Война за проливы. Призыв к походу

Мы с девочками не ожидали никаких сюрпризов и уже собирались ложиться спать, как прибежал дворцовый скороход и передал мне записку, в которой было сказано, чтобы я срочно собирался и шел в Готическую библиотеку, оставив моих девочек в апартаментах – мол, ничего с ними не случится. На записке стояла подпись «Михаил» – и я догадался, что это таким образом меня приглашает хозяин Зимнего Дворца и всей этой необъятной страны. Конечно же, я и не подумал оставлять девушек одних. Анна и Феодора были со мною там, где мне грозила опасность, так почему бы им теперь, заодно со мной, не быть представленными русскому императору? Сказано – сделано, и не возражать. Мы быстренько оделись самым парадным образом, после чего все втроем выдвинулись вслед за показывающим дорогу скороходом по направлению к Готической библиотеке. При этом скороход, когда я ему сказал, что девочки идут с нами, только пожал плечами – видимо, по этому поводу ему было дано особое указание.

Путь, к сожалению, был недлинен, а скороход шагал быстро, что не дало мне собраться с мыслями – и вот мы уже у цели. Распахивается резная дверь – и мы, стараясь ступать степенно и важно, входим внутрь этого великолепного помещения, сразу поражающего своим величием и в то же время настраивающим на деловой лад. Но мне, собственно, не до того, чтобы озираться по сторонам подобно праздному зеваке. И я обращаю свой взор на присутствующих, которые все, как один, смотрят в нашу сторону. Ба, да здесь все знакомые лица! Помимо императора, который оказался чрезвычайно похож на свои парадные портреты, тут находились подполковник Бесоев и полковник Антонова. В таком узком составе они явно могли обсуждать только мою скромную персону – подумал я, и не ошибся. А также от меня не ускользнуло, что император смотрит на меня прямо-таки с преувеличенным интересом… И это явно неспроста. Неужели ему уже сказали? Ну, то, что рассматривается вариант моего будущего брака с его племянницей? Похоже, что так.

– Добрый вечер, Ваше Императорское Величество, – сказал я, – вы меня звали, и я пришел. И вам тоже здравствовать, Нина Викторовна и Николай Арсеньевич; с чего это такая неожиданная встреча в столь поздний час? Только вы извините, что я к вам с эскортом, в последнее время как-то отвык передвигаться в одиночестве, особенно в темное время суток…

Да уж, со стороны, наверное, поведение мое выглядело довольно дерзким… Но какое-то чувство подсказывало мне, что это лучше, чем излишние расшаркивания. Да и к тому же таким образом мне удавалось перебороть собственное смущение… Ведь момент все-таки важный – моя первая встреча с российским самодержцем… причем встреча, которой, по всей вероятности, предстоит нести историческую значимость. Вот так, в этом величественном помещении, стало быть, и вершатся поистине великие дела… Собрался царь с ближними боярами и верными побратимами, обсудил вопрос, сказал: «быть по сему» – и закрутились дела по всему миру, от которых потом будут хвататься за голову в Вене, Париже и Лондоне. И это без всяческих нудных обсуждений в Скупщине (парламенте) и околополитической возни в газетах.

Император Михаил и вправду не обиделся на такое мое обращение. В его глазах заплясали веселые чертики – и я понял, что былой повеса и балагур никуда не делся, а всего лишь спрятался за личину сурового императора. При этом его взгляд не казался откровенно оценивающим – сейчас он выражал лишь дружеский интерес; и это произвело на меня хорошее впечатление, расположив к этому человеку.

– Приветствую тебя, Георгий, – сказал он, – я очень рад тебя видеть. Проходи и садись. Мы с госпожой Антоновой и господином Бесоевым как раз разговаривали о твоем будущем. И вы, девочки, – он махнул рукой моему эскорту, – тоже не стойте там на входе как суслики у норки, садитесь вон на те стулья и ждите. Разговор о вас пойдет немного позже.

Я присел на резной стул. Он был поставлен для меня заранее таким образом, чтобы сидеть как бы и вместе с остальными двумя приглашенными, но в то же время слегка на отшибе – так, чтобы все трое могли ненавязчиво наблюдать за мной. Впрочем, беспокоиться было не о чем. Ведь я находился отнюдь не во вражеском стане, а, наоборот, среди тех, кто относился ко мне самым дружеским образом. А если они меня и ругали, то только для того, чтобы настроить на путь истинный бестолковое молодое дарование. По крайней мере, находясь в обществе госпожи Антоновой и подполковника Бесоева, я постоянно ощущал именно это.

