Нагуализм

… философствующий аббат [Брассер] переводит «naual» английским словосочетанием «знать все».

Если провести языковедческое сравнение — как используется слово нагуаль и исходный корень на в Месоамерике, — обнаружим, что глубинная семантика данного слова и образующего его корня всегда восходит к представлению о некоем тайном знании, закрытом для непосвященных. Более того, мы увидим, что языковые коннотации — «пугающий», «обманывающий», «старший и уважаемый», тем паче «злобный» или «вредный» относятся к более поздней эпохе. Изначально нагуаль связан лишь с двумя понятиями — непостижимое (тайное) и сила. Семантическая реконструкция позволяет определить исходное единство значений этого таинственного слова.

Те же лингвистические и семантические процессы можно обнаружить при изучении множества племенных вариаций слова тональ (тоналли). Несмотря на искажения, путаницу, переносы значений слов, так или иначе, тональ всегда имеет отношение к человеческой личности, к судьбе и характеру. Недаром во многих упомянутых языках тоналем обозначают день рождения ребенка. Иными словами, та уникальная конфигурация психических сил, которая возникает в личности и определяет в дальнейшем ее судьбу, является ее тоналем. Неискушенные в месоамериканской эзотерике шаманы любое несчастье или болезнь, приключившиеся с человеком, истолковывают как «потерю его тоналя». Бринтон упоминает об обряде возвращения тоналя, предназначенном как раз для таких случаев (тональпоуке).

Таким образом, мы видим, что два фундаментальных понятия нагуализма в системе эзотерического знания индейцев носят универсальный характер — вопреки искажениям информаторов, в разных источниках и областях.

В мультикультурном пространстве Центральной Америки слишком много различий. Зато сохранились малые следы общих корней, единой культуры, вытоптанной и почти уничтоженной конкистадорами. Там, в этих «следах», — только намеки, слова, которые несколько веков назад имели значение для древних жрецов и шаманов, а ныне — утратили большую часть смысла.

Что такое «нагуаль»? Видимо, нечто, связанное с волшебством, магией, силой и необычностью. Многие шаманы используют это слово, и каждый вкладывает в него свое значение. Разумеется, проще всего считать, что «нагуаль» — это некое существо, наделенное волшебной силой. Если рассуждать таким незатейливым образом, то очевидно, что у каждого племени — свой нагуаль (вероятнее всего, животное, покровительствующее племени, или животное-«предок» и т. п.).

Что такое «тональ» в описании мира этих деградировавших латиноамериканских племен? Они смутно помнят, что сила «тоналя» — в обыденности, в поддержании порядка, чтобы боги не слишком «трясли землю» и вообще не особо усердствовали в чудотворении. Совершенно логично, что «тональ» в их сознании становится чем-то вроде оберега, чем-то стабильным и как бы «обычным». Чуть раньше нагуаские колдуны говорили: «тональ — это наше лицо». В том смысле, что тональ поддерживает личность и обеспечивает нормальные отношения среди человеческого сообщества. У нынешнего шамана из крошечной деревушки юга Мексики «тоналем» может быть глиняная фигурка — он дует на нее, поглаживает, разговаривает с ней, просит порядка, хорошей погоды или чтобы выбрали самого сильного и умного воина вождем племени. И этого достаточно!

Потому что значения слов меняются, а истинная пара остается всегда. Всегда есть ветер Непостижимого, от которого можно ждать самых невероятных чудес, потрясений, и Сила, удерживающая предметы в удобном для нас порядке.

Свой доклад Д. Бринтон заключает следующим размышлением:

«Вывод, к которому приводит нас это исследование нагуализма, заключается в следующем: это была не просто вера в личного духа-хранителя, как некоторые утверждают: не только сохранившиеся фрагменты древнего язычества, более или менее разбавленного христианскими доктринами. Прежде и более всего, это была могущественная тайная организация, распространившаяся на обширной территории, которая вовлекала в себя представителей других языков и культур, связанных вместе мистическими обрядами, колдовскими силами и оккультными учениями. Но более всего единым сильным чувством — ненавистью к белым, и неизменной целью — уничтожить их, а вместе с ними их власть и навязанную ими религию».

Его заключение, пожалуй, слишком конспирологично и в какой-то степени является преувеличением. Но мы действительно имеем довольно смутное представление о подлинной роли нагуалистского учения в истории Америки как до Конкисты, так и после нее. Доклад Д. Бринтона, опубликованный более ста лет назад, до сих пор не устарел. Ибо его продолжают цитировать на антропологических форумах, посвященных культуре Месоамерики, зачастую игнорируя многочисленные противоречия и недочеты. Исследования подобного рода никогда не утратят своей актуальности.

Ведь нагуализм никогда не исчезал полностью и не мог быть вытеснен испанскими завоевателями. Его сила и очарование, его духовная мощь были слишком велики. Так что верно отметил американский историк Э.Г. Сквайер: «Среди правящих классов и жрецов полуцивилизованной американской нации во все времена продолжала существовать таинственная группировка, тайная организация… До настоящего времени им приписывают влияние на те спонтанные вспышки сопротивления аборигенов Мексики и Центральной Америки, которые не раз уже угрожали стабильности испанского правления». Бринтон добавляет: «Эта таинственная группировка, эта тайная организация, и есть нагуализм».

Современный нагуализм. Теория

Трудно сравнивать современный нагуализм кастанедовского толка, формы его нынешнего развития (как, например, нагуализм Нового Цикла — проект, предложенный мною для дальнейшей работы в этом направлении), и примитивный, полумифологический нагуализм, описанный Д. Бринтоном.

