Нагуализм

Дэниел Г. Бринтон

Нагуализм[1]

Исследование фольклора и истории американских индейцев

Алексей Ксендзюк, Ольга Ксендзюк

Нагуализм древний и современный: культ и концепция

Доклад Д. Бринтона: нагуализм и академическая антропология

Большинству современных русскоязычных читателей духовное учение, именуемое нагуализмом, знакомо в том виде, в каком оно изложено К. Кастанедой, — как магическая практика некоторых Центральноамериканских шаманов, считающих себя наследниками толтеков. Далеко не все американисты-антропологи согласны признать кастанедовскую версию нагуализма истинной. Ряд ученых придерживается мнения, что «сказание» К. Кастанеды — по крайней мере, отчасти, — является художественным вымыслом или преувеличением.

В академической американистике под словом нагуализм подразумевают совокупность некоторых оригинальных верований народа (племен) нагуа (nahuatl). Их чаще всего объединяют общая нагуаская терминология и соответствующие аспекты древней мифологии нагуа, которые обычно представляют собой единое целое, но порой варьируются — в зависимости от языка (диалекта) конкретного племени и территории его проживания.

До прихода испанских завоевателей индейцы Месоамерики не успели создать единую империю. Разногласия между племенными союзами породили множество культов и помешали индейцам окончательно оформить собственный «духовный путь», организованный как целостная философско-мистическая школа. Секретные организации, о которых не раз упоминает Д.Г. Бринтон, вероятно, и вправду возникали на почве нагуализма как побочный продукт национально-освободительной борьбы. К несчастью, и в этом деле они не смогли объединить индейские племена, чтобы дать достойный отпор испанскому вторжению.

Таким образом, мы имеем как бы два предмета для антропологического исследования:

(а) нагуализм У Дэниела Г. Бринтона. Это разнородный и противоречивый материал. Мы склонны полагать его обрывками великого знания, которым задолго до Конкисты владели месоамериканские шаманы и мыслители. Оно было значительно искажено простыми жителями индейских деревень, далекими от круга посвященных. Тем более, в искажении обрывочных сведений о нагуализме активное участие принимали невежественные шпионы католической церкви и христианские миссионеры. Мы еще скажем об этом подробнее;

(б) нагуализм как «наука осознания» — описан К. Кастанедой и продолжателями этой линии. Эта дисциплина опирается на некую совокупность психотехнических методов и приемов, и в то же время является экзистенциальной философией, имеющей много общего с такими школами духовного развития, как йога, буддизм, даосизм и др.

Современные нагуалисты, ведущие свою линию от К. Кастанеды и его книг, часто игнорируют наивные суеверия «антропологического» нагуализма, о которых пишут исследователи индейской культуры, — и совершенно напрасно. В добросовестных антропологических отчетах можно найти множество косвенных, а временами и прямых (как, например, в этой работе) связей между простонародными суевериями индейцев и той мощной философско — психологической системой самотрансформации, которую вложил в уста Дона Хуана К. Кастанеда.

Скажем несколько слов об авторе публикуемой работы.

Дэниел Гаррисон Бринтон родился в Пенсильвании, получил прекрасное образование в Йельском университете, после чего прошел курс обучения в медицинском колледже Джефферсона и продолжил учиться в Европе (Париж и Гейдельберг). Медицинские знания пригодились ему во время гражданской войны в Америке — он служил главным хирургом военного госпиталя в Иллинойсе. Позже, в 1870-х гг., его научные интересы сосредоточились в области этнологии, археологии и лингвистики. В 1884 г. Д. Бринтон стал профессором этнологии и археологии в Академии естественных наук в Филадельфии, а в 1886 г. — профессором лингвистики и археологии университета Пенсильвании. Был членом множества научных обществ, как в Штатах, так и в Европе, — в частности, Американского общества по изучению фольклора и Американской ассоциации научного развития. Написал большое количество книг, брошюр и статей для научных журналов, посвященных мифологии американских индейцев, религиоведению, исследованию первобытных цивилизаций: «Мифы Нового Света», «Очерки американиста», «Религия первобытных народов» и др. Кроме того, редактировал и издавал 8-томную серию под названием «Литература американских аборигенов»

Данный антропологический доклад был составлен профессором Бринтоном в конце девятнадцатого века. Тем не менее, на наш взгляд, он и сегодня вызывает интерес.

Коротко рассмотрим достоинства и недостатки данной работы.

