Легенды Бенсонс-Вэлли

— Да, сам доставал.

— Вы намочили брюки?

Дружный смех в зале.

— Нет.

— Вы уверены, что не намочили?

— Уверен.

— Как вам это удалось?

— Я засучил брюки.

— Будьте добры, засучите штанины на ту же высоту.

— К чему вы клоните? — не утерпел судья.

— Если вы удалите публику, я вам объясню, ваша честь, — отвечал Дэйв О’Киф; он, видимо, чувствовал себя в атмосфере суда, как рыба в воде.

Стерлинга попросили покинуть зал вместе со всеми остальными.

Когда публику впустили обратно, старый Дэйв снова обратился к Стерлингу:

— Пожалуйста, засучите брюки до того места, до какого вы засучивали их перед тем, как войти в ручей.

Чуя подвох, Стерлинг постарался завернуть штанины как можно выше, насколько позволяли узкие манжеты брюк и его мускулистые ноги. Эта процедура сопровождалась малопристойными репликами присутствовавших. Судья пригрозил удалить всех из зала. Вид носков, резинок и обнаженных коленок сержанта оказал крайне возбуждающее действие на публику. Когда зрителей снова удалили, Дэйв О’Киф потребовал линейку. Констебль Лоутон принес ее, и Дэйв стал измерять расстояние от засученных штанин до пола.

— Фут десят дюймов! — воскликнул он, высоко подняв линейку. — И вы поклянетесь, что не намочили штаны?

— Ну… я… то есть… — отвечал, запинаясь, Стерлинг. Дэйв О’Киф торжествующе улыбнулся. Впрочем, улыбка покинула его лицо, когда судья произнес довольно недвусмысленное заключительное слово.

Присяжные удалились на совещание, а зрители, собравшиеся группками в ожидании приговора, уже решили, что даже присяжным, набранным из жителей Бенсонс-Вэлли, придется признать Дэйва виновным. Присяжные не появлялись несколько часов. Это навело судью на приятную мысль, что они, должно быть, весьма добропорядочные и почитающие закон граждане. Но он мало их знал.

Ход совещания в комнате присяжных вряд ли подтверждал это предположение. О похищении овец потолковали лишь несколько минут, вскользь, да и то единодушно признали, что, если уж быть справедливыми, это всего-навсего излюбленная местная забава и предаются ей абсолютно все, кроме, пожалуй, сквоттера Флеминга, потому что ему ведь просто не у кого красть овец.

А затем речь шла только о таинственном исчезновении жены старого Дэйва. Была ли она убита? И если да, то действительно ли это дело рук Дэйва? Два часа продолжалось обсуждение всех «за» и «против», но присяжные так и не пришли к единодушному мнению.

Старшиной присяжных был Как-Ни-Верти Аткинс собственной персоной. Наконец он предложил компромисс:

— Как ни верти, вот я что скажу, — начал он, лукаво поглядывая на сотоварищей. — Кое-кто считает, будто прикончил ее, как тут ни верти, Дэйв, а кое-кто — будто не он. Ну а если мы признаем его невиновным? Одну минутку, как ни верти, а лучше вам дослушать меня до конца. Давайте признаем его невиновным в краже овец, но добавим к этому…

И решение было вынесено. Как-Ни-Верти Аткинс постучал в дверь, и присяжные гуськом проследовали в зал.

Судья занял свое место, все встали.

— Господа присяжные! Вы вынесли свой приговор? — спросил помощник судьи у Как-Ни-Верти Аткинса.

— Так точно.

— Каково же ваше решение? Виновен подсудимый или невиновен?

— Признаем в краже овец невиновным, но просим о снисхождении, — объявил Как-Ни-Верти Аткинс единодушный вердикт присяжных.

— Позвольте, но вы не можете просить о снисхождении к обвиняемому, раз вы признали его невиновным! — пробормотал оторопевший судья.

— Тут как ни верти, а вы не поняли меня, — терпеливо объяснял Аткинс. — Снисхождения мы просим для сквоттера Флеминга и постановляем, что овец надо вернуть ему, законному их владельцу.

Этот перл юриспруденции, вконец озадачивший судью и неприятно поразивший сержанта, снискал бурное одобрение у публики, сидевшей на балконе.

Спарко Ругатель громко огласил свое твердое убеждение, что это лучший (дальше следовало непечатное) приговор со времени (тут опять было произнесено крепкое словцо) дела об изнасиловании, которое слушалось несколько лет назад; тогда присяжные признали обвиняемого невиновным, ибо такой-разэдакий поединок был-де разыгран честно, и участникам его рекомендовали поцеловаться и помириться!