С одной стороны, в этих явлениях слишком много различий, с другой — наблюдается некое подспудное сходство. Невольно думается, что Дэниел Бринтон описал либо деградацию подлинного нагуализма, либо его простонародную версию — ту, что популярна среди индейцев, далеких от всяких духовных учений. Явно существует нечто более интересное, чем «верования», описанные Бринтоном, и явно это нечто было искажено и упрощено, о чем мы уже говорили выше. И чрезмерный акцент на использовании психоактивных растений, и астрологические ассоциации, нарочитое обилие превращений в животных, змей, птиц, «околдовывание» простодушных месоамериканцев, и, вдобавок, разумеется, — вопиющее идолопоклонство, непристойные церемонии, переходящие в оргии, неотличимые от европейских ведьминских шабашей. И почему все это доколумбово религиозное движение так подозрительно напоминает деятельность, приписанную в эпоху средневековья самой обычной европейской магии и оккультизму? Ответ мы знаем, ибо он звучал уже тысячи раз.

Так или иначе, в свете антропологического доклада Бринтона нагуализм, описанный Кастанедой, несмотря на отсутствие фактических доказательств его истинности, оказывается очень похож на фрагменты того древнего учения, о котором столько говорили разные племена Центральной и Латинской Америки. Он не настолько совершенен, как нам бы хотелось (ибо опирается на культуру, не знавшую мощного метафизического взлета вроде индийского или китайского расцвета мыслительной культуры), но не настолько дик и примитивен, как хотелось бы христианским миссионерам.

Благодаря кастанедовским «отчетам» читатель ознакомился не с примитивными верованиями индейцев, а с концепцией, упорядоченность которой по своей системности и разработанности, безусловно, приближается к духовным учениям Индостана и древнего Китая.

Концепция эта, однако, характеризуется специфической противоречивостью. С одной стороны, нагуализм — это магия. То есть, прежде всего, совокупность практических навыков и иррациональных знаний, которые обретают подобие дискурса, рефлексии только в «сказках шаманов», переполненных антропоморфными аналогиями и своеобразными метафорами. Превращая нагуализм в слова, мы, так или иначе, лишаем его силы, ибо превращаем нагуаль (Непостижимое. Неизреченное) в более или менее изощренную конструкцию, которая возможна только на территории «острова тональ» — на территории «описания мира», основанного на привычных вещах и мыслительных стереотипах, а потому преграждающего путь к истинной магии нагуаля.

С другой стороны, мы давно утратили способность воспринимать Непостижимое и Неизреченное без соответствующей концептуальной «оболочки». Иными словами, если мы не пользуемся средствами тоналя, нагуаль совершенно недостижим. Он остается незримым и неощутимым присутствием «на кончиках пальцев», и мы не знаем, как осознать его, — даже не во всей целостности, а хотя бы толику его запредельного сияния.

В чем же фундаментальное противоречие? Практическое освоение нагуаля доступно лишь тем, кто научился «забывать», отключать собственный тональ. А система разработки методов «забвения» тоналя предусматривает (а) глубокое и систематическое изучение аппарата тоналя его же собственными методами; (б) создание (опять же, методами тоналя) комплексной методологии, куда будут входить разнообразные приемы «отключения» тоналя и его «реанимации».

Для начала обратимся к теоретической модели мира в современном нагуализме.

Первым и неустранимым ни в какой нагуалистской версии постулатом является фундаментальная диада («истинная пара», как сказано у Кастанеды) тоналя и нагуаля. Как уже было замечено, даже у Д. Бринтона мы можем проследить отголоски этой древнейшей оппозиции. Тональ защищает привычную жизнь человека, нагуаль — оставляет его наедине с Непостижимым, странным и, безусловно, опасным.

И все же «нагуаль» — двойник человека, его «вторая сторона», преисполненная знаний, мудрости, озарений. Тональ же, как его ни толкуй, — в основе своей есть повторение. Это путь человека племени, человека более или менее развитого социума, путь «хранителя традиции». Его область — область известного. Если мы понимаем «тональ» в духе народных верований индейских племен, то можем вообразить себе этакого языческого «ангела-хранителя», который помогает охотникам добывать зверя, рыбакам — ловить рыбу, женщинам — находить себе хороших мужей и рожать от них здоровых детей. Чудеса такого тоналя состоят в усилении порядка, в исполнении традиции, какой бы сферы эта традиция ни касалась.

Потому и сказано, что тональ — это «описание мира». Если мужчина должен быть храбрым воином, искусным охотником, сильным и плодовитым любовником, то он обращается к собственному тоналю (который вполне может быть воображаемым помощником или каменным талисманом). Он «усиливает» свой тональ специальным намерением, совершенствует его. То же касается женщины или ребенка. Если женщина хочет иметь детей от своего мужчины, она просит об этом своего тоналя.

Если же знахарь не может исцелить больного; или случается засуха, извержение вулкана, другие непредвиденные бедствия нечеловеческого происхождения; если какой-то индеец хочет узнать, не покидая селения, что происходит на большом расстоянии, — тогда обращаются к опасному, непредсказуемому нагуалю — с помощью собственной силы или искусного шамана.

Размышляя над концепциями тоналя и нагуаля как философскими категориями, мы приходим к тому, что у Кастанеды названо «объяснением магов». Не имеется фактических доказательств того, что Карлос Кастанеда действительно получил это объяснение от наследника древней шаманской линии дона Хуана Матуса. Но стоит допустить, что испанская Конкиста не успела истребить всех последователей толтекско-ацтекской философской школы, — какова бы она ни была, — и всем нам остается неуверенно повторять: «Да, возможно… Почему бы и нет?»

Знание, оставленное в книгах Кастанеды, не противоречит известным академической антропологии данным. Некоторых специалистов, очарованных образным миром индейского мифа, возмущает излишняя, как им кажется, философизация древнеиндейских представлений. Такие ученые любят ссылаться на «подозрительное сходство» ряда нагуалистских идей, изложенных Кастанедой, и элементов индо-буддистской, даосской, даже конфуцианской доктрины. Среди американистов бытует, в частности, мнение, что работы Кастанеды — художественный вымысел, и ничего подобного в духовной культуре древнеамериканских цивилизаций никогда не было. Убежденный скептик-антрополог никогда не признается, что современная наука имеет слишком мало фактических оснований для столь категоричных выводов. Воинственные конкистадоры, фанатичные миссионеры и католическое духовенство, вооруженное институтом инквизиции, на протяжении нескольких веков уничтожали покоренную цивилизацию и оставили слишком мало материала для серьезного антропологического и культурологического исследования.