* * *

Изучая простонародные суеверия индейцев, связанные с нагуализмом, Бринтон в своей работе опирается на свидетельства христианских миссионеров, конкистадоров и путешественников. От этого обстоятельства и зависят качество и достоверность анализируемой информации. Мы должны иметь в виду следующее: (а) подлинный нагуализм был и. видимо, остается священным знанием индейцев: его скрывают от чужеземцев и, более того, от своих же соплеменников, не принадлежащих к избранному кругу учеников или адептов; (б) как справедливо отмечает Бринтон, нагуалистов американского континента (как и большинство простых индейцев) объединяет ненависть к европейским завоевателям, отнявшим у них землю, веру, государство и культуру.

В подобной ситуации маловероятно, что носители нагуалистской традиции были откровенны с испанцами, когда те усердно пытались разузнать, в чем состоит сущность учения подлинного нагуализма. Это обстоятельство — так сказать, объективного характера.

Также надо иметь в виду, что миссионеры, путешественники и исследователи на протяжении всех веков неминуемо встречались с затруднениями субъективного характера, каких всегда бывает множество при столкновении совершенно разных культур. Важнейшими из этих затруднений, видимо, следует считать языковой барьер и ошибочные интерпретации наблюдаемых феноменов, прежде всего, культурных, социальных, религиозных и мистических.

Таким образом, при изучении доклада Бринтона следует иметь в виду, что он пользуется источниками, которые содержат различные типы искажений.

Самые распространенные — христианские суеверия по поводу язычников и сатанистов. Их миссионеры приписывали всем языческим культам, с которыми сталкивались на территории американского континента. Мы встречаем это уже в текстах святого отца Саагуна, который для своего времени был достаточно добросовестным исследователем американского язычества. Так, автор приводит следующую цитату:

«Нагуалли, или маг, — это тот, кто пугает людей, а по ночам пьет кровь детей. Он весьма искусен в практике такого рода, он знает все искусства магии (науаллотль) и применяет их с хитростью и умением; но только во благо людям, а не во вред. Те же, кто обращается к таким искусствам с дурными намерениями, наносят вред телу своей жертвы, сводят ее с ума или вызывают смерть от удушья. Это грешники и колдуны».

Как видим, Саагун здесь противоречит сам себе, представляя смесь истинного положения дел и предрассудков. С одной стороны, он полагает нагуалистов вампирами. С другой, тут же отмечает, что свои умения индейские маги применяют исключительно во благо людям.

Как известно, католическая церковь вообще приписывала всем без исключения языческим культам и сектам еретиков одни и те же пороки — каннибализм, вампиризм, разнузданную похоть, сексуальные извращения и др. Подтверждение этому находим в отрывке из книги отца Николаса де Леона, также цитируемой Бринтоном:

«Пьешь ли ты кровь других людей, бродишь ли по ночам, призывая на помощь Дьявола?… Умеешь ли ты говорить со змеями так, чтобы те подчинялись тебе?»

Обратите внимание на распространенный в Европе предрассудок: якобы всякий продавший душу дьяволу обретает способность повелевать некоторыми животными — змеями, насекомыми и т. д.

Бринтон также утверждает, что «…сборища обнаженных нагуалистов происходили на удаленных полянах при свете звезд или под покровом тьмы пещер, где они предавались животному сладострастию, танцуя перед статуями древних богов».

Действительно, поклонение репродуктивным силам природы — явление универсальное и вполне могло иметь место. Но, повторяем, христианские деятели включали это в список языческих грехов, — и подобные сообщения могли оказаться и очередным домыслом.

Наиболее полное отождествление языческих ритуалов с сатанизмом, куда непременно входит пресловутый «договор с дьяволом», можно найти в работах католического духовенства. Неистовый епископ-доминиканец Нуньес де ла Вега в труде, на который также ссылается Бринтон, следующим образом описывает ритуал встречи с нагуалем:

«Этому предшествуют некоторые дьявольские обряды, после которых они определяют поле или другое место, где по прошествии семи лет появится Нагуаль, чтобы утвердить договор… Он обдувает дыханием место болезни, после чего произносит магические слова, которым его научил учитель. Вдыхая и выдыхая, он продолжает тем же способом обдувать место болезни, а затем вновь произносит магические формулы, которым его обучили. Эти слова имеют силу убивать и исцелять по его желанию, ибо таков договор, который он заключил с Дьяволом»

Упоминаемый епископом Чьяпаса договор с нагуалем ничем не отличается от известного в Старом Свете договора с дьяволом. Трудно поверить, что при том различии культур, какое имело место между Старым Светом и цивилизацией Месоамерики, могло случиться столь удивительное совпадение.