Оглянувшись, я увидел, что Анна и Феодора присели на самые кончики указанных им стульев, сложив руки на коленях – ну будто и в самом деле примерные гимназистки.

– Они действительно точно такие, как мне о них докладывали, – тихо сказал русский император, кивая в сторону «сестричек» и тепло улыбаясь, – красивые, скромные и преданные. Эх, был бы я по-прежнему поручиком синих кирасир… Ну да ладно, сейчас дело совсем не в них, а в тебе.

– Да, Ваше Императорское Величество, – сказал я, – надеюсь, я ничем перед вами не провинился?

– О нет, Георгий, – с усмешкой ответил император, скользя по мне насмешливо-одобрительным взглядом, – ты на весьма хорошем счету. Но перестань непрерывно обзывать меня Императорским Величеством. Тут это совсем не нужно. Пока мы в узком кругу, зови меня просто Михаилом, ведь мы с тобой почти равны по положению и возрасту.

– Хорошо, Михаил, – с легкостью согласился я и откинулся на спинку этого великолепного удобного стула, – я так и поступлю. Только скажи, к чему была такая спешка, что нужно было звать меня вот так, на ночь глядя, а не встретиться как белым людям как-нибудь за часок до полудня?

– Причина была, – покачал головой император, – мы с Николаем Арсеньевичем и Ниной Викторовной как раз обсуждали твое будущее и никак не могли обойтись без твоего участия…

– Да, Михаил, обсуждать будущее человека без его участия очень нехорошо, – съехидничал я. – Обычно так поступают судьи, когда выносят какому-нибудь бедолаге смертный приговор. Интересно, к чему вы приговорили меня сегодня?

– Георгий… – с твердостью в голосе произнес русский император, притворно хмурясь, – прекрати ерничать и давай поговорим серьезно. Ты же сам понимаешь, что ты наследный принц и твое будущее неразрывно связано с будущим Сербии. Если с тобой что-нибудь случится, то и твоей стране тоже станет плохо. И наоборот.

– Все зависит от тебя, Михаил, – пожал я плечами, – если ты будешь Сербии добрым союзником, соблюдающим все соглашения, то нам не страшен и черт в ступе. А если нет, если Сербию будут предавать и обманывать – то тогда и разговаривать о моем будущем просто бессмысленно, потому что оно окажется очень печальным.

– Я тебя понял, – кивнул русский император, – и могу заверить, что предавать и обманывать – не в моем обычае. Сербия есть и будет одним из двух наших главных союзников на Балканах, и я постараюсь сделать все возможное, что бы это было сильное и процветающее государство.

– А второй главный союзник – Болгария? – спросил я.

– Да, – ответил Михаил, – и поэтому мне очень неприятно видеть, когда сербы и болгары враждуют и убивают друг друга. Вы наши братья, и ваша вражда на руку только нашим врагам.

– У меня это чувство взаимно, – ответил я, – особенно в то время, когда турки и австрийцы продолжают оккупировать и сербские, и болгарские земли.

– Ну, – сказал Михаил, – у них это ненадолго. Есть тут один замысел, который может оказаться успешным при вашем деятельном участии. Представителя Болгарии здесь нет, поскольку процессы там еще не закончены, но раз ты здесь, поговорим об Австро-Венгрии…

– Погоди, Михаил, – сказал я, – сначала ответь: насколько я понимаю, вы хотите свергнуть с престола болгарского князя Фердинанда?

– Это не мы хотим его свергнуть, – ответил русский император, – а это он сам почти уже сверг себя с княжеского престола – при твоем, между прочим, деятельном участии. Нельзя игнорировать главные национальные интересы своей страны и при этом надеяться усидеть на престоле, что бы при этом ни говорили послы разных европейских держав. Вена, Париж и Лондон далеко, а Россия близко.

– Да, я заметил, – ответил я, – в самой Болгарии – так сказать, на улице – влияние России очень сильно. А еще я слышал, что Фердинанда свергают только потому, что его место приглянулось одному из твоих родственников – а если конкретно, то Великому князю Николаю Николаевичу младшему…

Свесив голову к плечу, я пытливо смотрел на Михаила. Чувствовалось, что остальные слушают наш диалог с напряженным интересом.