Нередко американист, сталкивающийся впервые с работами Кастанеды, проявляет скептицизм иного рода. А именно, многие кастанедовские идеи, если рассматривать их по отдельности, можно найти в самых разных духовных учениях мира — в Индии, Китае, Японии и т. п. Подобный скептицизм не имеет серьезных оснований. Любому исследователю человеческой культуры известно, что духовные поиски на разных континентах и в самые разные эпохи приводят, как правило, к весьма схожим результатам. Мы знаем тысячи народов и племен, часть которых прошла свой исторический путь вполне изолированно от иных культур, и все же добытые ими знания нередко укладываются в ограниченное число мыслительных парадигм и практических методологий.

Нам известна древняя и самобытная парадигма, которую можно назвать «путь Индостана». К ней относятся все духовные учение индо-буддистского направления. К ней примыкает очень близкая «тибетско-непальская парадигма». Севернее, на необозримых просторах Поднебесной, оформилась великая «китайская парадигма» (конфуцианство, даосизм, чань-буддизм и дальневосточные версии чань, принятые в Корее и Японии — дзэн). Иногда говорят о «вавилонско-шумерской» парадигме, но следы ее немногочисленны, кроме известного всем зороастризма.

Духовная парадигма древнеегипетского царства, к сожалению, также не сохранилась. Можно бесконечно рассуждать о мифологии, о ритуалах и поразительной архитектуре — но все перечисленное не имеет отношения к нашей теме.

Мир семитских племен подарил нам «авраамитскую парадигму» с ее монотеизмом и доминирующей версией — христианством. Под ее влиянием арабский мир создал собственную вариацию — «исмаилитскую (исламскую) парадигму».

Имеется сообщество «африканских религий», однако изобилие племен и разнообразие местной природы мешают исследователю прийти к выводу: это парадигма или нет?

По сей день существует смутная и загадочная область — Латинская Америка. Там приняли христианство, не забывают индейские верования, активно эксплуатируют верования африканские… Но можно ли назвать такую эклектику парадигмой? На сей счет, есть серьезные сомнения.

Другая «смутная область» — Океания, весьма любопытная для антропологов, но в рамках нашего рассуждения — также неопределенная.

Итак, из девяти продуктов духовного развития различных этносов мы, по сути, можем говорить только о пяти мировоззренческих парадигмах, созданных на протяжении известной нам истории. Антропология с удовольствием занимается частностями, непрерывно доказывая всему просвещенному миру удивительное разнообразие культур, но весьма редко при этом ссылается на исключительную оригинальность того или иного подхода в нашем духовном пространстве. Обычно аргументы в стиле «что-то похожее я читал у китайцев, индусов и т. п.» используют в тех случаях, когда больше нечего сказать.

Если же учесть, что христианство, как и ислам, по ряду теоретических и технологических причин, подобно всей семитской парадигме с ее монотеизмом, принципиально не сочетается с нагуализмом, то среди относительно приемлемых моделей духовного поиска остается индо-буддистская парадигма, включая Тибет и Непал, китайская, и смутная эклектика Латинской Америки, которою следует называть не парадигмой, а скорее, «культурно-этническим пространством».

Как утверждает антропология, коренное население Америки относится к монголоидной расе. Рискнем предположить, что генетическое родство с китайцами и японцами могло обусловить некоторое сходство мышления и, как следствие, определить характер самых ранних форм культуры индейцев Месоамерики. Конечно, мы говорим об определенном типе экзистенциального мышления — глубинного мышления человека о своей участи и роли в открывшемся восприятию мироздании. Того типа мышления, которое обусловливает специфику избранного «духовного пути».

Интуитивно мы с легкостью ощущаем потаенное сходство путей Дао и Нагуаля. Более того, в них обоих мы открываем значительный пласт древнейшей диалектики, которая, с одной стороны, акцентирует отличия «карты» от «территории»; с другой — настойчиво демонстрирует колоссальную дистанцию между Именем и Реальностью, между неизреченным объектом и бесконечным в своих познавательных и перцептивных возможностях субъектом. Этот путь, минуя многовековые блуждания европейских философов, приводит к великому противостоянию — «Я» и «вещь-в-себе». Могучее прозрение Канта с его чеканными формулировками наступит через только две тысячи лет после откровений китайских мудрецов.

Сегодняшний читатель может размышлять над той же кантовской диадой, сформулированной на ином языке описания «простодушным» Лао-цзы и древнеамериканскими нагуалистами.

И древняя цивилизация Китая, и древняя цивилизация месоамериканцев рано узнали на себе прелести социальной жизни. Они искали путь, как прожить в социуме, но не утратить свой шанс освободиться от него. Если старый Китай разделился на конфуцианство и даосизм, так как не нашел внутреннего единства мировоззрения, то древние индейские маги боролись, судя по всему, вплоть до прихода испанской Конкисты.

Они объединили в своем поиске два начала «социального человека» — лицо и сердце. Поскольку в нагуализме изначально доминировала, торжествовала двойственность в описании такого сложного существа, как человек, возможно старым индейским магам и шаманам было проще. Ибо лицо (социальная маска, социальное поведение и правила) без труда ассоциировалось с тоналем, а сердце (и-олли, «тот, чья сущность движение»), где рождаются намерения и желания, вовсе не обусловленные автоматизированным обществом, — конечно, ассоциировалось с нагуалем.

Соединить эти две силы, единые в корне своем, древним нагуалистам должно было казаться процессом естественным, простым и необходимым. И они соединились — не в полевых заметках университетских антропологов, а в волшебном эпосе доктора Карлоса Кастанеды.