На другой день Затычка Мэннерс, терпевший немалые убытки от прекращения запрещенной торговли спиртным, нанес новому полицейскому еще один удар: он пожертвовал пустующую конюшню во дворе «Королевского дуба» комитету союза безработных.

Том Роджерс, Полковник Макдугал, Эрни Лайл и Дарки приступили к переоборудованию конюшни. Стараясь сделать помещение как можно более удобным, они стучали молотками, чистили, мели с энтузиазмом, испытать который дано лишь тем, кто трудится добровольно во имя любимого дела.

Днем в воскресенье к ним наведался в надежде перехватить миску супа Рыжая Макушка Пиктон. Семья Пиктона жила на пособие по безработице, и, как и многие в городе, он был вечно голоден.

— Займись делом, — сказал ему Том Роджерс. — Вот тебе свободная кисть. А ну, помоги побелить стену!

Рыжая Макушка с готовностью принялся за побелку и заработал кистью, от усердия высунув кончик языка.

— Я кончил эту стену, мистер Роджерс, — заявил он с воодушевлением, проработав час. — Вот остатки извести. Может, еще чего сделать?

Том Роджерс поручил ему окрасить наружную сторону двери.

— Вот тебе лишнее доказательство, — обратился Том Роджерс к Эрни Лайлу. — Стоит подыскать парнишке полезное занятие, и он будет вести себя прилично. Ребятам просто некуда податься; кончают школы, а работы нет!

— Виновата вся система, — авторитетно заметил Полковник Макдугал, осторожно натягивая вдоль задней стены лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — Хронический кризис капитализма! Но погодите, все равно он приведет к пролетарской революции!

Рыжая Макушка, увлеченный первым в своей короткой и не слишком праведной жизни полезным делом, не заметил появления сержанта Стерлинга.

— Ага, попался! — воскликнул Стерлинг, ухватив Пиктона за ухо и выкручивая его. Сержанта совершенно затравили: ему не было прохода от унизительных насмешек, источником которых был юный Пиктон, и Стерлинг утратил обычную свою выдержку.

Рыжая Макушка взвыл от боли и уронил кисть в пыль. Стерлинг же всерьез принялся за другое ухо Пиктона. Тяжелые удары так и сыпались на мальчишку.

— Оставьте парня в покое, — сказал появившийся Дарки.

— Не ваше дело, — ответил Стерлинг, вспомнив эпизод с собаками.

Напряжение последних месяцев его службы в Бенсонс-Вэлли привело к тому, что он потерял всякую власть над собой. Он продолжал обрабатывать уши Рыжей Макушки.

Рыжая Макушка заревел.

— Я сказал, оставьте мальчишку в покое, — повторил Дарки.

Подошли Роджерс, Лайл и Макдугал. Эрни подобрал кисть и вытер ее о свой фартук из мешковины.

— Эй, вы! — снова запротестовал Дарки. — Вы что, белены объелись? Вы ему все мозги отобьете.

И он придержал руку Стерлинга.

Рыжая Макушка вырвался и присел у стены, всхлипывая. Все показное нахальство слетело с него, теперь это был просто донельзя перепуганный мальчик.

— Не смейте трогать меня! — сказал Стерлинг, отряхивая рукав.

— Вот я кулаками потрогаю, только снимите форму!

— Видал я таких, — огрызнулся сержант, совсем позабыв о благоразумии. — Все вы трусы, заставляете работать на себя дурачков, вроде этого мальчишки.

Дарки стиснул зубы и сжал кулаки.

Стерлинг прошел в конюшню и осмотрел ее. Том Роджерс последовал за ним.

— Это здание непригодно для жилья, — заявил Стерлинг. — Значит, комитет здесь помещаться не может.

В Томе Роджерсе взбунтовалось чувство справедливости.

— Непригодно! Народ ютится в лачугах, непригодных даже для свиней. Люди по всей стране спят под мостами, дети умирают с голоду, а вы болтаете…

— Я не разрешу устраивать здесь собрания, — повторил Стерлинг, на этот раз уже с ледяным спокойствием.

— Попробуйте нам помешать! — ответил Том Роджерс.

Снаружи послышался голос Дарки:

— Нет, я поддам ему! Убей меня бог, поддам!

— Нельзя драться с полицейским, — напомнил ему Эрни Лайл.

— Куда ему драться! — сказал Стерлинг, снова выходя во двор. — Это одно бахвальство!

— Конечно, пока на вас этот мундир, — прошипел Дарки.