Любопытно отметить, что наблюдалось и обратное влияние: индейцы начали придавать магический смысл христианским обрядам и текстам, даже используют их в своих магических целях. В связи с этим Бринтон пишет следующее:

«Один наблюдательный немецкий путешественник Карлос фон Гагерн сообщает нам, что повсюду верят, будто колдуны способны насылать тошноту и другие недомогания, которые можно нейтрализовать соответствующими заклинаниями, — причем чтение вслух некоторых отрывков из библии, по-видимому, считается одним из самых мощных средств».

Да и сам доктор Бринтон, вопреки научной объективности, не мог не стать жертвой предрассудков. Нетрудно заметить, как тщательно он цитирует тех авторов и исследователей, которые считали нагуализм разновидностью сатанизма. Если он говорит, что в нагуализме число 9 считалось «священным», то тут же приводит весьма забавное «пояснение» де ла Серны: «Дьявол самолично вычислил для них (нагуалистов) преимущества этой цифры!»

Поскольку представление европейцев о сущности нагуализма было весьма туманным, широко распространенной ошибкой в данном случае было неправомерное смещение акцентов: отнюдь не самые главные элементы культа воспринимались как основополагающие. Более всего это касается такого непривычного для европейцев обряда, как ритуальное использование психоактивных растений.

В докладе Бринтона упоминаются растения пейотль и ололиукви, а также таинственные «наркотические желтые грибы» (судя по исследованиям современных этноботаников, относящиеся к роду Psilocybe). Разумеется, сегодня странно читать, что при изготовлении пейотля используются некие «белые клубневидные корни». Еще удивительнее читать о способе его приготовления, записанном в 1784 г.:

«Туземцы жуют его и выплевывают в деревянную ступку, где оставляют смесь ферментироваться, для придания остроты добавляют несколько листьев табака…»

Однако, несмотря на неточность сведений, которыми располагали европейцы относительно этих растительных препаратов вплоть до середины 20 века, очевидно, что ритуалы с использованием пейотля и ололиукви производили на них сильное впечатление и воспринимались как едва ли не главное содержание загадочного индейского культа.

Комментаторы очень много писали, помимо того, о превращениях в животных. Это представлялось также одной из важнейших частей нагуалистской веры. На наш взгляд, и использование священных растений, и идея о превращении в животное не являются собственно элементами нагуализма, а относятся ко всей совокупности индейских верований и культов, существовавших в Центральной Америке к моменту прихода европейцев.

В связи с вышесказанным необходимо обратить особое внимание на сложность ситуации, в которой оказались даже добросовестные европейские исследователи, столкнувшись с таким смешением. Эпицентр древне-индейской цивилизации — Месоамерика и значительная часть Южной Америки — был крайне сложно организованным культурным пространством, где сосуществовали сотни индейских религий, культов и верований. Поскольку все они часто были связаны общей мифологией, родственностью языков и, соответственно, терминов, антропологу было невероятно трудно разобраться в ситуации. В данном случае мы полагаем, что значительная часть искажений и неточностей при описании нагуализма вызвана как раз смешением собственно нагуалистской магии и церемониальной практики родственных ему религий.

Так, в работе Бринтона много внимания уделено индейской астрологии, построенной на священных календарях ацтеков, майя и др., и даже индейской нумерологии (см. его рассуждения о священных числах 3,7 и 9). Действительно, во все времена индейцы Центральной Америки, как племена майянской группы, так и племена нагуа, придавали особое значение своей календарной системе и предсказаниям, построенным на ее основе. Неудивительно, что повсюду в Месоамерике, где сохранились фрагменты автохтонной религии индейской цивилизации, антропологи обнаруживают основанные на этом религиозные обряды и гадания.

То же можно сказать о предполагаемом у нагуалистов «культе пещер». Д. Бринтон специально отмечает это наблюдение:

«Всюду, где бы в более позднее время католические священники ни находили святые места и священные предметы нагуалистов. они были в пещерах или в глубоких скальных нишах, а не в искусственных сооружениях. Мифы, которые они тщательно собирали, и имена богов, которые они слышали, также указывают на это как на отличительную особенность нагуализма. Один из ранних примеров записан мексиканскими нагуа. В 1537 г. отец Переа обнаружил пещеру в глубоком ущелье в Чалме, неподалеку от Маллиналько (поселение, знаменитое своими магами), которая была святилищем божества, называемого Остатеотль (Oztoteotl), Бога Пещеры («остотль» — пещера; «теотль» — бог), «почитаемого на протяжении всего существования империи Монтесумы».

Вероятнее всего, речь идет о варианте майянского культа Вотана. Вряд ли поклонение богу пещеры, в каком бы виде мы ни находили его в Месоамерике, имеет прямое отношение к нагуализму. Это древняя и самостоятельная религия. Судя по всему, элементом именно этой религии было поклонение пещерным идолам, божеству Икап-Ахау и мумифицированным телам древних вождей.

