Легенды Бенсонс-Вэлли

— Здравствуй, Чарли. Как это ты здесь очутился? Надеюсь, ты пришел сюда не один?

— Один, мистер Гэмбл. Припадки у меня почти прекратились, не то что раньше.

— А что говорит доктор? Он тебе позволяет разгуливать одному? — строго спросил мистер Гэмбл.

Он, конечно, сказал, что лучше бы кому-нибудь меня провожать. Но мне позарез надо найти работу, мистер Гэмбл.

— Если ты поступишь на работу, тебя лишат пенсии.

— Это неважно, мистер Гэмбл. Я прикинул, пара фунтов в неделю меня устроит. И я смогу отказаться от пенсии. Правда, так будет лучше, мистер Гэмбл?

— Ничего не выйдет, Чарли. Да и некогда мне сейчас. Ведь из-за того, что я тогда принял тебя на работу, у меня были неприятности. Да при твоем здоровье ты и не стоишь больше фунта в неделю. Лучше бы ты шел скорее домой, пока не начался припадок.

Но как же, мистер Гэмбл… — Чарли умоляюще шагнул к нему, но тот повернулся и пошел в контору.

— Бесполезно, Чарли. Иди лучше домой.

Чарли постоял в нерешительности, словно собираясь сказать что-то, затем медленно направился к выходу.

— Всего хорошего, Чарли, — крикнула Бетти вдогонку.

— До свиданья, Бетти, — ответил он, не оборачиваясь, и вышел, удрученный неудачей.

У двери Том Роджерс мягко сказал ему:

— Не расстраивайся, Чарли. Полгорода без работы. Ступай прямо домой.

Чарли промолчал. Он направился обратно той же дорогой, мимо заводских зданий. В уголках его рта появилась пена.

Значит, я не стою больше фунта в неделю! А за прошлый месяц случилось всего три припадка. Кровопийца этот мистер Гэмбл, вот он кто: не хочет дать человеку приличную плату. Как видно, никто меня не возьмет, заключил Чарли, нечего и надеяться. Все из-за этих припадков.

У поворота на улицу он остановился, потом пошел налево, к дому. Ноги его как будто еще больше волочились по земле, но все же они привели его к трактиру «Королевский дуб». Чарли перешел улицу, изо всех сил стараясь идти быстрее: он боялся проносившихся мимо машин. Возле здания городской конторы по найму он остановился, раздумывая. Потом тяжело поднялся по ступеням, вошел в помещение, огляделся и направился к конторке.

Вся загвоздка в припадках, думал он; и тут узнают про них. Эти припадки бывают у отца и у Фло, изредка даже и у детей. Только у мамы их нет. Я скажу, что они почти прекратились. Заплачу за квартиру и заведу карманные деньги. А то сиди дома за вышиванием! Волынка это все, одна волынка. Я не стану говорить про припадки.

Он сделал еще несколько шагов, ступая все тяжелее; зрачки его глаз расширились, на губах показалась пена. Он облокотился о конторку, бормоча что-то вслух.

Барбара, секретарша мистера Тая, подняла голову от машинки. Взгляд у этой блондинки лет тридцати был неприветливый.

— Чем могу быть полезной? — спросила она небрежно.

— Мне, видите ли, леди, хочется… получить работу…

Его спотыкающаяся речь перешла в неразборчивое бормотанье, он порывисто дышал ртом, губы покрыла обильная пена.

— У нас нет работы, — с тревогой ответила она. — Мы помогаем только безработным. Ваш отец получает у нас пособие.

Чарли плотнее прислонился к конторке и возбужденно сказал:

— Я хороший работник, леди. Дайте хоть какую-нибудь работу.

— Никакой работы нет, к сожалению.

— Да бросьте, леди. Дайте любую работу. Неважно какую. Самую грязную, что угодно. Мне надоело…

— Вы получаете пенсию?

— А зачем вы об этом спрашиваете?

— Нельзя получать пенсию, если работаешь.

— Пенсия тут ни при чем, леди. Мне нужна работа.

Чарли тяжело дышал и еле выговаривал слова.

— Так как же — вы получаете пенсию?

— Пусть получаю, но это никого не устраивает. Я хочу иметь работу… такую работу, чтобы… — последние слова перешли в невнятное бормотанье.

Вам лучше уйти. Вы не можете работать.