Так в нагуализме человек стал целостным. Он приобрел перспективу объединить две стороны, чуждые друг другу и устроенные принципиально по-разному. Он приобрел шанс обрести свободу. Таков подлинный нагуализм. Он метафизичен и философичен, и сказать об этом необходимо.

Принимая в качестве повсеместного фундамента бытия некую реальность, исполненную безличной силы и не подчиняющуюся законам, установленным для окружающего поля, — так называемому «перцептивному договору» (конвенциональности), где указано, что и как воспринимать, что не воспринимать ни в каком случае, и что воспринимать в отдельно оговоренных случаях, — мы неминуемо превращаем нагуализм в «науку об осознании». Причем, если саму «науку» мы можем постичь и даже формализовать определенным способом, то практическое применение данной «науки» (которое порой именуют магией) на деле может быть только «искусством». Иными словами, это — специфическое мастерство, которому можно научить лишь до какого-то предела. «Искусство» начинается там, где исчезают способы обучения. Разумеется, это зависит не только от качества изучаемого навыка, но и от уровня и опытности учителя.

И все же — если мы говорим об искусстве, какого бы великолепного учителя мы ни нашли, наступит пугающий момент «освобождения» от учебы — тот самый момент, когда законы, алгоритмы, аналогии, даже легенды и притчи больше ничего не говорят ученику. Оказавшись лицом к лицу с нагуалем, Непостижимым и Неизреченным истоком всей данной ему реальности, нагуалист может опираться только на себя — на свой талант, на свое «искусство осознания», способность чувствовать и следовать интуиции. Он постиг «науку», и теперь имеет дело с непредсказуемым даром Силы, со своим личным «искусством осознавать». Об искусстве мало, что можно сказать, и поэтому я почтительно замолкаю.

Главное содержание теоретического наследия нагуалистов — это, конечно же, «наука об осознании». Поскольку осознание — очень тонкий и неуловимый предмет, нагуализм исследует его через две психические способности человека, которые академическая наука традиционно называет «высшими» — через внимание и восприятие.

Прежде всего, надо отметить, что в современном нагуализме обе эти функции психического аппарата крайне важны и (что особенно следует отметить) рассматриваются как активные, то есть, самостоятельно действующие и воздействующие на окружающий мир. Классическая европейская философия еще до зарождения психологической науки сформировала устойчивое представление о некой пассивности основного массива психических реакций и процессов.

Иными словами, психология развивалась под влиянием сильного убеждения — воспринимая мир, мы всего лишь его «отражаем»; фокусируя внимание на объекты мира, мы всего лишь следуем за избранными потоками сигналов, поступающих снаружи. Мир активен, мы — пассивны. Любая мысль о некоем непосредственном воздействии психического процесса (воли, намерения, внимания, восприятия) на внешний мир почти мгновенно признавалась ересью и объявлялась «паранаукой» (чаще всего, разумеется, «парапсихологией»).

В философии подобные идеи рассматривались как идеалистические, метафизические, даже солипсистские. В религии — оккультные, мистические, эзотерические. Только индуисты и китайцы, как правило, соглашались с подобными заявлениями, полагая их очередным доказательством истинности той или иной ориентальной доктрины.

Современный нагуализм не имеет отношения к религии. Мы даже не говорим о философской доктрине или метафизической концепции. Нагуализм как теория энергетического метаболизма и трансформации человека — предельно абстрактен. Его намерение прагматично и отвлечено от любой метафизики, независимо от того, имеет ли метафизический концепт религиозную окраску.

В центре нагуалистского рассмотрения находится некий субъект (наблюдатель, восприниматель) с присущим ему комплексом психоэнергетических автоматизмов, стереотипов, и внешнее поле (которое принято считать Реальностью, обладающей огромным энергетическим потенциалом и существующей независимо от субъекта). Между субъектом и Реальностью, конечно, имеется связь — возможно, квантового характера («наблюдатель влияет на наблюдаемое», и наоборот). Как правило, связь между субъектом и полем слабо проявлена. Она существует, скорее, потенциально, поскольку наше осознание замкнуто на себе, следует привычному порядку психической динамики, сосредоточенной на императивной дихотомии «внешнее — внутреннее», а потому почти не чувствует Реальности — энергетического океана, породившего нас и непрерывно продолжающего питать наше тело и наше сознание.

В «объяснении магов», изложенном у Кастанеды, все сказанное выше превращено в компактную и выразительную метафору: «Тональ охраняет нас от нагуаля. Он изолирует нас от необычных и мощных чувствований Непостижимого, поскольку заботится о сохранении упорядоченной психики субъекта в энергетическом океане Бесконечности». Следовательно, задача «науки об осознании» состоит в том, чтобы субъект (человек) в процессе психологической и энергетической практики приобрел навык нового равновесия — того состояния, где различные части Неизреченного и Непостижимого нагуаля станут доступны нашему осознанию, но не разрушат его порядок, его самость, его способность к произвольному контролю за вниманием, восприятием и реагированием. Следуя данному пути, мы обогащаем собственный тональ, прикасаясь к различным граням и областям нагуаля, но — и это очень важно! — не разрушаем его.

Тональ, несомненно, в значительной степени преображается, трансформируется, обретает новые содержания и новые способности, но не распадается и не теряет своих фундаментальных функций. Тональ сохраняет свою целостность, стабильно обеспечивает эмоционально-реактивное и мыслительно-познавательное равновесие субъекта.

Возможно ли добиться такого «нового равновесия»? Можно ли обрести новые способности восприятия и чувствования, магию нагуаля (хотя бы в некоторых областях его Бесконечности, превосходящей воображение не только человеческого вида, но и любой живой формы, существующей как отдельность, как психоэнергетический автономный агрегат)? Ибо именно в этом «сохранении тоналя» на фоне обретенной «открытости» к нагуалю и состоит трансформация вида, переход существа к новому бытию.

