Легенды Бенсонс-Вэлли

Дарки с трудом встал на ноги и бросился на Стерлинга; теперь сержант обхватил его за шею и снова швырнул на пол.

Дарки, казалось, был оглушен. Он сел, ощупывая шею, и, кривясь от боли, помотал головой. Потом поднялся снова.

На этот раз он стоял, выжидая, пока Стерлинг кружил около него на манер японских борцов. Дарки зорко следил за ним. Стерлинг попытался прибегнуть к еще одному приему джиу-джитсу, но Дарки вырвался, отбросил сержанта к стене и с сокрушительной силой ударил правой по корпусу, потом сразу левой и правой в челюсть.

Стерлинг, потеряв сознание, грохнулся оземь. Том Роджерс кинулся к нему, опустился на колени и пощупал пульс.

Очнувшись через некоторое время, новый полицейский потряс головой, медленно поднялся, подобрал каску и китель и, пошатываясь, без единого слова вышел.

Спустя три недели, в пятницу вечером, высокий грузный мужчина в форме полицейского сержанта — мундир на нем едва не лопался по швам — вышел из полицейского участка и пересек Мэйн-стрит.

— А вот и Флаэрти! — сообщил Арти Макинтош друзьям; все они, как обычно, расположились на обочине тротуара у парикмахерской Ши. — Говорил я вам, что он вернется!

Флаэрти не мог слышать этого. Он шагал по другой стороне улицы, отвечая на приветствия прохожих, замечая любопытные взгляды и шушуканье, и почему-то ему было не по себе.

Перед клубом АНА его встретил сквоттер Флеминг.

— Поздравляю с возвращением, сержант. Надеюсь, вы получили хороший урок.

— Надеюсь, весь город получил хороший урок, — возразил Флаэрти.

Флеминг задел его больное место, но признаться в этом сержант не пожелал.

— Вам дан испытательный срок, сержант, — продолжал, словно не слыша его слов, Флеминг. — Так что послушайтесь моего совета: честность — лучшая политика.

— Говорят, Стерлинг был честный, — съехидничал Флаэрти.

— Во всяком случае, вы должны обеспечить неприкосновенность частной собственности, — сказал сквоттер, игнорируя насмешку. — И отвадить от города всяких бродяг.

Флаэрти ничего на это не ответил и двинулся дальше, все еще чувствуя себя не в своей тарелке.

У кооперативного магазина собрался городской духовой оркестр. Над Мэйн-стрит, образуя арку, висел транспарант, гласивший: Добро пожаловать в Бенсонс-Вэлли! Транспарант был вывешен в честь гостей, приезжавших на недавние городские празднества. Флаэрти, несколько удивленный, принялся разглядывать надпись. В это время капельмейстер сделал знак музыкантам, и те грянули уже известное произведение «Снова в Бенсонс-Вэлли». Оркестранты старались изо всех сил. Даже Рыжая Макушка Пиктон исполнил сольную партию корнета вполне прилично, должно быть решив, что Флаэрти, в конце концов, не такой уж плохой человек.

Флаэрти вежливо дослушал музыку до конца.

Продолжая свой путь, он увидел на пороге отдела бакалеи кооперативного магазина Муммашу Палмера в белом фартуке.

— Как поживаешь, Нэд? — спросил Палмер, воровато оглянувшись по сторонам, — Ну и хлебнули мы лиха ш этим Штерлингом! Ш меня пятьдешят фунтов штрафу шодрали. А приятеля из «Гранда» пошадили в тюрьму!

Флаэрти на это сказал только:

— Добрый вечер, Джек, — и проследовал мимо.

У трактира «Королевский дуб» стоял Затычка Мэннерс, расставив ноги, словно стрелки на часах без четверти двенадцать.

— Скажу честно, друг, — обратился Затычка к Флаэрти, — уж кого я рад видеть, так это тебя! Пошли, выпьем.

— Спасибо, не могу, — сказал Флаэрти.

Затычка Мэннерс, медленно поворачиваясь всем телом, долго смотрел вслед Флаэрти. Потом сокрушенно покачал головой, как бы говоря: нет, ни на одного полицейского больше нельзя положиться!

Достигнув границы торговой части города, Флаэрти перешел на другую сторону Мэйн-стрит и пустился в обратный путь.

Перед Домом механика местный отряд Армии спасения готовился к очередной попытке посеять семена добродетели на каменистой почве Бенсонс-Вэлли. Как раз в тот момент, когда Флаэрти проходил мимо, капитан призывал Дарби Мунро публично покаяться и тем очистить себя от грехов. Прежде чем собраться с силами и ринуться в атаку на столь ужасный порок, как пьянство, Дарби бросил полный надежды взгляд на сержанта Флаэрти.

— Сержант, — спросил он, — можно мне снова пойти работать на ферму Вэлланса?

— Посмотрим. Загляни ко мне в понедельник.

Некоторое время Дарби впустую распинался перед чопорными девами в чепцах, произнося на свежем осеннем ветру затверженную наизусть исповедь, потом оркестр заиграл «Я очищусь в крови агнца».