Почему не могу? Припадки почти прекратились последнее время. В прошлом году я работал на заводе, а теперь припадков почти нет. Я заплачу за квартиру. Так вот. Мистер Тай здесь?

— Мистера Тая сейчас нет.

Чарли в волнении всем телом навалился на конторку.

— Любую работу, какую хотите, мне все равно.

— Пожалуйста, идите домой, — сказала испуганная Барбара.

Чарли очнулся.

Ладно, леди, я пойду. Я пойду…

Он повернулся к двери, продолжая бессвязно бормотать и болтая руками.

— Мне что-то плохо. Надо скорее домой…

Вдруг Чарли издал пронзительный крик, похожий на вопль сумасшедшего, и грохнулся на пол.

— Мистер Тай! — закричала Барбара. — Мистер Тай! Скорее!

Чарли сводили судороги, его руки и ноги то взлетали вверх, то бились о линолеум. Глаза его закатились, из стиснутого, покрытого пеной рта вырывались сдавленные стоны.

Тай выбежал из своего кабинета и опустился на колени рядом с Чарли. Он попытался расстегнуть воротник его пальто и сорочки.

— Помогите мне, Барбара, быстро!

Перепуганная Барбара подошла к нему, и они вдвоем прижали корчившееся тело к полу. Одной рукой Тай расстегнул пуговицы.

— Дайте что-нибудь, надо разжать ему зубы, ведь он прикусит себе язык!

Нащупав у себя в кармане связку ключей, он запихнул ее в пенистый, мычащий рот.

Потом он отпустил ровно задышавшее тело и поднялся на ноги.

— Позвоните доктору Макдональду. Не знаю, что люди думают, позволяя этим эпилептикам разгуливать по улицам!

Как Сэнди Митчел выиграл в лотерею

Если рабочий человек выиграет в лотерею, добра от этого не жди; ничем это ему не поможет. Возьмите случай, когда старина Сэнди Митчел в первый раз за всю свою жизнь купил один-разъединственный билет и сорвал на него самый что ни на есть большой выигрыш.

Депрессия в ту пору была в разгаре. Мы с дружками сходились обычно в баре трактира «Королевский дуб» в Бенсонс-Вэлли выпить и побеседовать. Конечно, когда у нас были деньги, а это случалось редко.

Старина Сэнди с нами не пил. Он был из тех скучных типов, которых не очень-то любят в компаниях, а потому и пил он чаще всего в одиночку. По правде говоря, пока он не выиграл в лотерею, у него и друзей-то никого не было, кроме жены; да и то болтали, что они не очень дружны.

Компания у нас подобралась довольно воинственная — даже в голодные тридцатые годы вы вряд ли отыскали бы еще одну такую в маленьких городишках. Капиталистическая система наверняка рухнула бы под нашим натиском, если бы суровые классовые обличения и пение «Красного флага» могли решить дело.

Ну, во-первых, был в нашей компании Полковник Макдугал. Бедняга когда-то состоял членом ИРМа, но совсем перестал развиваться, когда эта организация зачахла. Потом у него умерла жена, и то ли по этой причине, то ли по какой другой Макдугал пристрастился к выпивке. Кончилось все это тем, что он потерял работу и нанялся дворником в Гранд-отель.

Потом Блуи Армфилд. Блуи столько скакал на лошадях через барьеры, что в конце концов переломал себе все кости. Не было такой лошади, на которой он не ездил бы, пока не постарел и не сгорбился. А тогда его послали подметать конюшни на конном заводе, которым владел Соломон Соломоне — всемогущий букмекер и игрок. Там чистокровные лошадки жили лучше, чем местные безработные.

Дарки с Эрни Лайлом тоже, конечно, были в нашей компании; а уж об Арти Макинтоше и Аткинсе, по прозвищу Как-Ни-Верти, нечего и говорить.

Стоило только у кого-нибудь из нас завестись деньжатам, мы всей компанией отправлялись выпить, и старина Фред Мэннерс щедро наливал нам в кредит — поначалу все трактирщики были щедрые, надеялись, что депрессия скоро кончится. Но надежды его были уже на исходе, а наша жажда все разгоралась, когда однажды вечером в бар заявился Сэнди Митчел и застенчиво сообщил, что выиграл в лотерею. Пять тысяч хрустящих фунтиков!

Можно не говорить, какой мы подняли шум. Арти Макинтош сказал:

— Надо бы это отметить, Сэнди!

Прежде чем трактир закрылся, мы успели изрядно выпить.