Нагуализм утверждает, что подобное достижение возможно. Согласно кастанедовскому эпосу (который каждый волен принимать за легенду или, например, «сказку о Силе») завершение перестройки осознания через достижение нового типа внимания и восприятия ведет к особого рода «воспламенению». Ибо в результате этой работы мы преображаемся настолько, что выходим за пределы диапазона, воспринимаемого другими членами нашего социума. Для них нагуалист, достигший высшей реализации своего осознания, исчезает. Для самых внимательных наблюдателей он словно бы «сгорает» в некоем «огне изнутри». Здесь уместно вспомнить странные свидетельства, приводимые Д. Бринтоном, что нагуалисты якобы «превращались в огненные шары».

Если отвлечься от мифологических и антропологических рассуждений об исключительной роли таких специфических стихий как «огонь» или «свет» и вернуться в сферу психоэнергетики восприятия, то конечная трансформация существа, выходящего за пределы данной нам перцептивной реальности, должна восприниматься как раз через подобные образы — «вспышка», «воспламенение», «исчезновение в ореоле яркого света». Ведь речь идет о колоссальном усилении энергетического метаболизма, расширении его объема и плотности, о взрывообразном преодолении границ «тональной формы». Разумеется, никто не «сгорает» и даже не «озаряется ослепительным сиянием». Скорее всего, наши зрительные рецепторы при помощи «света» или «огня» транслируют полученный от трансформанта импульс энергии. Этот импульс необычно силен, плотен, и выходит за рамки перцептивного диапазона, с которым привык работать тональ. Таким образом, мы имеем дело с психофизиологической реакцией зрительного органа. Возбужденные энергетической атакой рецепторы сетчатки демонстрируют нашему сознанию «вспышку яркого света». Иное обычный наблюдатель увидеть не в состоянии. Он видит, как шаман или другой последователь нагуализма «сгорает в огне изнутри».

Я не стану подробно описывать метафизику нагуализма. В трудах К. Кастанеды можно обнаружить труднообъяснимые концепты «эманация», «воля», «намерение», мн. др., а также понятия скорее мифологические либо непостижимые: Орел, история происхождения первого отряда нагваля, загадочные светящиеся олени, «союзники», «лазутчики», даже зловещие «voladores».

Поэтому мы остановимся исключительно на философском и психологическом ядре нагуалистского учения.

Я уже упоминал, что оппозиция тональ — нагуаль не может не вызывать ассоциаций с кантовским учением о «вещи-в-себе». Ассоциации эти отнюдь не формальны, в них скрывается значительный массив месоамериканских идей, касающихся познавательных возможностей человека в явленном ему мире.

Разумеется, американисты, страдающие европейским высокомерием, никогда не сравнивали «примитивные» идеи американских индейцев и наследие великого Канта. Тем не менее, непредвзятый специалист обратит внимание на то, что нагуаль (не только в изложении Кастанеды, но и во всяком обширном исследовании культов американских аборигенов) в той или иной форме представляет собой Запредельное — то, что пребывает по ту сторону человеческого восприятия и опыта, основанного на этом восприятии. Нагуаль — не что иное как трансценденталия, согласно кантовской терминологии. Его природа и его сила — всегда вовне, и не имеет значения, от какого мира мы отталкиваемся: от мира глобальной технократической цивилизации или от мира, существующего в наивном воображении месоа-мериканского индейца.

Особенно важно заметить то, что нагуаль находится вне восприятия, внимания и прочих высших психических функций. И напротив, получить некоторые фрагментарные представления о нагуале мы можем с помощью того же восприятия и произвольного внимания. Отсюда вытекает весьма важный вывод:

постижение нагуаля непосредственно связано с изучением и познанием аппарата тоналя, который в психике человека играет огромную роль, выполняя большую часть функций — когнитивных, перцептивных, змоционально-реактивных и других.

Поэтому нагуалистская дисциплина значительную часть своего внимания уделяет изучению работы тоналя. Занятие это непростое, и более подробно о нем будет сказано в следующем разделе. А сейчас важно понять, что тональ с точки зрения познания внешнего мира является не только и не столько инструментом, сколько определенного рода преградой. Как сказано в одном известном каббалистическом тексте, и тогда Бог «сокрылся». Тональ действительно словно бы скрывает внешнюю реальность от воспринимающего субъекта. С одной стороны, он наш щит (как говорят христиане, «кожаные ризы»), он предохраняет психический механизм человека от слишком мощных энергетических ударов, от неприемлемых и невыносимых перцепций и от эмоционально-реактивных состояний, которые могут легко разрушить организм. Диалектика его статуса состоит в том, что система тональных защит далеко не всегда приносит пользу чувствующему и познающему существу. Обратная сторона защитной системы, воздвигнутой тоналем, неминуемо ведет к ограниченности, ригидности, масштабной стереотипизации поведения и торжеству реактивных автоматизмов, работа которых в межличностных и познавательных ситуациях может принести необратимый вред.

Таким образом, несмотря на исходную оппозицию тоналя и нагуаля, они находятся в положении взаимовлияния и взаимозависимости. Причем с точки зрения современной науки мы имеем право говорить не только о психологическом взаимодействии субъекта и объекта, но и о взаимодействии биофизическом, психофизиологическом, био- и психоэнергетическом. Как утверждает квантовая физика, наблюдатель влияет на наблюдаемое, и наоборот.

Бесконечный мир, пребывающий вне нашей психики, на самом деле далеко не так однозначен, как его репрезентирует нашему сознанию тональ. С одной стороны, мир вне-восприятия (нагуаль) является единственным и истинным обиталищем человека, нашим родителем и хранителем. А потому нет никакого смысла обращаться к иным, ненагуальным силам, дабы те защитили человеческое существо от внешнего океана энергии. С другой стороны, поле нагуаля, будучи принципиально непостижимым и отличным от всех шаблонов и стереотипов, приобретенных человеческим вниманием и восприятием, — безусловно опасно и переполнено рисками для выживания индивида в привычной ему среде, изначально структурированной тоналем. Неудивительно, что обычный человек, в жизни которого нет ничего, кроме тоналя, испытывает ужас перед непознаваемым нагуалем и бежит от тех, кого считает «носителями нагуальных сил». Как Бринтон, так и современные американисты отмечают характерную деталь: науалли — это «тот, кто пугает людей». Сила неведомого часто вызывает страх. И лишь тот, кто научился обращаться с подобной силой правильно, находит в ней не только угрозу, но и радость, новое познание и защиту.