– И кто тебе это сказал? – с подозрением спросил император, нахмурившись и сверля меня пронзительным взглядом, – уж часом не Великая ли княгиня Анастасия Николаевна*, будь она неладна?

Примечание авторов: * имеется в виду Анастасия Черногорская, супруга означенного ВК Николая Николаевича.

– Она самая, – подтвердил я, – еще до того, как мы поссорились. По-моему, она всем об этом рассказывает…

– Вот дура-то, хоть и твоя тетка! – в сердцах высказался император, глядя теперь на меня даже с каким-то сочувствием. – Запомни, Георгий – я не рассаживаю своих безработных родственников по окрестным тронам, потому что это крайне дурацкое занятие, а уж тем более я бы не стал хлопотать за Николая Николаевича, который настолько бестолков, что его нельзя назначать даже батальонным командиром. Следующим князем, а точнее, царем, станет сын Фердинанда, четырнадцатилетний Борис, и никто иной. Он вырос в Софии и больше понимает болгар, чем его папаша. Впрочем, хватит об этом, давай вернемся к главной теме нашего разговора, Австро-Венгрии…

– Кстати, – спросил я, – а почему именно Австро Венгрия?

– А потому, – ответил император, – что для того, чтобы Россия могла спокойно и поступательно развиваться, у нее должны быть либо добрые соседи, либо никаких соседей вовсе. На Дальнем Востоке с Японией нам удалось решить эту задачу, и теперь я спокоен за свой задний двор. Теперь требуется обустроить фасад.

– Ну, если так, – весело сказал я, – то, насколько я понимаю, Габсбургам кирдык!

После этих слов император посмотрел на меня как строгий учитель на школяра, прилюдно сморозившего скабрезность, вздохнул и строго сказал:

– Николай Арсеньевич… я же просил вас не учить мальчика разным словечкам из вашего времени. Ведь, честное слово, сморозит он что-нибудь на людях, а нам потом неудобно будет…

– Ваше Императорское Величество! – неожиданно подала голос вскочившая со своего места Феодора, – вы меня, пожалуйста, простите… но господин Бесоев не виноват. Это я так несколько раз выразилась. Так у нас татары в Херсонской губернии говорят: и катафалк, например, в их устах будет кирдык-арба…

– Спасибо за справку, девушка… – с добродушной усмешкой сказал император; он глядел на Фео чуть прищурившись, словно бы внимательно изучая ее. – Кстати, напомни, как тебя зовут?

– Феодора Контакузина, – немного неуверенно сказала моя старшая «сестренка», вытянувшаяся перед Императором по стойке смирно; все же заметно было, что она смущается в столь высокой компании, – прапорщик эскорт-гвардии, Ваше Императорское Величество…

Император, указав на меня, спросил:

– Это ты закрыла вот этого молодого человека своим телом, когда на него произошло покушение?

– Да, я, Ваше Императорское Величество, – ответила девушка. Глаза ее сверкнули; видно было, что она гордится безупречным выполнением своего долга, хотя и старается не показывать этого.

– Поздравляю тебя подпоручиком, – сказал император, – и тебя, Анна, тоже. – Анна, покраснев от смущения, тоже вскочила. – Задание выполнено хорошо. А сейчас садитесь, обе.

Девочки сели. Михаил больше не обращал на них внимания. Он прошелся перед нами взад-вперед: четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Затем остановился и произнес:

– Итак, вернемся к Австро-Венгрии. Ее уничтожение фактически окажет на руку всем ее соседям, потому что с их границ исчезнет пусть и дряхлый, но все еще очень злобный хищник.

– Не могу с тобой не согласиться, Михаил, – ответил я, – но все же для начала войны с Австрией тебе понадобится повод. При этом император Франц-Иосиф, хоть и выглядит как старый бабуин, гадящий под себя от дряхлости, все же не дурак; он не даст тебе простой возможности разделать его империю как свиную тушу в мясной лавке.

– Повод для войны должны дать вы, сербы, – ответил Михаил, глядя прямо мне в глаза. – Когда во Фракии и Македонии начнется заварушка и болгары с греками перейдут через турецкую границу, Франц-Иосиф непременно объявит об аннексии Боснии и Герцеговины, в ответ на что там вспыхнет восстание сербов, а Сербское королевство окажет восставшим поддержку. Мы в свою очередь предъявим Вене ультиматум: в течение семидесяти двух часов прекратить боевые действия и вывести войска с оккупированных территорий, а иначе война. Продержится сербская армия семьдесят два часа, воюя с австрийцами, или нет?

