глазами опять возник мальчишка с безумным взглядом и его непреклонная преследовательница.

— Впрочем, там есть еще хорошее пиво. У каждого, значит, свои радости.

Это прозвучало как конец беседы. Недо и в самом деле опять весь ушел в работу. Я взял свой саквояж и ушел. Но я и не подозревал, сколько еще сюрпризов меня поджидает.

5

Семь домов стояли вокруг площади, которую с таким же успехом можно было назвать и двором. Самый большой из них заслуживал названия дома не столько высотою конька, сколько обширностью и обилием углов на своей добротной крыше. Три фахверковые лачуги благодаря широким окнам кое-как соответствовали нынешним представлениям об удобном жилье. Еще один дом стоял несколько на отшибе, и там был свой собственный двор с хлевами и дощатым сараем. На другой стороне площади, лицом к лицу, высились два массивных строения. У относительно современного домика на одну семью на щипце не было штукатурки, как будто этот дом хотели достраивать, но потом бросили. Другой, рядом с ним, кажется давно обжитым господским домом. На нем двускатная крыша. К двойным дубовым дверям на кирпичном фасаде ведет широкое крыльцо.

Вокруг хутора море сочных кормовых трав, в волнах которого видны лишь две тропки — одна ведет к церкви, другая от домов тянется к горизонту. А с горизонтом вот что: справа он затянут белыми шапками облаков над дальними градирнями, слева — прозрачной серой дымкой над открытыми горными разработками.

Подойдя поближе, я и здесь вскоре заметил признаки запустения. Но здесь они еще пахли по-другому. Древесной трухой необременительной сытой жизни, в которой упавшая штакетина так и будет лежать до скончания века. А не известковым оцепенением, которое предшествует окончательному и безоговорочному уходу. Это был почти уютный запах, каким веет иной раз от бурых деревенских пейзажей старых голландцев. Видимость видимости. И все-таки я наслаждался всем этим после пережитых страхов. И вновь верил в хороший оборот затеянного дела. Порок, свойственный мне с самого детства. Быстренько вытащить три грошика на мороженое из материного кошелька, — мол, она не заметит. Быстренько заглянуть в тетрадку соседа по парте, — почему учительница должна застукать именно меня? А еще лучше соснуть часок спьяну, от половины четвертого до половины пятого, и мастеру нахально объяснить, что блуждающий взгляд и запах изо рта — это от несварения желудка. А всего милей глазеть в окно и дремать себе, пока доцент, уставившись в книгу, слушает только себя самого. И так далее. И все, как правило, сходило благополучно. Разумеется, мало-помалу нахальства прибавляется. Критически настроенный молодой автор, чью пьесу в театре отклонили, угрожает, что свяжется с западными средствами массовой информации. Явное надувательство. Актриса, которой опять не удалось получить вожделенный ангажемент на столичную сцену, открывает газовый кран, забыв при этом закрыть окно. Одно слово — актриса! А где-то идут локальные войны, люди убивают друг друга, дети мрут от голода, леса теряют листву… И пусть даже та сторона, что кто-то когда-то назвал «далекой Турцией», стала теперь намного ближе, все-таки она еще достаточно далеко от нас, если отвернуться от телеэкрана. Один борец за мир объясняет, что объявленное ООН десятилетие разоружения обречено на провал, и говорит, что нынешняя ситуация напоминает ситуацию перед Второй мировой войной. Что же это такое? Ведь 1980 это не 1939 год!

Но взрослеть, набираться ума можно даже постоянно подавляя в себе чувство опасности. Но тут это никогда до конца не удается. Ведь уже сама надежда, что никто не догадается, до чего мы легковерны — делает нас уязвимыми. А уж того, кто рассчитывает на наше легковерие, ничем не проведешь, он с холодным сердцем примет нас такими, какие мы есть: вечно верящими в счастливый случай, ворующими грошики детьми.

Это всего лишь комментарий, но никак не извинение. То, что тогда ожидало меня на хуторе, для человека, всегда готового к худшему, могло показаться даже привлекательным. Я был, так сказать, фальшивой нотой. Я пришел и даже извлек невинное удовольствие из этой относительной идиллии. Даже пиво там было! В этом большом доме, под добротной уютной крышей! А почему бы там не быть и хорошей еде! Я хотел пить, как жираф, и есть, как лев. Честь и хвала Лоренцу, который по своей простоте способствовал возникновению этой благословенной жажды и изрядного аппетита.