Разделение универсума на тональ и нагуаль происходит за счет двух важнейших психических функций — восприятия и внимания. Можно даже сказать, что весь аппарат тоналя функционирует, в основном, с помощью структурированного внимания и восприятия. В разделе, посвященном практике нагуализма, мы будем отдельно говорить о специфических методах работы адептов с этими психическими функциями. Так или иначе, практикующий нагуалист «странствует» между тоналем и нагуалем благодаря определенным образом тренированному вниманию и восприятию.

Если же говорить о традиционном нагуализме месоамериканских индейцев, невозможно обойти обстоятельство, непременно вызывавшее негодование европейцев, особенно испанского духовенства и «просвещенных» путешественников. Речь идет, конечно, об использовании в нагуалистской практике психоактивных растений и грибов. Возмущение испанских властей было столь велико, что распространилось даже на невинный напиток октли (перебродивший сок агавы), хотя алкоголь в разных его видах никогда не вызывал протеста в христианской Европе.

Индейцы, несомненно, знали толк в психоактивных зельях. Из знаменитого кактуса они изготовляли мескал и употребляли его на специальных церемониях с надлежащим почтением. Отвар семян ололиукви, содержащий психоактивный амин лизергиновой кислоты, нагуаписты древней Америки также использовали регулярно. То же касается таинственных грибов, которые впервые идентифицировал Гордон Уоссон как принадлежащие к роду Psilocybe (у Бринтона — некие «желтые наркотические грибы»).

Современные нагуаписты живут порой в некотором удалении от Центральной Америки. Но, как показывает опыт, вопрос о практическом использовании ПАВ, в том числе «растений силы», для них — один из самых главных, волнующих и возбуждающих любопытство.

Однако интерес к этой теме здесь, у нас, вообще выглядит противоестественно. Нагуалисты древней Америке жили в конкретной природной среде, где психоактивная флора была неотъемлемой частью их пищи и жизненного поля в целом. Чтобы понять, какую роль играет привычный элемент жизненного поля, достаточно вспомнить, к каким истинно пагубным последствиям привел тех же индейцев «подарок» завоевателей — крепкие алкогольные напитки (виски, бренди, ром и пр.) и чужеземная пища. Обретшие это сомнительное богатство индейцы болели, спивались, умирали; как известно, крепкий алкоголь явился одним из серьезных факторов их быстрой деградации.

Точно так же у нас нет традиции правильного использования психоактивных растений. Тот, кто пытается их применять, серьезно рискует душевным и физическим здоровьем. Тем более, надо учесть, что природа такого любопытства, как правило, далека от нагуалистских целей. Ибо, с одной стороны, многие поклонники нагуализма испытывают особое влечение к тайне измененных состояний сознания, зачастую забывая, что новый психический опыт имеет ценность только в том случае, когда его обретают через разумную систему терпеливых усилий. С другой — западный человек, развращенный нынешней медициной и ее фармакологией, постоянно ищет некую «таблетку счастья» — единое средство, которое сразу решит все проблемы и восстановит утраченную гармонию.

Современный нагуалист сосредоточен на управлении вниманием и восприятием, на тщательном выслеживании содержаний своего тоналя, значительная часть которых влияет как на саму работу высших психических функций, так и на способность корректировать и модифицировать ее, на способность к самоконтролю.

Если мы утверждаем, что некто странствует между тоналем и нагуалем, возникает вполне логичный вопрос: кто он, этот странствующий?

Здесь современный нагуализм дает как психоэнергетическое объяснение, так и метафорическое, близкое к тому описательному языку, которым в первой половине 20 в. пользовалась психология. Метафорическое толкование, как и следовало ожидать, более смутное, прибегает к двум основополагающим терминам — осознание и намерение.

Осознание — не объект, а процесс. Именно поэтому в современном нагуализме говорят не о расширении, а об интенсивности, усилении осознания. Работа этого центрального элемента психического мира обусловлена намерением. Сущность его не менее таинственна. Когда речь заходит о намерении подразумевается сложная совокупность сознательных, подсознательных и бессознательных мотивов. Эти мотивы в той или иной степени обусловлены и сформированы тоналем. Отсюда их ограниченность, предсказуемость и неминуемая стереотипность.

Однако содержание намерения намного богаче. Помимо тональных мотиваций разной степени осознанности, здесь присутствуют и явно нагуальные аспекты. Прежде всего, это касается биологического тела конкретного индивида с его наследственностью, случайными мутациями генома, иными индивидуальными чертами организмического устройства. Это совокупность детерминант личного намерения данного живого существа. Более глубокий и, соответственно, более фундаментальный слой намерения мы находим в тех общих чертах, что равно актуальны для любого представителя человеческого вида. На уровне психической активности этот слой намерения наиболее заметен в работе безусловных рефлексов и, что для нас особенно важно, в процессе генерирования простейших перцептивных паттернов — того самого, из чего состоит воспринимаемый универсум.

Намерение вида представляет собой самый важный мотивирующий комплекс, независимо от того, в какой части и насколько отчетливо мы его осознаем. Это центральный двигатель нашего осознания.

Намерение вида опирается на ряд макроструктур, связанных с устройством всего энергетического поля бытия. Не будем подробно останавливаться на них, ограничившись простым перечислением: (1) намерение живого, (2) намерение «второго тела (тела второго внимания), (3) намерение земли (планетарное). (4) намерение солнца и его системы, (5) намерение галактики.