– Думаю, что продержится, – уверенно ответил я, – а что дальше?

– А то, что будет дальше, это военная тайна, – отведя от меня взгляд, ответил Михаил и вновь принялся ходить. – Могу добавить только то, что разделыванием австрийской свиной туши, как ты выразился, займется мой зять генерал Бережной. Ему это несложно. Поэтому сейчас давайте закруглять наше мероприятие, но сразу после майских праздников ты выедешь в Ораниенбаум, в расположение его корпуса. Там же ты сможешь лично познакомиться с интересующей тебя великой княжной Ольгой Николаевной и составить о ней свое мнение. А она, соответственно, составит свое о тебе…

И он, уже на прощание, вновь окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног – и, кажется, остался вполне доволен.

1 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Настал тот день, который в России называется Первомаем… Погода, словно на заказ, выдалась расчудесная. Над Петербургом сияло синее небо, по которому лишь изредка проплывали маленькие, будто бы декоративные, облачка. Приятный свежий ветерок трепал листву на деревьях… Было умеренно тепло; солнце светило ласково и приветливо.

Мне предстояло впервые присутствовать на этом празднике, введенном всего лишь четыре года назад указом императора Михаила специально для тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом. В Российской империи таковыми считались не только крестьяне, гнущие спину на полях, и рабочие, стоящие у станков, но также все те, чьим источником доходов была, с позволения сказать, интеллектуальная деятельность. Получается, что, став сербским королем, я тоже стану трудящимся – ибо у короля этой интеллектуальной деятельности хоть отбавляй и он недаром ест свой хлеб; а пока я принц, то считаюсь просто иждивенцем, а следовательно, мне не место на этом празднике жизни.

– Ну, не скажи, брат Георгий, – возразил мне русский император после того, как я высказал ему свои умозаключения, – ты неустанно печешься о благополучии своей Родины и делаешь для этого все что можешь – а значит, ты не бездельник. Уже только тем, что было сотворено тобой в Софии, ты оправдал свое содержание – от самого рождения и лет на десять вперед. Прочный мир между Болгарией и Сербией – это ли не залог их будущего процветания? а ты сделал для этого все, что смог…

Нельзя не сказать, что такая высокая оценка со стороны русского монарха мне весьма польстила. Сказать честно, я тогда не стремился сотворить ничего великого – просто сказал писакам прямо все, что я думаю об их дурацком князе с его дурацкой политикой; а гляди-ка, что получилось… Как шутя говорит в таких случаях подполковник Бесоев: «Честное слово, ничего не сделал, только вошел». Кстати, я так до сих пор и не осмелился спросить ни у императора Михаила, ни у кого-то еще о той ужасной революции, которая в будущем другого мира уничтожила династию Романовых, сгинувшую вместе с Российской империей. Стоило мне все это себе вообразить – и все замирало у меня внутри, и могильный холод начинал подкрадываться к горлу… Наверное, я еще не вполне созрел для того, чтобы хладнокровно воспринимать Знание… Ну ничего. Когда-нибудь такой момент настанет. Мне еще предстоит существенная закалка, в процессе которой я заматерею – и тогда-то непременно подробнейшим образом изучу ТУ историю… Несомненно, это сделает меня прозорливее и мудрей. А это мне необходимо, если я собираюсь вершить великие дела…

Я воспользовался советом полковника Антоновой – и стал внимательно приглядываться к текущей мимо меня русской жизни, сравнивая ее со своими воспоминаниями пятилетней давности. Как я уже говорил – отличия, хоть и не разительные, были заметны невооруженным глазом. И вопиющая нищета, и бьющее в глаза богатство как-то потерялись из вида. Да, Невский проспект по-прежнему полон богато одетой публики, но это богатство не столь очевидно. В то время как император и императрица даже на официальных приемах используют наряды, исполненные в стиле суровой простоты, по-купечески кичиться показной роскошью становится немодно.

