Легенды Бенсонс-Вэлли

— Через недельку, может, будет и нам по средствам, — заявил он, жуя лепешку.

Он вытащил из кармана записную книжку.

Она пристально посмотрела на него.

— Как это?

— А так — в моих билетах первые четыре победителя.

— А-а, — протянула она равнодушно.

— Всего шесть заездов, — настойчиво продолжал он, — а победили только два фаворита. У меня верный шанс на большую выдачу.

Она проявила некоторый интерес.

— Даже если будет по-твоему, нам твоей выдачи едва хватит, чтобы расплатиться с долгами. Все равно нас это не спасет.

— Если мы расплатимся с долгами, у нас снова будет кредит. И может случиться, мне посчастливится найти работу. Поеду в Мельбурн. Должна же там найтись работа.

— Нет в Мельбурне работы, — сказала она, прихлебывая чай. — Недавно по нашей дороге опять шли оттуда безработные. Они говорили, работы там не найти. Тысячи людей, говорили они, голодают там. Нет работы в Мельбурне.

— Ну ладно, хоть с долгами расплатимся. Прежде всего — за квартиру. Старуха Плант не станет долго церемониться, если мы с ней не рассчитаемся… Положение должно измениться к лучшему. И довольно скоро. Сегодня утром я повстречал паренька из города, и вот что он говорил: положение должно измениться, и довольно скоро, так он и сказал. А пока хотя бы с долгами расплатимся. И то ладно.

— Да, это уж непременно. Дольше оттягивать нельзя.

— Может случиться, что мне повезет, Уинни. Тогда мы со всеми рассчитаемся. И еще про запас кой-что оставим.

— Разве что ты выиграешь сразу сто фунтов, — сказала она прежним, равнодушным голосом.

— Мне должно повезти на этот раз, Уинни, — он пододвинул к ней записную книжку. — Вот взгляни: первые четыре — в моих двух билетах. И во втором заезде тоже.

— Конечно, Том, у тебя все шансы на выигрыш. Особенно если та лошадь придет снова первой, — сказала она, внимательно глядя на его записи.

И впервые за много месяцев ему показалось, что она заинтересовалась его билетами. Он пытливо взглянул на нее, стараясь разгадать, искренен ли ее интерес.

— Твои часы спешат не больше, чем утром, — всего на десять минут. Я проверил по радио.

Он проглотил остаток чая и снова ушел в комнату. Проходя мимо девушки, которая все еще гладила, он сказал:

— В кухне чай и лепешки. Если хочешь, поешь, Мэг. Девушка ушла, а он стал терпеливо трудиться над неподатливым кристаллом.

Женщина и девушка в молчании пили свой скромный вечерний чай. Вдруг он появился в дверях гостиной, размахивая записной книжкой.

— Она обогнала, Уинни, обогнала на четыре корпуса! — воскликнул он, вбегая в кухню.

Девушка не проявила никакого интереса, но женщина выпрямилась и оживилась.

— Боже мой, да ведь ты и в самом деле можешь выиграть, Том.

Ее интерес, на этот раз несомненно искренний, обрадовал его.

— Видишь ли, Уинни, я все продумал. Идет дождь, решил я про себя, значит, мне следует делать ставки на лошадей, привыкших к сырой беговой дорожке. От моих футбольных ставок никакого толку: скользкий мяч путает все расчеты. А тут я делаю ставку только на таких лошадей. И первые пять победителей — в моих двух билетах!

Он не мог совладать с охватившим его волнением.

— А ты не ошибся, когда записывал?

— Конечно, нет. Я всегда проверяю.

Она, словно боясь дать волю надеждам, старалась сохранять спокойствие.

— У меня верные шансы, Уинни. Случалось, я и прежде рассчитывал на выигрыш, но еще ни разу не было у меня такой уверенности. Даже если одна из них придет первой, я должен что-то выиграть. И, может, даже целую сотняшку.

Он заметил, что в ее лице уже не было ни оживления, ни надежды.