Капитан, держа в одной руке корнет, другой сунул Дарби тамбурин. Дарби стал неуверенно отбивать ритм.

Невдалеке околачивалось несколько мальчишек из лердибергской шайки; они искали, чем бы заполнить время, пока Пиктон Рыжая Макушка не освободится и не придумает какую-нибудь забаву в честь отъезда Стерлинга.

— Эй, ты, ягода-малина! — крикнул один из ребят. — Ягода-малина!

Этот непочтительный намек на форму и окраску носа Дарби Мунро вначале не возымел ожидаемого действия. Тогда мальчишки подобрались поближе.

— Ягода-малина! Ягода-малина!

Физиономия Дарби стала одного цвета с его носом; он покинул стройные ряды спасителей.

— Поганые лердибергские ублюдки! — завопил он и с удивительной прытью кинулся на них.

Шайка моментально бросилась врассыпную. Дарби погнался за самым непроворным из своих мучителей, но тот уже попал в объятия Флаэрти.

— Сколько раз я говорил: не дразнись! — сказал Флаэрти.

— Это не я, сержант. Я не дразнился, — соврал пленник.

Флаэрти отпустил его как раз в то мгновение, когда подоспел запыхавшийся Дарби Мунро. Дарби обеими руками обрушил тамбурин на голову злосчастного члена шайки. Тамбурин разлетелся на куски, а мальчишка с ревом побежал прочь.

— Поделом тебе! — крикнул ему вслед Флаэрти. — Все расскажу твоему отцу.

Флаэрти вошел в парикмахерскую Сильви Ши.

— Пострижемся, Нэд? — деловито сказал Сильви. Усадив Флаэрти в свободное кресло, он мягко добавил: — В воскресенье вечерком здесь играют в покер. Не примешь ли участие?

Когда Флаэрти вышел из парикмахерской, он увидел сидящих на обочине тротуара Тома Роджерса, Дарки, Эрни Лайла, Мэтчеса Андерсона, Полковника Макдугала и Арти Макинтоша.

— Рады снова вас видеть, сержант, — сказал Арти Макинтош с обычной своей быстрой издевательской усмешкой. — У нас тут был честный фараон, но мы с ним, знаете, не ужились.

Флаэрти ничего на это не ответил и побрел домой.

— Похоже, я уже говорил, — обратился Арти к остальным, — трудно сказать, что хуже в полицейском, честность или нечестность.

— Не новые полицейские нужны рабочему классу, а новые законы, — заметил Том Роджерс.

В городе стало пустынно и мрачно, словно на кладбище. На долину опустился туман, и пробивавшийся сквозь его пелену свет уличных фонарей напоминал беспокойный блеск глаз больного лихорадкой.

Где-то заплакал ребенок — похоже, что от голода.

Игрок

Скудный зимний свет едва пробивался на заднюю веранду старого дома, где на корточках сидел человек и чинил башмак. Это был могучего сложения мужчина средних лет, рослый и широкоплечий. Преждевременную его седину оттеняли черные как смоль, густые брови. Строгое изящество его головы никак не вязалось со всем его внешним обликом. Он сидел разутый, в одних носках. На нем был изношенный джемпер и брюки из грубой бумажной ткани. Сквозь дырявый черный носок виднелась голая пятка.

Один из его башмаков был натянут на колодку, а рядом выстроились в шеренгу башмаки и туфли разных размеров и фасонов: детские полуботинки, дамские туфли и пара крошечных туфелек. Вся эта обувь была изрядно потрепана — каблуки стоптаны, носы сбиты. Новой кожи для починки не было, и он обходился пришедшей в полную негодность старой обувью, кусками изношенной подметки и потрескавшимся сапожным голенищем.

На дырявую подошву башмака он наложил грубую латку и, беря изо рта один за другим сапожные гвоздики, стал ловко подбивать ими подметку. Одна из трех подпорок у колодки была сломана, и ему приходилось, вбивая гвоздики, придерживать ее рукой.

Из кухоньки в конце веранды вышла женщина с большой закоптелой кастрюлей в руках. Вся одежда ее свидетельствовала о крайней бедности, но держалась женщина с большим достоинством и сразу располагала к себе. Лицо ее, несмотря на морщины, еще не утратило обаяния былой красоты. Седеющие волосы были скручены узлом на затылке. Она шла, слегка наклонясь вперед, будто несла тяжелую ношу. Перешагнув через строй башмаков, женщина зачерпнула кастрюлей воду из бака, стоящего у веранды. Бак примостился под самой стеной дома, словно подпирая его.

Двор был покрыт жидкой грязью и мутными лужами. Только небольшой участок у веранды был засыпан золой и устлан сухими мешками.

Мужчина продолжал стучать молотком еще несколько минут, а затем поднялся и пошел вслед за женщиной. Она месила тесто на столе, занимавшем добрую половину кухоньки.

— Как твои часы, Уинни?

— К утру ушли вперед на десять минут.

— А сейчас еще больше, наверно.

Он постоял у плиты, потирая руки.