— Пусть это вас не беспокоит, — ответил Стерлинг и снял каску и китель.

— Послушайте, сержант, — заговорил Том Роджерс. — Сначала вы набрасываетесь на беззащитного ребенка…

Рыжая Макушка подошел к Роджерсу и, рыдая, уцепился за него, словно за отца родного.

— Сиди, сиди, паренек, никто тебя не обидит, — сказал Роджерс.

— Я сам знаю, как поступать с этими головорезами, — сказал Стерлинг. Можно было подумать, что не Дарки, а весь город бросил ему вызов. Он вошел в конюшню.

Дарки пошел следом.

— Хорошо же, — ответил он, — будь по-вашему!

— Он тебя арестует за оскорбление действием, — предостерег Том Роджерс.

Стерлинг и Дарки стали друг против друга посредине конюшни. Остальные с беспокойством следили за ними.

— Дарки, не надо! — умолял Эрни Лайл. — Наживешь себе неприятности, говорю тебе!

Том Роджерс встал между готовыми к бою противниками.

— Это же нелепо! — сказал он. — Вы что, рехнулись?

— Оставь их, — вмешался Полковник Макдугал. — Пусть этот сторожевой пес капитализма получит урок.

— Никогда не бывало, чтобы драка с одним полицейским приносила какую-нибудь пользу рабочим, — стоял на своем Том Роджерс.

— Он все равно тебя арестует, побьешь ли ты его или он тебя, — уговаривал Дарки Эрни Лайл.

— Я же снял мундир, — сказал Стерлинг; к нему вернулось спокойствие и уверенность в себе, словно он обладал каким-то секретным оружием. — Будет честная борьба. И договоримся: потом не жаловаться.

Он стал в позу с видом человека, который провел множество боев в спортивных залах и любит драться.

Дарки поднял кулаки, примериваясь. Приступ злости уже миновал, и уговоры Тома Роджерса и Эрни Лайла ослабили решимость Дарки. Он оценивающе оглядел Стерлинга. Не меньше как на десять лет моложе меня и в гораздо лучшей форме, подумал он. Но он тоже занял позицию, широко расставив ноги, опустив кулаки, предоставляя Стерлингу сделать первый выпад.

Неожиданно Стерлинг нанес Дарки точный, быстрый, как выстрел, удар слева по носу.

Обожженный болью, Дарки ударил. Стерлинг мгновенно отпрыгнул за пределы досягаемости. Дарки не пытался достать его. Дарки был прирожденный боец. Мастерства ему, конечно, не хватало, зато кулаки у него были сокрушительные и свои удары он не тратил зря. Противник же явно превосходил его в технике.

Невольные зрители замерли в напряженном молчании.

Стерлинг обрушил еще два сильных левых на переносицу Дарки; показалась кровь, и Стерлинг отскочил, прежде чем Дарки удалось ответить. Дарки проигрывал. Стерлинг снова ударил левой и, ободренный тем, что у Дарки явно замедленная реакция, рискнул открыться и нанести удар правой.

С быстротой, неожиданной для тяжеловеса, Дарки увернулся — кулак лишь чуть задел его по голове — и коротко и страшно ударил Стерлинга правой в солнечное сплетение.

— Жми, Дарки! — закричал Рыжая Макушка, вновь став самим собой. — Прикончи его, Дарки!

Стерлинг отступил; ему, видно, здорово попало, но он быстро оправился и прикрылся левой. Используя просторное помещение, он увертывался от ударов Дарки, заставляя зрителей отходить к стенам, стараясь выиграть мгновение, чтобы перевести дух, выставив вперед левую руку, а правой закрывая подбородок.

Дарки кружил, стараясь вызвать противника на удар. Когда этот маневр удался, Дарки снова увернулся и ответил двумя классическими ударами: правой под ложечку, и левой, крюком, — в челюсть. Стерлинг упал.

— Молодчина, Дарки! — заорал Рыжая Макушка.

— Хватит с вас? — спросил Дарки, радуясь приближению конца схватки. Стерлинг медленно поднялся на ноги. — Надо уметь признаться, когда ты побит, — добавил Дарки, словно советуя Стерлингу не напрашиваться на дальнейшее избиение.

Вдруг Стерлинг схватил Дарки обеими руками за правое запястье и безупречным приемом джиу-джитсу повалил его на спину.

Несколько мгновений Дарки лежал, тяжело дыша. Потом, опершись на локоть, приподнялся и, еще не придя в себя, пробормотал:

— Это что же, честный поединок?

— Все приемы разрешаются, — ответил Стерлинг.