— Мы должны выиграть сколько-нибудь, если хоть одна из них придет первой, Уинни. Ну ладно, пусть это будет не сотняшка, а хотя бы пятерка. Все-таки облегчение с квартирной платой.

— А хотя бы и так, Том, — спокойно проговорила она. — Но если ни одна из них не придет первой, мы ничего не получим. Не забывай об этом.

— Верно. Может случиться, что кто-то другой будет сегодня в выигрыше… Выпью-ка я еще стаканчик чаю для подкрепления.

Он налил чай и стал мазать лепешку патокой. Его возбуждение прорвалось в потоке слов, который он был не в силах сдержать.

— Эта липучка совсем неплохо идет с твоими лепешками, Уинни. Мало сказать — неплохо. Просто замечательно… Одну вещь я должен непременно купить, если мне сегодня повезет, — новый кристалл для приемника. Старый совсем отказывается работать. Я с ним почти ничего не слышу, а на расстоянии звук и вовсе пропадает… А детишки смогут каждую субботу ходить на футбол и, уж конечно, платить за вход. И в кино они будут ходить. Мы с тобой тоже пойдем в кино. Выберем хорошую программу. Можем пойти на музыкальную картину, ты ведь любишь хорошие картины с пением. И мы расплатимся со всеми долгами. Все заплатим, и еще останется про запас. А старухе Плант я выложу все, что о ней думаю, вот увидишь.

— Не считай цыплят, пока они не вылупились, па, — беззлобно сказала девушка.

Женщина сидела в глубокой задумчивости.

Он укоризненно взглянул на дочь и снова обернулся к старой женщине.

— Больно уж ты размечтался, Том, — сказала она.

Он похлопал ее по сморщенной руке.

— Ну, я пойду, налажу прием. Не пропустить бы передачу. Надо ставить на лошадь, которая хорошо идет по сырому грунту. Это верное дело.

Он снова ушел в гостиную и плотно закрыл за собою дверь.

— Пожалуй, я не стану гладить, пока не кончатся все заезды, — сказала девушка. — Схожу пока к миссис Лайл, посмотрю, как мой джемпер, скоро ли она кончит его вязать.

Она прошла через двор и сквозь проем в заборе вышла к соседнему дому.

Женщина сосредоточенно глядела на дверь, ведущую в гостиную. Она сидела неподвижно, подавшись вперед, ухватившись за край стола. Перед ней стыла позабытая чашка чая и недоеденная лепешка.

Мужчина в гостиной отрегулировал приемник и сидел, постукивая огрызком карандаша по записной книжке. И вдруг выпрямился и замер. Стиснув зубы, невидящим взглядом блуждая по комнате, он вслушивался в едва слышный далекий голос, звучавший из наушников.

Женщина оцепенело, как под гипнозом, глядела на закрытую дверь.

Раздался знакомый толчок в тугую дверь, и женщина выжидательно наклонилась вперед.

Дверь раскрылась, и он показался на пороге. Голова его была опущена. Он не взглянул в сторону жены, прошел через веранду и присел на корточки у колодки с башмаком.

У женщины беспомощно опустились плечи. Она медленно поднялась и стала сдвигать чашки и блюдца на край стола. Потом достала из шкафчика у двери кусок мяса и принялась нарезать его мелкими ломтиками для жаркого на ужин. Она низко согнулась над столом, руки ее двигались автоматически.

Человек с седой головой взял из жестяной коробки горсть сапожных гвоздиков и сунул их в рот. Один гвоздик он воткнул в латку на подошве и с размаху ударил молотком. Гвоздик согнулся, а он продолжал исступленно колотить по нему молотком.

— Будь ты проклят, чертов гвоздь, — бормотал он. В его голосе не было злости — было только отчаяние.