Приведенный Бринтоном список символических выражений также вряд ли относится собственно к нагуализму. Этот язык образов восходит к универсальной мифологии народов Месоамерики.

Из наблюдений миссионеров и целого ряда антропологических источников легко сделать вывод, с которым мало кто поспорит: за все столетия европейской оккупации индейцы так и не приняли христианство. Церковные чины потратили немало сил, чтобы донести свои проповеди до ума и сердца представителей иной культуры. Индейцев насильственно крестили, их выслеживала инквизиция, их сгоняли в храмы и там втолковывали основные заповеди учения Христа. (Следовало бы заметить, что во все времена своей бурной истории европейцы поступали подобным образом. Какие бы территории они ни колонизировали, они пытались внушить местным жителям не только свою веру, но и свои ценности, свой образ жизни, свои представления о мире).

После многочисленных войн и восстаний индейцы смирились. Они быстро запомнили имена главных персонажей христианского сказания, повторяющиеся обороты из речей священников, но не отказались от собственных учений, от «веры предков». Сначала они маскировались, постоянно повторяя имена христианских святых и обращаясь к Святой Троице, но через одно-два столетия в голове простого индейца образовалась специфическая путаница. Причем эта путаница на самом деле почти не имела никакого отношения к настоящему христианству. На это указывает наш автор, да и многие американисты 20 века. Индейцы просто расширили свой и без того богатый пандемониум.

В докладе Бринтона приведена молитва а-ки прорицателя киче — выразительный пример того, как американские индейцы ассимилировали христианство, сохраняя при этом дух собственной веры. Здесь можно найти обращение к Богородице (Матери Святой Марии), к святому архангелу Михаилу и к множеству христианских святых: Себастьяну. Николаю, Бонавенгуре, Андрею, Варфоломею, Петру и Павлу и т. д. Даже ее заключительная фраза — это искаженная концовка христианской молитвы или литургической службы:

«Бог с тобой; Бог-Отец, Бог-Сын, Бог — Святой Дух. Аминь, Иисус».

При этом возникает невольное впечатление, что а-ки не понимает смысла христианских формул либо понимает их по-своему. С другой стороны, а-ки не может отказаться от упоминания собственных богов и «святых душ» — покойных жрецов местного культа. Привлекает внимание фраза:

«И ты, Холод, и ты, высокочтимый Ветер, ты, Бог равнины, ты, Бог Киак-Басулуп, ты, Бог Ретал-Улеу, ты, властитель Сан-Грегорио, ты, владыка Чии-Маса…»

Нагуализм, таким образом, скрывается под толщей искажений, состоящей из двух слоев: (1) месоамериканская мифология и комплекс религиозных идей, образующих показательное разнообразие местных (племенных) культов; (2) «индеанизированное» христианство — переосмысленный и понятый по-своему католицизм, фрагментарный, превращенный в легенду, почти утративший изначальный духовный смысл и исходную метафизику. Можно даже сказать, что это — всего лишь совокупность неких чужеземных героев, которые когда-то прославились в совершенно ином мире и теперь превратились в «духов предков», могущественных призраков, подобных многим индейским идолам.

Еще один фактор создает при исследовании нагуализма многочисленные и разнообразные затруднения, а именно — личные интерпретации нагуалистских идей шаманами той или иной местности, порой ошибочные; либо племенные вариации культа на этническом пространстве месоамериканского поля. В ряде случаев такие ошибочные интерпретации вызваны причиной, о которой сказано выше, — смешением нагуализма с другими религиозными культами, распространенными в этой части американского континента. Недаром Д. Бринтон прямо указывает на странное явление:

«Я довольно подробно остановился на ритуалах и суевериях, связанных с календарем, потому что все они являются важными элементами нагуализма, продолжающего существовать в христианские времена благодаря жрецам этого тайного культа, о чем хорошо осведомлено католическое духовенство. Всюду, где использовался этот календарь, распространялось франкмасонство нагуализма и нагуалистский ритуал».

Ибо основные идеи нагуализма в чистом виде не имеют никакого отношения к священным календарям и, тем более, к астрологии и нумерологии.

Нет ничего удивительного в том, что шаман-нагуалист использовал в своей практике не только нагуалистские обряды и техники, но добавлял к ним элементы тех религиозных культов, в духе которых он был воспитан. А воспитан он был в духе священного трепета перед древними календарями, астрологией и нумерологией, на основе которых строили жизнь его предки.