Однако не наблюдается и показной нищеты. Профессиональных нищих, зарабатывающих на жизнь попрошайничеством, давно отловили, посадили в вагоны и по новому кодексу об уголовных наказаниях отправили даже не за Урал, а за Байкал, на вечное поселение в диких местах. Нищенство теперь полностью запрещенное занятие. Если у кого-то совсем пропали средства к существованию, то ему следует обратиться в министерство труда, где его определят на общественные работы. Крыша над головой, кусок хлеба и копеечка на карманные расходы будут. А там уж подберут и новую работу – по возможностям и по способностям. В случае же если человек стар и болен, ему назначат небольшую пенсию или определят в богадельню. Ну а если же без средств к существованию оказываются несовершеннолетние, то их отправляют в специальные заведения, подобные кадетским корпусам (вроде того, в котором обучались Феодора и Анна, но только предназначенные для простонародья), сочетающие учебную программу реального училища и военную подготовку. Либеральные газеты называют эти учреждения «янычарскими школами, воспитывающими верных псов, преданных императору Михаилу по гроб жизни». Быть может, первые выпускники этих школ и не знают древнегреческого языка пополам с латынью, зато их образование соответствует реалиям начавшегося двадцатого века, а лояльность не подлежит сомнению… Видел я этих «новых янычар». Они погрубее, чем Анна и Феодора, не так отесаны и отшлифованы, но на армейском уровне – «взвод-рота» – пожалуй, справятся даже лучше выпускников обычных военных училищ, ибо изначально они находились ближе к простонародью, откуда и набирается основная солдатская масса.

Но вернемся к Первомаю. Мне сдается, что этот праздник является составной частью системы, демонстрирующей единство императора и его народа, и тем самым уменьшающей противоречия в государстве. Немного о нем мне поведали мои «сестрички»: они принимали участие в шествиях двух предшествующих годов, будучи еще кадетками своего корпуса.

Происходит все следующим образом. Желающие участвовать в празднике собираются в своих районах города или на крупных предприятиях, после чего организованно, колоннами, выступают в направлении Дворцовой площади. Они несут красные флаги (как это положено на подобных демонстрациях по всему миру), государственные бело-сине-красные знамена российской империи, а также иконы и портреты своего государя. На дворцовой площади их ждут столы с угощением и напитками (за исключением хмельных), оркестр, который будет играть до полуночи, и иные развлечения – вроде фейерверка и целой батареи цветных электрических прожекторов, рисующих в небе причудливые фигуры. Впрочем, каждая колонная идет со своими народными музыкантами, баянистами, гармонистами, дудочниками и ложечниками – так что в результате все получается достаточно весело и немного бестолково.

Хмельные напитки тут не выдают вместе с угощением и запрещают приносить с собой, за что отвечают распорядители колонн. Все дело, наверное, в том, что общероссийский союз фабрично-заводских и сельских рабочих, который является главным организатором таких празднеств, одновременно с борьбой за экономические права рабочего класса борется с употреблением тех самых хмельных напитков. Вероятно, причина этого в том, что выпивающие люди меньше зарабатывают из-за своего пагубного пристрастия, и еще больше тратят, из-за чего нужда в их семьям бывает значительно чаще, чем в семьях непьющих людей. К тому же большое скопление народа, разогретого выпивкой, бывает трудноуправляемым и склонным к массовым скандалам и дракам.

Так что, в свете вышесказанного, праздник проходил без малейших нарушений порядка. За час до заката на сборные пункты стал собираться празднично одетый люд, и вскоре по городу под пиликанье гармошек пошли колонны веселящихся людей, и над ними колыхались флаги, транспаранты, а также иконы и портреты царя Михаила. Казалось бы, странно – ни капли водки, а столько веселья… Смотреть на все это было приятно, кроме того, действо воодушевляло. Настроение ликующей толпы передавалось и наблюдающим. Я видел вокруг себя радостные улыбки и слышал восторженные возгласы.

Поговаривали, что в обывательских колоннах, составляемых по месту жительства, нет-нет попадалась и «чистая публика», вышедшая пощекотать себе нервы и пройтись по улицам вместе с «рабочим классом». Большинство их составляли прогрессивные гимназисты. Впрочем, подполковник Бесоев говорил, что и в заводских колоннах нередко попадаются одетые по-господски техники и инженеры, а также люди разного происхождения. По бокам эти колонны сопровождали крепкие молодые люди с красными повязками на рукавах пиджаков – так называемые дружинники; им вменялось самим удалять из своей среды провокаторов и передавать их полиции. Надо заметить, что настоящих провокаций на таких манифестациях не случалось уже года два-три, и потому дружинники в основном выполняли чисто церемониальную роль.