То, что двери были закрыты, успокоило меня. Это признак обжитой местности. И гардины на окнах висели за целыми стеклами. И воробьи по-домашнему скандалили в кустах бузины. И даже один петух прокукарекал для меня. А за дощатым сараем кто-то рубил дрова. Или пытался расколоть пень. Или вколачивал в землю сваю. Или же изо всех сил колотил каблуком в дощатую дверь.

Мальчишке было нелегко вышибить меня из состояния внезапной упоенности этим лучшим из миров. Вероятно, я потому и смог стать драматургом, что умею упрямо держаться за любую фикцию, не ощущая ярости и бессилия, заставляющих запертого биться о дверь. Но вот наконец из лачуги вышел человек — уникум, с талией и круглой спиной наделенного всеми мыслимыми пороками мальчика и по-дурацки довольным лицом старичка. Он шел как-то вприпрыжку (или прихрамывая), а за ним женщина, которую я наконец увидел спереди. Когда она катила на велосипеде, ее пышные формы казались мне дряблыми. Только крепкие ляжки проступали под большим передником. Она стегнула по воздуху прутом, зажатым в правой руке, и в этом жесте чувствовалась необузданная властность, эта же властность была написана и на взмокшем от злости лице. А я все думал и не мог понять, что же я такое чудовищное вижу. В дверях сарая он пропустил женщину вперед, она оперлась на доски, вытащила из скобы палку, которой запиралась дверь, и затолкала обратно высунувшегося было мальчишку в сарай, потом протиснулась в него сама, закрыла за собой дверь и крикнула что-то, чего я не разобрал. Теперь там уже пыхтели в две глотки. Но, вероятно, ее крик был чем-то вроде условного сигнала, так как человек с лицом старичка проворно нагнулся, поднял с земли поперечину и продел ее в скобы. Потом оперся узкими плечами на дверь, вдавив каблуки ботинок в песок. Так он и стоял, подставив солнцу ухмыляющееся лицо. Пыхтенье внутри сарая между тем превратилось в полузадушенный стон, стонали тоже в две глотки, а это свидетельствовало о том, что и напор и сопротивление достигли уже крайней стадии. Затем вдруг один голос взлетел вверх до жалобного плача, до крика, до воя, а другой только повторял ритмическое кс-кс-кс. После целой череды безумных картин, нарисованных моим воображением и совершенно меня обессиливших, наконец раздался сигнал отбоя, и мужчина тут же на него отреагировал. Он живо обернулся, вытащил палку из скоб и выпустил женщину на волю. Грудь ее тяжело вздымалась, под мышками стремительно расплывались темные пятна, но взгляд у нее был пустой. Высоко подняв голову, она прошествовала совсем близко от меня — мужчина семенил вокруг нее — и вошла в дом. И я дал ей уйти! Я не вцепился в ее жирное горло, не съездил ей по физиономии, не подставил ей ножку. Кто-нибудь может удивиться внезапной жестокости моих желаний, но на сей раз я не ощущаю ни малейшей потребности извиниться. Наоборот: мне еще и сегодня, когда я пишу эти строки, стыдно, что я был не в состоянии исполнить хоть одно из этих своих желаний. Мне было бы легче. Но тогда я стоял, скованный непристойностью происшедшего, не в силах сделать даже шагу.

Ни дома, ни где-либо еще меня никогда не били, если не считать нескольких оплеух в состоянии аффекта. Телесные наказания я всегда считал не только бессмысленными и вредными, они просто были вне моих представлений о человеческих отношениях в наше время. Разумеется, в нашем поселке за закрытыми дверями творилось многое, о чем у нас тотчас принимались судачить. Один учитель лупил свою дочь, если она приносила плохие отметки. Одна мачеха избивала своего пасынка, если его отец ее обманывал. Один запойный пьяница при каждом запое бросался на свою жену и детей, которые, стыдясь соседских пересудов, любой удар или пинок встречали судорожным хохотом, тем самым придавая этим побоям видимость шумного семейного торжества. Так рассказывали люди. И каждый при этом понижал голос. Даже моя мать жадно слушала эти россказни. Она прогоняла меня в квартиру с лестничной площадки, где велись подобные разговоры: это не для тебя! Я долго еще стоял посреди кухни и липкое любопытство боролось во мне с отвращением. Потом как-то один дружок на меня наябедничал, и я готов был разделить взгляды моей матери. Кто бы мог подумать, что тогдашние рубцы и сегодня еще могут болеть? Но что они значат в сравнении с ранами, нанесенными много раньше? Неужели правы темные пророки, толкующие о передаче по наследству душевных изъянов и полагающие, что, к примеру, мое поколение обречено расплачиваться за ошибки отцов и дедов?