— Одно хорошо в этой старой кухне, — сказал он, — в ней можно хотя бы погреться зимой.

Он снова вышел на веранду и подошел к двери, ведущей в гостиную. Ручки у двери не было. Казалось, домишко весь как-то выгнулся посредине, будто туго перепоясанный. Мужчина толкнул плечом дверь и с шумом захлопнул ее за собой. Он осторожно прошел по затемненной комнате и приподнял жалюзи. Комната была чисто прибрана, только на столе все еще стояли обеденные тарелки. Несколько одинаковых стульев и две софы составляли все ее убранство. Кирпичная облицовка камина потускнела, на обоях кое-где виднелись бумажные заплаты.

Мужчина уселся в углу, возле швейной машины, надел наушники и стал прилаживать острие контактной пружинки над кристалликом устаревшего детекторного приемника. Он склонился над целлулоидным конусом, и тонкая изогнутая проволочка коснулась кристалла. Чуткими пальцами осторожно он поворачивал проволочку, нащупывая ускользающую контактную точку.

Из соседней спальни вышла молоденькая девушка, длинноногая, похожая на нескладного подростка, уже не девочка, но еще и не взрослая женщина, неловкая, смущенная новым миром, расцветающим в ней самой. Она принялась убирать со стола, гремя посудой.

— Потише, Мэг, потише! Ты же видишь — я стараюсь поймать передачу о первом заезде.

— Мне надо убрать со стола, — возразила она, не глядя на него.

— Могла бы подождать, пока я налажу прием. Погоди, сейчас закончу. Одну минутку.

Девушка поставила тарелки на стол и пошла в спальню, пробурчав себе под нос:

— И со стола-то не дают убрать.

Несколько минут он продолжал вертеть контактную пружинку, затем откинулся на спинку стула, вытащил из кармана черную записную книжечку и раскрыл ее. Имена скаковых лошадей были аккуратно записаны по шестеркам, а футбольные клубы — по парам, и против каждого обозначен счет игры.

Женщина в кухне разделывала ячменные лепешки. Она хлопотала в тесном закутке у плиты, чуть слышно напевая какую-то жалобную мелодию.

Вскоре мужчина с записной книжечкой в руках вышел на веранду. Он что-то пометил карандашом в книжечке, сунул ее в карман и снова присел на корточки к своей колодке с башмаком.

Девушка прошла через веранду, неся тарелки в кухню, где женщина грела воду для мытья посуды.

Через полчаса седая голова мужчины снова склонилась над приемником. Некоторое время он напряженно слушал, затем поднялся и вышел из комнаты. Женщина стояла у бака и черпала ковшом воду. Войдя на веранду, она остановилась и устало сказала:

— Поговорил бы ты с Джимом.

— А в чем дело? Что он еще натворил? — спросил мужчина, опять принимаясь за башмак.

— Он ушел и увел ребятишек, всех, кроме Мэг и малыша, на футбольный матч в Дилингли-Оувэл. Денег у него, конечно, нет. Он будет перетаскивать их всех через ограду. Вот что он затеял! Ты должен потолковать с ним. Меня он не слушает.

— Уинни, он сам сказал мне, что идет на футбол. Я и не думал ему запрещать.

— По-твоему, так и надо. Но ты же знаешь, что было на той неделе с мальчиками Джексона, когда их поймали. Этот новый полицейский такой грубый…

— Не бойся, ему не поймать нашего Джима. Пускай они повеселятся, Уинни. Ведь у них не бывает никаких развлечений. Мы не можем покупать им билеты даже в кино. Пусть уж у них будет хотя бы футбол.

Она постояла в нерешительности, а потом, как видно, в знак молчаливого согласия, удалилась в кухню.

По мере того как день клонился к вечеру, мужчина все чаще отрывался от работы и все больше времени сидел у приемника.

Он старался нащупать контактную точку, и тут из спальни вышла Мэг; она расстелила на столе старое одеяло и приготовилась гладить платье.

— Потише, Мэг. Одну минутку, пока я налажу.

— Хватит, па. Мы не можем бросить все дела из-за того, что тебе надо слушать передачу то с ипподрома, то со стадиона.

— У меня в билетах три победителя, а сейчас должен начаться четвертый заезд, — нетерпеливо возразил он.

— Который раз я уже слышу об этом, — сказала девушка, однако тут же послушно отставила утюг и удалилась в спальню.

Через несколько минут он вошел в кухню.

— Как насчет чаю, Уинни? — спросил он.

Голос у него был теперь радостный и явно взволнованный.

— Чайник кипит, — ответила она, не замечая его волнения, — а лепешки уже почти готовы.

— Я заварю чай.

С полки, украшенной бумажной бахромой, он достал большой чайник с отбитым носиком. Пока он заваривал чай, она открыла духовку и вытащила противень с дымящимися, румяными лепешками.

Он налил чай, уселся за стол и стал мазать лепешку джемом домашнего изготовления.

— Неплохо бы масла на горячую лепешку, а, Уинни? — заметил он с веселой улыбкой.

— Будто ты не знаешь, что масло нам не по карману, — возразила она укоризненно.