К Дворцовой площади колонны стали подходить через четверть часа после заката, когда на город уже опустились синеватые сумерки и по периметру площади включили электрические фонари, светившие теплым, желтовато-розовым светом. Помимо этого, на крышах Зимнего дворца и здания Генштаба зажглись яркие электрические прожектора, заливавшие площадь световыми пятнами разных цветов. Эти пятна перемещались по брусчатке, скользили вверх по Александрийскому столпу или же втыкались вверх столбами цветного света. Непрерывно играл оркестр; его звуки смешивались со звуками народной музыки, издаваемыми самодеятельными музыкантами идущими в колоннах.

Мы с «сестренками» стояли на трибуне для почетных гостей вместе с императорской семьей и прочими «ближними боярами», большая часть которых была пришельцами из будущего. От обилия громких имен кружилась голова. Меня познакомили с адмиралом Ларионовым, его супругой (дочерью английского короля), генералом Бережным, его супругой Великой княгиней Ольгой (воспитательницей мой невесты), тайным советником Тамбовцевым, адмиралом Макаровым и многими другими – всех мой бедный ум уже не упомнил.

Площадь с трибуны просматривалась как на ладони. Я видел волнующееся море голов: мужчины были в картузах, женщины в платках; среди всего этого изредка попадались шляпы и шляпки интеллигентной публики, а также фуражки инженеров и техников, пришедших вместе с колоннами своих заводов.

Когда площадь заполнилась почти до отказа, перед собравшимися выступил император Михаил. Его встретили ликующими криками. Он поздравил своих подданных с Праздником Трудящихся и пообещал, что он лично, а также возглавляемое им государство и дальше будет заботиться об их нуждах, а жизнь простых людей с каждым годом будет улучшаться. Как только император закончил свою речь, на набережной за Зимним дворцом бухнули салютные мортиры, в небо взлетели ракеты – и начался яркий фейерверк… Каждый залп толпа встречала свистом, аплодисментами и восторженными воплями.

В самый разгар веселья к нам наверх поднялся невысокий рябой рыжеватый человек кавказской наружности, имевший эдакий полуинтеллигентный вид. Как оказалось, это был Иосиф Джугашвили, по кличке Коба – эсдек-большевик и здешний, как говорят в Америке, «профсоюзный воротила». Он-то и был на этом празднике настоящим хозяином, все же остальные при этом, включая самого императора, были не более чем гостями. К моему удивлению, все присутствующие поздоровались с ним за руку (не исключая и императора Михаила), а подполковник Бесоев еще и обнялся по кавказскому обычаю. Чудны дела твои, Господи! Явно этот необычный человек чувствовал себя среди сильных мира сего как рыба в воде. А я, напротив, ощущал себя бедной овечкой в присутствии дракона… Впрочем, наше с «сестренками» существование так и осталось незамеченным этим человеком, и, поздоровавшись со всеми присутствующими, он передал императору какую-то записку, которую тот, не читая, сунул во внутренний карман кителя. Потом господин Джугашвили о чем-то вполголоса поговорил с госпожой Антоновой и господином Тамбовцевым, после чего, быстро попрощавшись, покинул трибуну.

Впрочем, довольно скоро закончился и праздник… Люди стали расходиться, потянулись прочь и обитатели трибуны для почетных гостей. Я, честно говоря, находился в недоумении и чувства у меня были смешанные. С одной стороны, все было величественно, красиво и волнующе – особенно момент, когда император Михаил говорил свою речь, а площадь, заполненная огромным количеством народа, внимала ему в звенящей тишине… С другой стороны, я не понимал – зачем все это было надо? Ведь это громадные расходы, которые можно было бы потратить на что-нибудь полезное, вместо того чтобы ублажать простонародье праздником. Потом я подумал, что как только начнется война, многие из тех, что сегодня слушали речь императора, наденут солдатские шинели и направятся воевать за свободу Сербии… и мне стало немного стыдно за свои мысли. Из этого состояния меня вывела Феодора – она чмокнула меня в щеку (единственный раз с момента нашего знакомства) и радостно сказала, что будет век благодарна мне за этот праздник. О, до чего же приятно было это слышать! А мгновение спустя другой моей щеки коснулись губы Анны. Ах, ну да – если бы «сестренки» не состояли в моей «свите», их ни за что не пустили бы на гостевую трибуну, откуда так удобно наблюдать за действом, вместо того чтобы быть его участником… А для русских, как оказалось, это было важно.