Кроме того, не особо просвещенные шаманы-нагуалисты нередко ошибались, истолковывая фундаментальные понятия своего учения. Более всего это касается самых значительных нагуалистских терминов — тональ и нагуаль. Историк Эррера, которого цитирует Бринтон, сообщает:

«Дьявол обманывает этих туземцев, по обыкновению своему, являясь им в облике льва, тигра, койота, ящерицы, змеи, птицы или другого животного. Этих призраков они и называют «Нагуалями» (Naguales), это равносильно тому, что сказать: защитники или союзники…»

Прямо противоположное пишет мексиканский автор Иглесиас, на которого также ссылается Бринтон:

«Каждому человеку в момент рождения дано два духа — добрый и злой. Цель первого — благополучие этого человека, цель второго — нанесение ему вреда. Добрый дух известен на языке нагуа как тонале (tonale)…»

Если информаторы ничего не исказили, в данном случае можно говорить о непонимании подлинного значения древних (очевидно, нагуаских) слов тональ и нагуаль. Ибо функция нагуаля как такового вовсе не заключается в причинении вреда, зла или нанесении ущерба, равно как функция тоналя имеет весьма отдаленное отношение к защищенности личности. По крайней мере, называть тональ добрым духом — несомненное преувеличение.

В данном контексте мы можем говорить о тонале как о весьма специфическом «защитнике». Он защищает нас от неведомого. Недаром в языке нагуа слово тональ (тоналли) обозначает «день», «судьба». Соответственно, с точки зрения древних нагуаских мыслителей, нагуаль — это все, что лежит вне судьбы, вне запрограммированного жизненного маршрута. Это — Неведомое и зачастую Непостижимое. Именно этот аспект нагуаля, на наш взгляд, обусловливает его пугающий, и даже жестокий характер.

Наконец, чаще всего, мы встречаемся с таким искажением понятия нагуаль, которое превращает его не просто в защитника или союзника, но более — в духа-покровителя, в личное покровительствующее божество. Очевидно, мы имеем дело с развитием древней идеи «духа племени», с которой повсеместно сталкиваются антропологи при изучении первобытных племен. Косвенное подтверждение этой догадки заключается в том, что нагуаль, как правило, является членам племени в виде опасного и могучего животного — тигра, льва, змеи и др. Шаманы, таким образом, просто объединяли два разных понятия: древнее представление о духе племени, их предке и защитнике и концепцию некой таинственной силы, воплощающей Непостижимое и именуемой нагуалем.

Исходя из представлений современного нагуализма, следует отметить, что ни нагуаль, ни тональ в сущности своей не являются «духами-покровителями», о чем много говорит Бринтон и до сих пор дискутируют современные американисты. Это — безличные силы, формирующие психику человека и воспринимаемый им мир. Действие этих сил исключительно ситуативно. По поводу слова тональ Д. Бринтон справедливо замечает:

«Это слово в переводе означает то, что присуще данному человеку, составляет его индивидуальность, его «я».

Таким образом, мы можем говорить о тонале как о «хранителе нашей индивидуальности», нашей судьбы. Напротив, нагуаль содержит в себе силы, о которых мы ничего не знаем; силы, существующие вне личности и воспринимаемого мира. Эти силы способны защитить нас или помочь, если мы знаем, как с ними обходиться. Они — объект особого, не всем доступного знания. Для мастера-мага нагуаль может быть помощником, защитником и союзником, для обычного человека — это нечто пугающее, опасное, сбивающее с толку. Возможно, именно в этом противоречии причина того, что нагуаль то называют «опасным и злым духом», то «покровителем».

Помимо множества христианских суеверий, ошибочных толкований нагуалистских понятий в разных племенах и предрассудков самих информаторов, в источниках Бринтона можно найти любопытные свидетельства, которые прямо или косвенно подтверждают некоторые положения мистико-философских работ К. Кастанеды. Особенно заставляет задуматься следующий пассаж:

«В ацтекских летописях есть одно неясное упоминание о каком-то полужреческом ордене, который носил название науальтетеуктин (naualteteuctin), что можно перевести как «искусные маги». Они были также известны как теотлауисе (teotlauice), «священные товарищи по оружию». Как и в случае с большинством классов тетеуктин (teteuctin) или знати, вступление в орден происходило через строгий и длительный обряд инициации, целью которого было не просто проверить стойкость к боли и способность к самоотречению, но и в особенности — ввести сознание в такое субъективное состояние, в котором оно вступает в контакт с божественным, в котором человек может «видеть видения и сновидеть сновидения». Этот орден претендовал на то, что его покровителем и основателем был Кецалькоатль, «пернатый змей», который, как мы увидим ниже, был также покровителем более поздних нагуалистов».