Старина Сэнди, худенький, весь сморщенный, с тягучим грустным голосом, совсем растрогался, когда увидел, с каким энтузиазмом мы пьем за неожиданно свалившееся на него богатство. В общем-то мы никогда ничего против него и не имели; он был вовсе не плохим парнем, как оказалось.

Мы надавали Сэнди уйму советов, как истратить деньги. Первым делом надо купить дом, заявили мы в один голос, но он сказал, что прожил в своей халупе всю жизнь и она ему вполне подходит.

Блуи Армфилд очень настаивал на том, чтобы Сэнди купил скакуна; Блуи сам будет участвовать на нем в Больших национальных скачках в Флемингтоне, а мы все на него поставим и выручим столько, что хватит на пиво до самой смерти. Однако старина Сэнди не верил, что на скачках вообще можно выиграть, и этот план тоже рухнул.

Тогда Полковник Макдугал посоветовал Сэнди сделать пожертвование в фонд союза безработных. Старина Сэнди за свою жизнь не раз терял работу и потому охотно согласился внести сто фунтов, которые он тут же и достал из кармана. Как выяснилось, они с женой поделили пять тысяч поровну, и он носил свою долю при себе, банкам он не доверял. Макдугал отсчитал десять десятифунтовых банкнот, тотчас отнес их в союз безработных и поспешил отдать Тому Роджерсу, пока желание выпить не взяло верх над его принципами.

Затем Дарки поведал Сэнди несколько душераздирающих историй о нескольких семьях, которые живут еще беднее, чем все остальные в нашем городке, и старина Сэнди роздал еще сотню им — десятками и пятерками. Назавтра, когда старина Сэнди шествовал привычной дорожкой в бар, я догнал его и посоветовал отправить его четверых ребят в Мельбурнский университет. Это предложение подверглось подробному обсуждению, но когда Полковник Макдугал заявил, что из этих проклятых университетов выходят одни пижоны и будущие штрейкбрехеры, старина Сэнди отверг мой благоразумный совет.

Вопрос об образовании решил Дарки:

— Ты лучше отложи по сотне каждому, а они возьмут, когда им исполнится двадцать один, и сами себя выучат.

На том и порешили, и Сэнди отправился к местному юристу и уладил дело законным порядком (я слышал потом, что остаток своей жизни он провел в тщетных попытках заполучить обратно эти четыреста фунтов).

Так или иначе, ко времени закрытия бара на следующий день старина Сэнди истратил почти семьсот фунтов. Начало было неплохое, но у него еще оставалось тысяча восемьсот в десятифунтовых бумажках, которые он носил с собой.

Со времен Римской империи, наверно, никто так ловко не расправлялся с деньгами, как мы за последующие шесть недель. В каждом человеке кроются способности, которым дано проявиться лишь в особых обстоятельствах. Так случилось и с Сэнди Митчелом. Влив в себя одну-другую кружку пива, он и хорошую историю мог рассказать и не хуже соловья спеть старинную песню. Вся наша компания — а было нас человек десять — сходилась утром перед баром; мы ждали, когда он откроется, и проводили там весь день, попивая пиво и играя в бильярд и шашки.

Проголодавшись, мы шли в рыбную лавочку напротив и покупали рыбу с жареной картошкой у Луиджи — итальянца, который приехал сюда из Мельбурна в надежде на то, что нашим аппетитам будет хоть отчасти соответствовать содержимое наших карманов. Когда бар закрывался, мы шли в комнатушку Полковника Макдугала в пансионате за углом и, к великому неудовольствию хозяйки и обитателей дома, говорили и пели ночи напролет. Пили мы то пиво, то шампанское, когда как.

Время от времени старина Сэнди информировал нас о том, как расправляется со своим богатством его жена. Она накупила всякой снеди, приодела детей и завалила дом кухонной утварью, потом купила меховое пальто, стиральную машину, холодильник и, неизвестно зачем, прекрасное пианино, стоившее семьсот фунтов. (Позднее нам кто-то рассказал, что, когда оно запылилось в их старом домишке, она окатила его ведром кипятка и внутри у него что-то испортилось, но старина Сэнди полагал, что это неважно — все равно никто по соседству не умел на нем играть.)

Жена Сэнди проявила такие незаурядные способности к мотовству, что, когда мы к концу недели произвели подсчет, оказалось, она истратила на пятьдесят фунтов больше, чем Сэнди, — а он тоже времени зря не терял.