3 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Вдовствующая императрица Александра Федоровна.

Сегодня была гроза. Она яростно бушевала, ломая ветки в саду; оглушительно грохотал гром, молнии пронзали свинцовое небо. Обычная гроза, совсем не редкая в Петербурге об эту пору… Но я, устроившись в углу подальше от окна, лишь молилась, чтобы это побыстрей закончилось.

Отчего-то с некоторых пор я стала бояться гроз. Странно… Раньше во время разгула стихии я любила распахнуть окно – и, сев около, вдохнуть этот непередаваемо восхитительный запах… и дышать, дышать им, пока не закружится голова… Мне нравилось слушать громовые раскаты, наполненные небесной мощью… Наблюдать за зигзагами молний, пытаясь в мгновенной вспышке уловить их рисунок… Да, гроза представлялась мне истинным благословением Господним. Обычно проносилась она очень быстро – и после нее все было таким чистым, умытым, изумляя своей яркостью; и чудные запахи, что источала природа, будили внутри тихий восторг и беспричинное ликование… Казалось, что сама земля дышит полной грудью, стремясь успеть насладиться чудесным ароматом и влажною прохладой, что оставила после себя стихия…

Почему же нынче все по-другому? Почему в звуке грома мне слышится устрашающий глас, словно бы предрекающий погибель? Почему сполохи молний кажутся предвестниками беды? А треск веток, ломаемых порывами ветра, вызывает мысли о душе человеческой, терзаемой страданием…

Много, много, должно быть, нападало веток на аллеи сада… Я могу себе это представить; такую картину мне приходилось видеть неоднократно. Падает ветвь на землю – еще живая, шелестящая, налитая соками, – и сразу начинает медленно умирать… Сама она еще не знает, что навеки оборвалась связь ее с питающим древом, она даже не замечает того, что отделена от него, от источника жизни… Но проходит время – и она начинает засыхать… Что чувствует ветка при этом? Едва ли она понимает, что с ней происходит. Она все еще мнит себя частью дерева… Вот так и умирает она – в блаженном неведении, словно засыпая, и видя при этом счастливые, упоительные сны…

Такие меланхоличные мысли одолевали меня; словно липкие тенета, они опутывали мой разум, и я все никак не могла от них избавиться. Они вызывали во мне беспокойство, какую-то смутную догадку, которая страшила меня…

Гроза уже давно унеслась. Но я все еще сидела в полумраке, не решаясь подойти к окну. Но меня тянуло туда… Тянуло подойти и выглянуть, и увидеть внизу аллею, усеянную еще живыми, но уже обреченными ветками… И этот запах послегрозовой свежести… Мне было страшно вдохнуть его. Мне казалось, что вместе с этим вдохом в меня проникнет какое-то убийственное знание, та самая догадка обретет осязаемую, отчетливую форму… Нет! Я не стану открывать окон. Я не стану смотреть на мокрую аллею… Я просто встану сейчас и кликну Аннушку…

Аннушка явилась тут же, стоило мне единожды позвать ее. Звук торопливых шагов в коридоре – и вот она уже здесь, с легкой улыбкой и лучистым взглядом. Она зажгла свет, наполовину раздернула занавески. С ее появлением в комнате сразу стало как-то уютнее и теплее. Аннушка! Мой добрый ангел. В то время как многие стремились избегать общения со мною, она была рядом, она единственная хорошо общалась со мной. Она никогда не мялась в моем обществе, не прятала взгляд, не вздыхала, как делали прочие с некоторых пор. Она единственная могла спокойно смотреть мне в глаза и тепло улыбаться при этом; она была моей самой верной и, собственно, единственной компаньонкой.

– Что такое, ваше величество? Все хорошо, вам удалось отдохнуть? – Она, чуть склонив голову в почтительном жесте, смотрела на меня с участием, но и одновременно с ободрением. – Вы изволили придремать, и потом вас, вероятно, побеспокоила эта ужасная гроза… Ах… – Она подошла к окну и слегка раздвинула плотные занавеси. – Сколько веток попадало! – Она обернулась ко мне. – Может быть, открыть окно, ваше величество?

– Нет! – сказала я довольно резко, жестом останавливая ее. – Не нужно. Что-то зябко…

– Хорошо, ваше величество, не буду…

Она подошла ко мне и села напротив.