Если исходить из того, что кастанедовское сказание опирается на фактический материал, то приведенный параграф содержит как минимум три сообщения, вызывающих особый интерес. Во-первых, речь идет о некоем «полужреческом ордене», состоящем из тетеуктин (ацтекской знати). Это поясняет, почему нагуализм как наука осознания в том виде, как она изложена у Кастанеды, никогда не был распространенным и общеизвестным. Кроме того, членов этого таинственного ордена называли «искусными магами». Следовательно, высшая магия нагуализма была их основным занятием.

Во-вторых, любопытным совпадением (или несовпадением) является то, что членов ордена именовали «священные товарищи по оружию». Если учесть множество переводов с языка на язык, то «товарищи по оружию» и толтекские «воины» — практически братья.

В-третьих, здесь же сказано, что задачей членов ордена было ввести сознание в такое состояние, в котором человек может «видеть видения и сновидеть сновидения».

Об особой роли видения и сновидения в нагуализме сказано немало. Однако надо иметь в виду, что приведенная выше цитата — далеко не единственное совпадение с тем, что сообщил в своем мистическом эпосе Кастанеда.

Небезынтересно описание сверхъестественных способностей, которые приписывали нагуалистам конкистадоры-миссионеры. Разумеется, нужно понимать, что подобные описания зачастую фантасмагоричны и полны преувеличений. Христианские миссионеры, проповедуя святую веру по всему свету, постоянно встречались с языческими племенами и их необычными религиозными культами. Экзотические верования туземцев чаще всего воспринимались провозвестниками веры Христовой как та или иная разновидность сатанизма. Иначе говоря, «Нагуаль — это Дьявол, Дьявол и еще раз Дьявол!» Он поощряет низменные инстинкты, губит всех, кто попал под его влияние, вызывает у своих поклонников всевозможные сексуальные извращения и, наконец, сводит с ума…

Понятно, что римская католическая церковь, дабы укрепить веру собственных прихожан, нуждалась (как это теперь называют) в «образе врага» — образе Врага людского, искусителя душ, Сатаны, сила которого была не только повсеместной, но и поистине впечатляющей. Этим, очевидно, отчасти объясняется энтузиазм, с каким миссионеры и новоназначенные епископы описывали в докладах римскому руководству сверхъестественные способности и магические силы племен, сообществ племен, по их мнению, продавших душу дьяволу. Могучие «сатанисты», наделенные дьявольскими возможностями противостоять христианским завоевателям, являлись замечательной иллюстрацией тому, что Церкви по-прежнему необходимо вести непрерывную войну с Сатаной.

Исходя из всего вышесказанного, описания сверхъестественных способностей нагуалистов представляются нам в большинстве случаев фантазиями либо горячечным бредом испанских «просветителей» ввиду излишней ретивости. Прежде и более всего это касается тех случаев нагуалистской магии, которые подозрительно напоминают широко распространенные истории о магических способностях европейских ведьм и колдунов. Однако есть и отличия. Пожалуй, самым обычным примером магических способностей для колдунов Старого Света и американских нагуалистов были метаморфозы и телепортации. Бринтон приводит цитату из историка Хосе де Акосты:

«Некоторые из этих колдунов принимают любой облик, какой они выберут, и летают по воздуху с удивительной скоростью и на большие расстояния. Они предсказывают все, что происходит в отдаленной местности, задолго до того, как приходят новости об этом. Испанцы знали, что эти колдуны сообщают о мятежах, боях, восстаниях и гибели, происходящих на расстоянии 200–300 лиг, в сам день происшествия или на день позже».

Нам представляется любопытным также свидетельство о наличии у жрецов племен нагуа способностей воздействовать на восприятие и, очевидно, эмоции других людей. Такие сведения имеются, в частности, у путешественника Бенито Марии де Мохо. Д-р Бринтон в докладе излагает это следующим образом:

«Согласно некоторым авторитетным источникам, высший ранг среди туземных иерофантов имел у племен нагуа символическое обозначение. Достигшего этого ранга называли «цветочным ткачом», Шочимилька (Xochimilca), возможно, зато, что он мог обманывать чувства странными и приятными видениями…»

Тем не менее, следует признать, что подобных «цветочных ткачей» можно найти и в магических традициях других континентов (наиболее известны в этом смысле Индия, Тибет, Китай).

Магическая способность раздваиваться — пребывать одновременно в двух разных местах — на протяжении многих столетий приписывалась не только нагуалистам, но и последователям различных мистико-магических культов в Азии (впервые упоминание о такой способности мы находим в «Йога-сутра» Патанджали) — Тибете, Китае, — а также в Африке и в Европе. В отношении нагуализма способность индейских магов к раздвоению особо акцентируется очевидцами — путешественниками, миссионерами. Бринтон приводит вполне характерные данные:

«Правдивый Паскуаль де Андагойя, исходя из своих знаний, утверждает, что некоторые из женщин-адептов приобрели необычную способность бывать одновременно в двух местах, находящихся на расстоянии двух с половиной лиг..»