Силовой агрегат намерения контролирует движения осознания, в результате чего у нас в голове возникает увлекательная иллюзия некоего «внутреннего мира», «сознания» или «души».

Психоэнергетическое объяснение изложено в книгах Кастанеды довольно ясно. Здесь мы имеем дело с полями, энергиями и их сборкой, что делает картину проще и суше. В отличие от простонародного нагуализма, охотно фиксируемого антропологами, — переполненного мифологией, весьма темпераментными персонажами и причудливыми идеями первобытного визионера, — современный нагуализм дает абстрактную и безличную картину мира. Он изображает бытие как бесконечность, наполненную энергетическим полем. Все воспринимаемые объекты, явления и процессы — лишь перемещение энергетических масс внутри единого поля (у Кастанеды — «темное море осознания»). В кастанедовском описании мира нет ни одной космической фигуры, наделенной личностью.

По сути, мы имеем дело с нагуалистской разновидностью буддийской шуньяты — это пустота, чреватая формами, время от времени порождающая их, а затем уничтожающая. Все силы Вселенной (читай: энергетические потоки), которые как будто действуют самостоятельно, принадлежат органическим или неорганическим осознающим существам.

Таким образом, если мы рассматриваем психоэнергетическое объяснение природы осознания, можем понимать его только как результат столкновения больших полей, находящихся за пределами энергетического тела, и полей малых, внутренних. Чтобы из подобного столкновения родилось осознание, внешние и внутренние поля (эманации) должны сформировать некую упорядоченную структуру. Сотворение подобных структур, согласно Кастанеде, — работа специфического образования, называемого «точка сборки».

Как вы понимаете, в кастанедовской психоэнергетике точка сборки тождественна той метафорической конструкции, о которой было сказано выше. По сути, это не что иное как упорядоченное осознание, движимое некоторым намерением. Как уже было сказано, обычный человек избегает неведомого и непостижимого. Он живет в тонале, то есть в том описании мира, которое было создано нашим видом на протяжении нескольких тысячелетий. Все, выходящее за границы этого довольно скудного мира, кажется ему невообразимым, странным, сверхъестественным. Все незнакомое он с готовностью воспринимает как магию и волшебство.

Нетрудно представить, в каком небольшом пространстве жили индейцы до прихода Конкисты. Сегодня, среди высоких технологий и скоростного транспорта, нам кажется, что доступный мир стал значительно шире и насыщеннее, но это — только иллюзия. В определенном смысле мы стали жить в еще более ограниченном мире, чем наши предки. Ведь мы в значительной мере утратили свою чувствительность, способность по-настоящему видеть, слышать и осязать то, что нас окружает. Внимание и восприятие, которыми мы владели изначально, не расширились и не усилились. Они просто переместились в сферу ментального, туда, где торжествуют бесплодные абстракции, понятия и слова, за которыми нет ничего, кроме слов. Наш тональ в полной мере сохранил свою ригидность и по-прежнему желает одного — повторения привычного.

Трудно сказать, предвидели ли эту ситуацию древние индейцы. Но их учение о нагуале, о том неведомом, что может преобразить нашу сущность, оказалось сегодня весьма актуальным. Ибо, очистив учение древних толтеков от устаревших мифов и порой наивных предрассудков, мы находим здесь великий проект — проект человеческого преображения и обновления, обретения утраченной свежести чувств и новых перспектив развития.

Современный нагуализм: практика

Как Кастанеда, так и его последователи называют практику нагуализма магией. Согласно нагуалистскому мировоззрению, человек вообще изначально является «магическим существом», поскольку неминуемо имеет дело как с тоналем, так и с нагуалем. И независимо от того, осознает ли он свой непрерывный контакт с нагуалем, он обладает магической природой.

Специальная тренировка внимания и восприятия, из которой состоит практическая дисциплина нагуализма, превращает человека в полноценного мага. Следовательно, в контексте современного нагуализма надо верно понимать термин «магия». Ибо в оригинальном языке толтеков и ацтеков (языке нагуа — nahuatl) само понятие «магия» неразрывно связано с нагуалем. «Маг» (нагуалли) — тот, кто общается с нагуалем и благодаря этому общению может совершать необычные, чудесные вещи. То есть, он способен нарушать порядок, за соблюдением которого неусыпно следит тональ.

Все, что случается вопреки привычной каузальности (причинно- следственной связи), что нарушает законы, которые в мире тоналя кажутся нерушимыми, — имеет отношение к нагуалю, а потому в европейском понимании является «магией, волшебством, чудотворением». Иногда эти «чудеса» почти обыденны — вещий сон, дикий зверь, который не стал нападать на человека, неожиданное изменение характера близкого человека, иные «не вполне обычные вещи», которые для рационального ума могут быть обыденным стечением обстоятельств, — «знаки» месоамериканских шаманов, весьма напоминающие «синхронистичности» аналитической психологии Юнга, и т. д. и т. п.

Большая часть магических эффектов и влияний, о которых можно говорить в рамках современной нагуалистской практики, пребывает как бы «на границе между мирами». И это легко понять. Не только по той причине, что высшие реализации в данной практике требуют незаурядных усилий, терпения и таланта, но и в силу специфики восприятия постороннего наблюдателя, как правило, ригидного и сильно обусловленного. Там, где практикующий нагуалист замечает нарушения в пространственно-временной организации тонального мира по причине определенного воздействия энергии нагуаля, любопытная публика и академические антропологи видят только «странную активность в окружающей среде» либо стечение обстоятельств. Все это в лучшем случае они объясняют психологически — той же юнгианской синхронистичностью, либо в психосоциальном и социокультурном ракурсе — например, «реализацией обусловленных данной культурой самовнушений». Всякая «магия», за исключением редких случаев прямого нарушения физических или биологических законов нашего мира, рационализируется — ее помещают на склад относительно редких, но вполне понятных, интеллигибельных закономерностей в сфере отношений человека и мира.