И все же Сэнди тратил свою долю более мудро; как резюмировал Арти Макинтош, он ограничился покупкой напитков и рыбы с жареной картошкой.

К концу шестой недели мы обнаружили, что у Сэнди осталась всего тысяча фунтов, и срочно созвали совещание в комнатке Полковника Макдугала.

— Что-то надо предпринять — на Сэнди надвигается экономический кризис, — мрачно объявил Полковник, отхлебнув большой глоток горькой «Виктории». — Он добрался до последней тысячи, положение серьезное.

— У жены-то всего четыре сотни осталось, на днях она купила электрическую швейную машину, двух попугаев в клетке, платье от парижского портного и лошадь с двуколкой — ездить за покупками. Так что все в порядке, — оправдывался Сэнди.

Полковник требовал немедленного пресечения бездумного расточительства.

— Мы должны купить того скакуна, я вам говорю. Великолепное животное, — настаивал Блуи Армфилд. — Я буду тренировать его день и ночь, и в июле мы на него поставим. Флемингтонский круг я знаю как свои пять пальцев. И тогда мы — богачи до конца наших дней. Представляете как расшумятся газеты: «Блуи Армфилд снова на ипподроме! Вел всю дистанцию на Больших национальных!» Но Сэнди упрямо твердил, что азартная игра противоречит его религиозным убеждениям, хотя и не уточнял, какую именно религию он исповедует. Блуи только печально кивнул — жаль из-за религиозных предрассудков упускать такую возможность.

Арти Макинтош предложил Сэнди откупить у Луиджи рыбную лавочку — тогда бы мы были обеспечены бесплатной жареной рыбой с картошкой, а Сэнди нанял бы Луиджи себе в повара и сам ничего бы не делал. Но Полковник Макдугал заявил, что в таком случае Сэнди будет эксплуатировать чужой труд, а честный рабочий человек никогда не пойдет на такое преступление. Я тоже заволновался и посоветовал Сэнди немедленно положить деньги в банк. Хуже я ничего не мог бы придумать.

— Не верю я этим самым банкам, — запротестовал Сэнди. — Ты говоришь, что ты социалист, ну и ладно, а я христианин, я этих менял в свой храм не впущу.

Поступили и другие предложения; мы предлагали все что угодно, кроме одного — перестать пить.

В конце концов Сэнди покачал головой и изрек:

— Бог дает, бог и берет. Никогда еще я не был так счастлив, за всю мою жизнь: столько мы переговорили — и про политику, и истории разные рассказывали, и песни пели хорошие, старинные. Таких песен теперь и не сочиняют.

И надтреснутым тонким голоском он запел «Беглого каторжника», а мы хором подтянули:

Мы шлялись по дорогам, Бродили по степям. Ты лучше нас не трогай, Тюремщиков — к чертям!

К полуночи мы и думать забыли о надвигающемся на Сэнди разорении.

Под вечер в следующую субботу хозяйка пансионата, где жил Полковник, выставила нас из своего почтенного дома. Это глубоко оскорбило нас, и мы удалились, сказав ей на прощанье, что Макдугал не очень-то нуждается в ее обедах и комнатушках и немедленно переселится в кафе-палас «Эму».

Мы двинулись к рыбной лавчонке Луиджи и обнаружили, что наш достопочтенный приятель спит. Проснувшись, он дал согласие на то, чтобы мы использовали для своих собраний заднюю комнату в его лавке; он очень ценил столь почтенную клиентуру, как мы.

Спустя неделю, в субботу вечером, мы все еще были там. Как выяснилось, в Италии Луиджи был социалистом и сбежал от Муссолини. Лавку он теперь вовсе не открывал, а беседовал и пел вместе с нами, услаждая нас время от времени неаполитанской арией или «Бандьера росса».

Питались мы неизменной рыбой с жареной картошкой. Каждый день Блуи Армфилд и Арти Макинтош отправлялись в трактир пополнять сырьевые запасы, которые они и доставляли в лавку Луиджи сначала в мешках из-под сахара, потом в корзинах — дабы не тратиться на перевозку. Ночью или в другое время (кому как было удобнее — каждый исходил из своих индивидуальных привычек) мы по очереди заваливались спать на кровать Луиджи.

С каждым днем наша компания увеличивалась: прослышав о наших сборищах, местные старожилы, мучимые жаждой, стучались в лавочку, требуя, чтобы их тоже впустили.