Но что значит прошлое, если теперь, на моих глазах такое разыгралось? По старому, стародавнему образцу. И то, что другим придает силу и даже агрессивность, когда действительность так резко корректирует наши ожидания, меня только парализует.

Стук упавшего полена заставил меня очнуться. Мне удалось сосредоточить взгляд на двери сарая. Она открылась. Мальчишка просунул голову в щель, удостоверился, что опасность миновала и, быстро перебирая костлявыми ногами, помчался к поленнице, на бегу опрокинул жестяной чан и — отчего так черен был его взгляд, от озорства или страха? — в какую-то долю секунды успел заметить меня. Потом он повернулся и исчез в песчаной яме. Я схватил сумку и ринулся за ним. Впереди не раз еще мелькала его светлая рубашка, выбившаяся из штанов. В зависимости от рельефа он то исчезал, то появлялся, с каждым разом становясь все меньше, все бесцветнее. И тем не менее я гнался за ним. Бежал, пока хватало сил, как будто свистящее дыхание могло заглушить муки стыда.

Как бы там ни было, а мне нет прощения. То, что для меня было непролазным бездорожьем, что заставляло меня спотыкаться, шататься, падать, этот лабиринт из воронок от выкорчеванных пней, торчащих корневищ и ободранных стволов, для него, привыкшего скрываться здесь, был родной землей, давным-давно изученной в поисках наилучшего маршрута или желанного надежного убежища. Когда я, совсем потеряв из виду мальчишку, добрался до края раскорчеванного участка, передо мной открылись два пути — либо в молодой сосняк, высотой в человеческий рост, колючий силок под старыми деревьями, либо в изрытые траншеями и трубопроводами подступы к открытым горным разработкам.

Я сдался. Выкашлял из легких непривычное напряжение и громко выругался. Это было только начало. Я стал еще вдобавок заниматься самобичеванием и теперь уже шагал вперед, все время порицая себя, шагал вперед, не обращая внимания на дорожные знаки, а потому вернулся к исходной точке своего пути. И только тогда я отважился признаться себе, что умираю от жажды. Человеку необходимо пить, решил я, страдает он или нет. И, уже имея определенную цель, я сделал крюк, чтобы миновать злополучную лачугу, и направился к хутору.

Уже начало смеркаться. За господским домом (так я его про себя назвал) кто-то отбивал косу. Нечего и говорить, какие воспоминания вызвал во мне этот сухой, без отголоска, стук. Я вспомнил: я стоял под широким козырьком крыши возле полуоткрытой двери, по обеим сторонам которой росли высокие липы, и вдыхал запах бочкового пива. Взгляд мой был прикован к холму на затянутом красноватыми облаками горизонте. Я напрасно старался свыкнуться с тем, что приближалось ко мне по просеке. Девушка на велосипеде. Ее колени мелькали в мягком вечернем свете. Развевающаяся над багажником юбка, обнаженные руки и лицо, храбро обращенное к заходящему солнцу. Она почти не глядела на дорогу, впрочем, кажется, там никого больше и не было. Она приближалась ко мне, потом вдруг исчезла, но не в тени высоких деревьев, а во дворе за господским домом, там, где отбивали косу.

Я не доверял своим чувствам. Они опять сыграли со мной шутку! Невероятно, чтобы девушка, столь невозмутимо прекрасная, жила рядом с этой жуткой каргой! Невероятно, чтобы она спустилась с холма и искала пристанища неподалеку от той норы, где мальчишка зализывал свои раны. Не может этого быть. Это мне пригрезилось! К тому же нынешние девушки носят джинсы. Особенно если ездят на велосипеде. Кроме того, разве могу я сказать, какого цвета у нее волосы, я, для которого цвет волос женщины очень много значит?

Я был в полном смятении, и мне необходимо было срочно выпить пива. Еще и по другим причинам.

6

Меня ждали. Зала тонула во мраке, только возле водопроводного крана горел свет. Недо, стоя у стойки, протянул мне кружку свеженалитого пива.

Я онемел от удивления и с жадностью припал к кружке.

Недо — будь он благословен — стоял, уперев левую руку в бок, что делало треугольник еще шире. Лицо его сияло довольством.

— На здоровье!

Я со вздохом отставил кружку. И тут дверь открылась — на мгновение стала видна кафельная кухня — и снова закрылась за вошедшим.

— Еще что-нибудь будет?

— Все может быть, — сказал Недо.

Хозяин подошел к свету. Это был дородный мужчина в широких штанах, с бледной лысиной в обрамлении седых волос. Он нацедил кружку пива до самого верха.

— Это тоже на меня запиши, — сказал Недо.

Карандаш хозяина провел один горизонтальный штрих поперек четырех вертикальных.