Напрашивается аналогия с тем таинственным явлением, что у Кастанеды именуется «дублем», причем в его описании существует уникальное преимущество. Если в магических историях о сверхъестественных способностях колдунов Старого Света умение раздваиваться всего лишь описывалось, то в нагуализме Кастанеды ясно показан сам механизм возникновения «дубля» — «выделение тела сновидения» — и отчасти говорится о психотехнических условиях его достижения. Более подробно мы рассмотрим этот момент в третьем разделе статьи.

А вот еще одна любопытная легенда:

«В Гондурасе такой была Коамисагуаль, правительница Серкина, искушенная в оккультном знании, которая не умерла, а в конце своего земного пути взошла на небо в облике прекрасной птицы, в раскатах грома и вспышках молний».

Легенда — вполне нагуалистская. Королева была весьма сведущей в тайных науках древних, а потому, как гласит легенда, земной путь ее завершился несколько необычным образом. В конце жизни Коамисагуаль превратилась в птицу, после чего отправилась странствовать в сопровождении бушующей грозы.

Как вы догадываетесь, дело вовсе не в птице как таковой. Главное в этой старинной сказке — «вспышки молний». Обретение высшей Силы месоамериканские нагуалисты всегда связывали с «воспламенением», с «молнией», «огненным шаром». Если уж речь заходит о таких волшебных вещах, как «превращение в птицу», то нетрудно вообразить, что эта возникшая «птица» запросто исчезает во вспышках молний и вообще в «небесном огне» любой формы. Да и стала ли она птицей? Или это был только мгновенный образ, мелькнувший в восприятии наблюдателей перед ее окончательным исчезновением в «огне изнутри»?

Превращение во вспышки света или огненные шары — о чем информаторы сообщают довольно часто, — является, быть может, самым необычным и удивительным проявлением сил американских аборигенов. В тексте Бринтона обращают на себя внимание два момента из обширного текста, принадлежащего епископу Чьяпаса — Нуньесу де ла Веге:

«Их признания помогли нам выявить многих, кто покорился Дьяволу в то время, когда он являлся им в облике парящего в воздухе огненного шара с хвостом, подобно комете.

… В настоящее время не все так покорны планам Дьявола, как раньше, но некоторые все еще столь тесно с ним связаны, что превращаются в тигров, львов, быков, во вспышки света и в огненные шары».

Эти замечания вызывают у объективного исследователя некоторое недоумение. Учитывая, что христианские миссионеры и подобные им информаторы ставили перед собой задачу доказать, что культура и религия американских индейцев является безусловно детищем Сатаны, а потому подлежит тотальному искоренению, способность превращаться во вспышки света и огненные шары представляется несколько странной. Если следовать европейской традиции «охоты на ведьм», ни то, ни другое не добавляет ничего особенно «сатанинского» в языческий культ американских индейцев, да и вообще не содержит ничего прагматического. Что делать сатанисту, превратившемуся в огненный шар? Зачем ему в него превращаться? Епископ, судя по всему, случайно столкнулся с реальным свидетельством, но не осознал его сокровенного смысла.

Конечно, и в христианской мифологии фигура главного Врага рода человеческого связана с огнем как с доминирующей стихией ада и преисподней. Таким образом, два момента в процессе превращения могут вызвать ассоциацию с дьявольской силой: метаморфоза (ибо всякое превращение человека в нечеловека манифестирует инфернальное, сатанинское начало) и огненная стихия (огненный шар, вспышка света), — что невольно обращает европейскую мысль к образам ада и адского воинства.

С другой стороны, если уж мы опираемся на христианскую демонологию, превращение в нечто огненное, по сути, приравнивает «сатаниста» (в данном случае, американского индейца) к одной из высших богопротивных сил — падшему ангелу, дьяволу и т. д. Согласно традиционным европейским представлениям, Сатана прежде всего — великий обманщик. Недаром одно из его имен — лукавый. Его задача — обольстить человека, посулив некие незначительные дары, вынудить его отказаться от христианской веры, в конечном итоге — дать ему как можно меньше и забрать самое драгоценное — бессмертную душу. Поэтому «сатанистам», равно ведьмам и колдунам, в Европе обычно приписывают хоть и поразительные, но какие-то «низкие» способности — повелевать разными вредоносными насекомыми, пресмыкающимися и земноводными, пить кровь, причинять вред полям и скоту, наводить порчу. Если же они могли исцелять больных, то в качестве оплаты якобы требовали отречения от веры, либо иного богопротивного действия.