Они почти прекратились…

В больших городах не бывает таких трущоб, какие увидишь в провинции. На окраинах Бенсонс-Вэлли — в боковых переулках и по концам Мэйн-стрит — народ ютился в старых развалюшках, вовсе не пригодных для человеческого жилья. По фасаду одного из таких домиков в мельбурнском конце Мэйн-стрит помещалась лавка. Она словно склонилась набок, сквозь зияющие трещины в облезлой штукатурке стены виднелась кирпичная кладка. В этой лавке и трех примыкающих к ней убогих комнатках жил Мэтчес Андерсон со своей злосчастной семьей.

В задней комнате, служившей кухней, миссис Андерсон занималась приготовлением обеда. По выражению морщинистого лица этой полной, бедно одетой женщины было видно, что мысли ее где-то далеко. На облупившихся стенах закоптелой кухни кое-где висели картинки с коробок из-под конфет и старые фотографии. Комод, буфет, стол и несколько разнородных стульев составляли всю меблировку комнаты. Изношенный, в пятнах линолеум покрывал пол. Пахло сыростью.

В темном углу сидел молодой человек, рыхлый и неуклюжий на вид, с толстыми губами и глазами навыкате, одетый в выцветшие серые штаны и рубаху без воротника. У него на скрещенных ногах лежало рукоделие — салфетка, на которой он вышивал узор цветными нитками. Он работал медленно и неумело, без старания и охоты.

Хозяйка ходила взад и вперед — от стола к крохотной железной плитке, находившейся в смежном с комнатой чуланчике.

— Что-то дело у тебя не клеится, Чарли, — сказала она. — Миссис Роджерс наверняка удивляется, почему ты так долго вышиваешь ее салфетку.

— Я стараюсь, мама, — медленно проговорил он, не поднимая головы.

— Кончал бы ты скорее, Чарли, ведь она всегда так добра к нам.

— Скоро кончу, мама. Вот увидишь, скоро я стану так же хорошо вышивать, как ты.

— У тебя и впрямь стало получаться лучше, но с твоей матерью тебе никогда не сравняться.

— Сравняюсь, мама, — сказал он, продевая в ушко иглы нитку другого цвета. — А все же мне надо бы поступить на работу и зарабатывать деньги.

— Тебе нельзя ходить на работу из-за припадков.

— Они почти совсем прекратились теперь, мама. Их было всего три за последний месяц. А раньше случались по три раза в неделю. Мне надо найти работу. Ведь работал же я на заводе в прошлом году!

— Так-то так, но ты сам знаешь, чем это кончилось. Выкинь ты из головы эту работу. Тебе дали пенсию, да и мы позаботимся о тебе.

— Подумаешь — пенсия… Отец без работы, получает пособие. И за квартиру уже сколько недель не плачено. — Он повернулся к матери и горячо продолжал: — Поступи я на работу, я бы вместо этой пенсии приносил домой пару фунтов, оплатил бы квартиру.

— Тебе хочется покупать побольше табаку, потому ты и заговорил о работе. Больно ты много куришь, Чарли.

— Табак у меня почти кончился, но я не попрошу больше до следующей недели. Кабы я работал, я мог бы покупать себе курево сам, да и в кино ходил бы на свой счет, раз на то пошло. Мне надо работать.

— Не можешь ты работать, Чарли, ты сам это знаешь. Тебе не позволяют выходить из дому одному из-за припадков.

Не отвечая, Чарли кое-как сложил вышивку, засунул ее в ящик буфета и неловко придвинул свой стул к столу. Мать накрыла на пять человек. Вошла женщина средних лет с растрепанными волосами и сломанными зубами. Ее движения выдавали возбужденное состояние; она начала есть, бормоча себе что-то под нос.

— Где дети? — спросила у нее старшая женщина.

— Идут, мама, — ответила та, продолжая есть.

Она ела неопрятно, чавкая и пуская слюни, которые текли по ее подбородку.

Тут в комнату вбежали две чумазые, но здоровенькие на вид девочки.

— Что на обед, бабушка?

— Тушеное мясо, очень вкусное.