– Что-то мне тоскливо, Аннушка… – пожаловалась я. – Ты же знаешь, никто нынче не считается со мною. С тех пор как Никки уехал, они все стали словно чужими… Михаил, Ольга… Смотрят на меня, когда мы встречаемся, и словно не видят. Даже мои дочери избегают меня и живут с Ольгой и ее мужем в Ораниенбауме… Один барон Фредерикс, верный как старый пес, навещает меня каждый день, но и он смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается.

– Ну что вы, это вовсе не так, ваше величество… – сказала Аннушка, пододвинувшись ближе и гладя мои сложенные на коленях руки. – Ах всем это пустое, не забивайте себе голову! Все не так плохо. Ваши девочки любят вас, ведь они вместе с Ее Высочеством Ольгой Александровной регулярно приезжают из Ораниенбаума проведать Ваше Величество…

– Да, но каждый раз я от них только и слышу: Вячеслав Николаевич (Бережной) такой, Вячеслав Николаевич сякой, Вячеслав Николаевич сказал это, Вячеслав Николаевич сказал то… А о Никки ни полслова, как будто он не их отец. После их визитов у меня от волнения каждый раз отнимаются ноги. Но это еще не самое плохое… После того как Никки уехал, Михаил все стал решать сам, не спрашивая у меня совета! Милая Аннушка, можешь ли представить себе – он своей волей, не спрашиваясь у меня и у Никки, решил отдать Ольгу замуж за сербского принца Георгия, который недавно приехал к нам погостить!

– Что же в этом плохого? – мягко спросила Анна. – Рано или поздно это должно было случиться.

– Но Ольга ведь еще совсем малышка! – горестно воскликнула я. – Ей же всего девять лет!*

Примечание авторов: * четыре года назад, когда был убит Николай Второй, время для Александры Федоровны остановилось. Она считает, что ее Никки уехал в поездку и вот-вот должен вернуться, а старшей дочери Ольге теперь в мире Александры Федоровны навсегда девять лет, хотя на самом деле ей уже тринадцать и она уже вступила в тот волнительный период, который отделяет девочку от девушки.

– О, не беспокойтесь, ваше величество! – с ласковой улыбкой произнесла моя верная наперсница, вновь погладив мои руки. – Ведь свадьба состоится еще не скоро… Принц согласен подождать, пока ваша дочь не подрастет…

– Но, Аннушка, ведь меня никто не спросил, хочу ли я этого брака… – плаксиво пожаловалась я. – Но это ладно. Самое возмутительное, что Михаил все решил сам, он даже не хочет дождаться возвращения Никки… Это неправильно! Пусть Никки и не император теперь, но все же он – отец Ольги, и он должен дать согласие! Кроме того, так нельзя поступать… Что же это творится, Аннушка, я не понимаю…

Я всхлипнула; слезы потекли по моему лицу. Тем не менее, выговорившись, я ощущала облегчение. Только с Аннушкой я могла сполна дать волю чувствам. С ней мне не нужно было притворяться.

– О, ваше величество, любезная Александра Федоровна… – проникновенно говорила Аннушка, глядя мне в глаза, – прошу вас, не переживайте. Михаил все делает правильно, поверьте. Просто у него очень мало времени… Уверяю вас, что он не сделает ничего, что могло бы пойти в ущерб вашей семье в частности и интересам Российской державы в целом… Он очень хороший правитель, его все хвалят. А вы просто доверьтесь провидению…

– Вот Никки вернется – и все изменится… – пробормотала я. – Правда же, Аннушка?

– Конечно, ваше величество! – заверила она. – Непременно ваш супруг вернется и все изменится…

Еще с минуту она гладила мои руки, глядя на меня своим теплым, лучистым взглядом – и мое беспокойство отступало. Потом она сказала:

– А давайте-ка я причешу вас, ваше величество…

– Да, пожалуй, ни к чему, Аннушка, на ночь-то глядя… – попыталась я возразить.

– Давайте-давайте! – продолжала она настаивать, и я согласилась.

Она бережно расчесывала мои волосы, и это было очень приятно. Тревожные мысли стали покидать меня. Это был один из тех нечастых моментов, когда я чувствовала себя спокойно и умиротворенно.

– А что там говорят, Аннушка, хорош ли собой этот сербский королевич? – осведомилась я. – Ведь он проживает сейчас тут, в Зимнем дворце – и, может быть, тебе посчастливилось увидать его?