И только американские колонисты и миссионеры стали регулярно ссылаться на удивительную способность индейцев-нагуалистов превращаться в огненный шар. В частности, об этом пишет непосредственно Д. Бринтон:

«Превращение в огненный шар было, как мы уже знаем, одним из высших достижений нагуалистов… Овладение этой стихией считалось высшим признаком мастерства».

Вряд ли миссионеры (и особенно инквизиторы), попав в Новый Свет, неожиданно обрели столь гибкое воображение и связали метаморфозу, огонь и вековечного врага своей веры. Д. Бринтон пытается объяснить сию странность, обращаясь к мифам иных народов: напоминает, что огонь людям принес Прометей, а индуисты поклонялись ведическому богу огня Агни… Все это как бы правильно, но не слишком убеждает. Ибо человек на протяжении своей тысячелетней истории поклонялся практически всем существующим в его мире стихиям.

Почему же именно огонь? Почему не земля, не облако или ветер, не река, наконец? Рассуждая о нагуалистском «поклонении» огню, автор упускает самое главное — только огонь из известных нам стихий способен трансформировать сущность, превращать ее: вещество — в раскаленную плазму, воду — в пар, плоть — в пепел и т. д. и т. п.

Иными словами, культ нагуализма — есть культ Трансформации. Даже в данном историко-религиоведческом докладе мы обнаруживаем ее как суть культа. Не в поклонении сущность месоамериканского нагуализма, а в превращении себя в нечто иное. Неудивительно, что важнейшим символом трансформации становится стихия Огня. Даже Солнце, которому поклонялись все народы Месоамерики, — это прежде всего источник Огня — преобразующей Силы, способной уничтожать и возрождать, свершать трансформацию от мертвого — к живому и наоборот. Именно потому древние ацтеки и майя вели счет «солнцам» как эпохам. Солнце рождает и уничтожает мир, когда срок его жизни истекает. После чего рождается новое солнце, а вслед за ним — новый мир людей.

Есть в работе Бринтона и немногочисленные попытки «христианизировать» нагуализм и тем самым как бы оправдать его. Однако выглядят они достаточно натянутыми. Например, упоминание о кресте св. Андрея — его, по мнению автора, в какой-то мере можно использовать «для обозначения ацтекской идеограммы «жизнь», которая указывает на иероглифы тонами и нагуаль — знак истинного происхождения, дня появления на свет, личного духа».

В результате планомерного и повсеместного истребления индейской культуры испанскими конкистадорами сегодня, мы вынуждены изучать великое наследие древних цивилизаций в виде неясных фрагментов предвзятых донесений шпионов инквизиции, преследовавших ересь на всей огромной территории Центральной Америки. Учитывая все вышесказанное, мы должны иметь ясное представление о реальной ситуации на американском континенте. Единственное государство, способное объединить разрозненные племена в этом регионе — империя Монтесумы — было уничтожено испанскими войсками в кратчайшие сроки. Цивилизация майя представляла собой нечто вроде совокупности полисов. Несмотря на то, что общепризнанным центром майянской культуры считался полуостров Юкатан, надо полагать, их этнос никогда не имел полноценного государства. Отсюда — единой разработанной религии и идеологии. И не могла цивилизация майя оказать организованного сопротивления испанскому вторжению.

Таким образом, перед любым исследователем, как Бринтоном, так и современным американистом, предстает обширное поле религиозных и мистикомагических вариаций, чье единство опирается не столько на общую доктрину или метафизические положения, сколько на близость языков, которыми пользовались эти народы и племена. Лингвистика объединяла месоамериканских шаманов, возможно, в большей степени, чем мифология нагуа, майя, сапотеков, киче и др. Собственно, то, что несколько столетий назад могло сплотить население Месоамерики и превратить сопротивление Конкисте в настоящую войну.

Что же заставляет нас при изучении столь разнообразного этнического и религиозного материала говорить о неком едином культе или мировоззрении под названием нагуализм?

Опираясь на свои лингвистические штудии, Бринтон высказывает гипотезу, вполне резонную и на сегодняшний день: слово нагуаль, встречающееся практически во всех языках Месоамерики, происходит от древнего корня на (знать). Сразу скажем, — имеется в виду не то обыденное, прагматическое знание, к которому привыкли обращаться наши современники.

«Нагуаль (nahual) означает знание, прежде всего, знание мистическое, Гнозис, знание скрытых и тайных явлений природы. Неразвитые умы очень легко путают это понятие с колдовством и магией».