Девочки весь обед болтали со старой женщиной, а более молодая продолжала неразборчиво говорить сама с собой; Чарли угрюмо молчал.

После обеда он пошел в свою спаленку, отделенную тонкой перегородкой от лавки, и уселся на кровать. Вот уже десять дней, как припадки не повторяются, размышлял он про себя, вполне можно бы поступить на работу. Парню в двадцать два года надо работать и оплачивать родителям свое содержание. Да, нужно идти искать работу, решил он.

А вдруг как выйду на улицу, случится припадок? Плохая штука эти припадки. Кажется, словно они непременно скоро начнутся снова… И все-таки нельзя же бесконечно сидеть за этим ерундовским вышиванием! Куда-нибудь да надо поступить.

Он решительно встал и подошел к самодельному платяному шкафу, стоящему в углу, достал оттуда легкое пальто. Молодчина Том Роджерс, что подарил его мне, подумал Чарли, настоящий друг!

Надевал пальто Чарли так бережно, словно это была величайшая драгоценность, а затем с восхищением оглядел себя в треснувшее зеркало, висящее на стене. Потом пригладил волосы гребнем и, удостоверившись, что мать и остальные — в задней половине дома, тихонько вышел на Улицу.

Он постоял перед лавкой, в нерешительности посмотрел в обе стороны и направился налево, вверх по Мэйн-стрит. Ступал он тяжело, на ходу слегка горбился, волочил ноги и болтал руками. Теперь, когда припадки почти прекратились, мистер Гэмбл должен взять меня на прежнюю работу, размышлял он. Тридцать шиллингов в неделю — это, что и говорить, маловато. Почти столько же я и сейчас получаю. А вдруг станут платить два фунта, тогда можно и вовсе отказаться от пенсии! Это мысль! Том Роджерс будет провожать меня на работу и домой, как и раньше. Теперь, раз припадки почти не повторяются, я, право, стою лишнего фунта! Чарли засунул руки поглубже в карманы брюк и потащился дальше.

С квартирой мы рассчитались бы в два счета. Завелись бы у меня карманные деньги. Ведь припадки могут и совсем прекратиться. Кабы они перестали меня мучить, как знать, может, я получал бы целых три фунта в неделю. Подумать только — какие деньги!

Нет, никогда я, наверно, не избавлюсь от припадков — они так и не отпустят меня до самой смерти. А все-таки нам давно пора выехать из нашей хибарки — того и гляди, завалятся стены. Если мистер Гэмбл даст мне два фунта, мы, может, и переедем в квартиру получше.

Чарли Андерсон свернул налево, в переулок, ведущий к молочному заводу; по обе стороны его тянулись корпуса завода. Чарли шел, не замечая ни ритмического лязга машин, ни шипения пара, ни гула кипятильников, моторов, установок для пастеризации молока, цилиндров, где изготовляется молочный порошок. Он вошел в цех сухого молока и решительно направился в находящуюся за ним контору.

Ему встретился Том Роджерс. Он катил перед собой полный бидон молока так легко и ловко, точно это был обруч.

— Здорово, Чарли, — крикнул Том, придерживая бидон, и добавил: — Мать знает, что ты здесь?

Чарли не ответил и поспешил в контору.

— Здравствуй, Бетти, — приветствовал он девушку, которая сидела за столом для справок.

— Здравствуй, Чарли, — весело ответила девушка. Затем, словно вспомнив что-то неприятное, с сомнением спросила: — Что ты здесь делаешь один?

Припадки у меня почти прекратились, Бетти. Мистер Гэмбл у себя?

— На что тебе мистер Гэмбл?

— Я… я хочу поступить на работу, — запинаясь, ответил он.

— Тебе нельзя поступать на работу, Чарли, иначе… А вот и сам мистер Гэмбл, поговори с ним, если хочешь.

Из-за огромных барабанов сгустителя показался человек средних лет в рубашке с закатанными рукавами и севшем, полинявшем от частой стирки комбинезоне.

Здравствуйте, мистер Гэмбл.