Суть нагуалистской магии, которая состоит в специально усиленном и контролируемом осознании, в развитой чувствительности целостного физического и энергетического тела к ряду явлений, процессов и объектов, посылающих в область повседневного внимания крайне слабые, латентные сигналы, — суть эта остается скрытой, вытесненной. Значительную часть этого причудливого событийного поля внимания отразил в своих книгах Карлос Кастанеда. Мы не можем судить о фактической достоверности написанного им, но можем понять неизбежные трудности в интерпретации проявлений нагуалистской магии, ибо трудности вытекают из фундаментальных позиций этого мировоззрения и базовых постулатов нагуализма.

Мы можем различать хотя бы некоторый отблеск Непостижимого, если позволим себе выйти за границы обыденного. С этого и начинается практика нагуализма, которая требует остановить внутренний диалог. Если в ориентальных школах и духовных доктринах речь идет о «тишине ума», «внутреннее безмолвии», которое как бы очищает сознание ради приближения к чему-то высшему, то в нагуализме остановка внутреннего диалога — это попытка хоть на мгновение оторвать нагуаль (Реальность-вовне) от тоналя — механизма восприятия, интерпретации и реагирования. Таким образом, описание метода становится менее поэтичным, но более прагматичным. Ибо мы должны, наконец, осознать, что Реальность дана нашему восприятию в виде «этого мира» именно благодаря внутреннему диалогу.

Собственно, между этими двумя частями и происходит диалог: между нагуалем — источником множества осознаваемых и неосознаваемых сигналов, и тоналем — аппаратом опознания сигналов, хранилищем значений и смыслов, целей и ценностей, поведенческих стратегий, стереотипов и автоматизмов, ролей и масок — словом, всего «человеческого» и социального.

На первый взгляд, остановка внутреннего диалога — действие, во многом подобное целому ряду известных европейских психотехник и некоторым типам ориентальной медитации. Однако такой взгляд на нагуалистский прием достаточно поверхностен. Один из самых выдающихся практических психологов 20 века Фриц Перлз справедливо утверждал: «Теория, процедура и полученный результат неразрывно связаны друг с другом». В случае с нагуализмом не только теория заметно отличается от доктрин европейского или ориентального мистицизма, но и практическая процедура достижения остановки внутреннего диалога содержит специфические акценты.

Если мы теоретически понимаем остановку внутреннего диалога как остановку части аппарата интерпретации восприятия, то формулируем задачу психотехнической процедуры наиболее радикально и точно. Совершенно недостаточно просто остановить «внутреннюю речь» или вербальное мышление (то, что я называю «ментальным комментированием»). Нагуалист намеревается прервать грандиозный поток автоматизмов, обеспечивающих мнимую адекватность «описания мира» и внешней Реальности.

В чем же состоит это решительное действие? Субъект прекращает узнавать (опознавать) конструкции из поступающих сенсорных сигналов, теряет возможность интерпретации этих сигналов на основе присущего человеческому описанию «инвентарного списка» (паттернов, гештальтов, значений, смыслов и ценностей, внушенных человеку в период ранней социализации). И в этом отношении остановка внутренней речи, ментального комментирования — не более чем обязательное условие, начальная фаза психотехнической процедуры.

Разумеется, это непростая задача. Окончательным ее итогом становится не «просветление» буддиста, не отрешенное самадхи и не христианская «святость». Результат полной остановки внутреннего диалога — остановка Мира. Иными словами, перцептивная реальность, построенная человеческим тоналем и репрезентирующая в нашем обыденном сознании весь «окружающий мир», просто перестает существовать. Она изменяется всесторонне и радикально — неожиданным и даже шокирующим образом. Субъект не растворяется и не сливается с высшим началом. Он остается отдельной энергетической и воспринимающей единицей, созерцающей феерию изумительных метаморфоз энергетической Реальности, и он более не связан с шаблонами, стереотипами и автоматизмами внушенного человеку описания.

Итак, с поверхностной точки зрения ориентальное «безмолвие ума», йогическая читта-вритти-ниродха, китайское «слияние с Дао» и нагуалистская остановка внутреннего диалога ставят перед собой схожие цели. Различия между нагуализмом и ориентальными дисциплинами возникают на том уровне, где нагуалист неминуемо сталкивается с безличным полем вселенской энергии и открывает для себя пугающее многих отсутствие высших сил. Последние в духовных учениях Азии привычно воспринимаются как совокупность могущественных божеств, сотворивших универсум и человека и продолжающих заботиться о его судьбе. Вот почему мы находим в нагуализме немало приемов и методов, которые похожи на инструментарий тех или иных ориентальных школ медитации, работы со вниманием и восприятием.

Но практика нагуализма не ограничивается остановкой внутреннего диалога. Если говорить о специальной работе с вниманием и восприятием, мы находим два обширных направления — не-делание и магическое делание. «Деланием» философия нагуализма называет работу интерпретационного аппарата тоналя. В процессе того или иного не-делания мы используем свое произвольное внимание, чтобы прекратить исполнение некоего перцептивного или реактивного стереотипа, — а ведь именно из таких стереотипов состоит человеческий тональ. И, наоборот — в случае магического делания мы сами, произвольно и осознанно, создаем некие модели, шаблоны, конструкции, которые не присущи автоматической работе описания мира. Мы настаиваем на их «реальности» и фокусируем энергетику нашего внимания, восприятия, реакций на том, чтобы реализовать в перцептивном поле изобретенный нами «фантом».

Делание тоналя распространяется не только на перцептивные акты, но и на весь массив психологических эмоциональных движений, стереотипизированных и закрепленных в нашем описании мира как стереотипы. К тональному деланию относится значительная часть психоэмоциональных реакций в повседневной жизни человека. За каждым стереотипным реагированием — злостью, тревогой, завистью, беспомощностью и т. п., — устоявшийся процесс делания, присущего конкретному тоналю.