Любимые книги

Кстати, этот прием будет применен Лениным еще не раз. Если западная печать публикует какую-то остроумную филиппику или даже шутку по адресу российских врагов революции, почему бы это и не использовать, не процитировать: все лишний штришок к портрету царя и его прислужников дойдет до народа, показывая ему в истинном свете лицо «царя-батюшки».

Чем больше революция набирает силу, тем больше Ленин обращает внимание читателей на могучую силу пролетариата. Во время подъема стачечного движения в Москве в октябре 1905 года он пишет: «Московские события… показали, что мы все еще склонны недооценивать революционную активность масс… восстание растет и крепнет с невиданной быстротой именно теперь. Пусть же застанет всех нас на посту грядущий взрыв, по сравнению с которым игрушкой покажутся девятое января и достопамятные одесские дни!» (т. 11, с. 385).

Надо ли напоминать, что пророчество о «грядущем взрыве» оправдалось полностью? Ведь мы знаем, что пик революции 1905 года был еще впереди – это было Декабрьское вооруженное восстание. А какие слова для выражения своих чувств находит Ильич в предвкушении грядущих событий: «…хорошо дует революционный ветерок..» (т. 11, с. 378 – 379). Так и представляю себе его – энергичного, бодрого, радостно потирающего руки.

Но что же послужило поводом для столь отличного настроения? А вот именно октябрьские события в Москве, которые очень многое проявили. Правительство, напуганное подъемом революционных настроений, даровало университетам право сходок. В статье «Уроки московских событий» рассказывается: «В общей системе самодержавно-крепостнического гнета была пробита, таким образом, маленькая брешь. И в эту брешь сейчас же устремились с неожиданной силой новые революционные потоки. Мизерная уступочка, крошечная реформа, проведенная в целях притупления политических противоречий и „примирения“ разбойников с ограбляемыми, вызвала на деле громадное обострение борьбы и расширение состава ее участников. На студенческие сходки повалили рабочие» (т. 11, с. 377).

Вы только посмотрите, как это написано: ну прямо киносценарий! Так и видится натуральная брешь в твердой стене, в которую хлынул, как бурная река, поток рабочих. «Правительство вознегодовало» (т. 11, с. 377). Ну это в порядке вещей. Но вот что интересно: заволновались и университетские профессора. Уж казалось бы, им-то что за дело? Но они-то как раз и относились к тем буржуазным либералам, которые признавали свободу лишь в маленьких дозах. Они могли еще мириться с такими кусочками свободы, как студенческие сходки, но при условии, конечно, что эти сходки останутся на уровне словоговорений. А тут, простите, университет, это «чистое святилище разрешенной нагаечниками „науки“, которое осквернили студенты, допустив в него „подлую чернь…“» (т. 11, с. 377). Ну как можно такое вытерпеть? И либеральные профессора закрыли университет, наивно полагая, что тем самым закрыли и ту самую брешь. Но – просчитались! Теперь уже студенты – и не через брешь, а в открытую – вышли на улицу и пошли к революционным рабочим. Но почитаем лучше, как об этом рассказывает Владимир Ильич: «Да, в хорошие тиски попали Треповы и Романов вместе с предательствующими либеральными буржуа. Откроешь университет – дашь трибуну для народных революционных собраний, окажешь неоценимую услугу социал-демократии. Закроешь университет – откроешь уличную борьбу. И мечутся, скрежеща зубами, наши рыцари кнута: они снова открывают московский университет…» (т. 11, с. 378).

Замечу, о либералах я здесь сказала вскользь, серьезный разговор о них впереди. Но сейчас просто не могла выбросить либералов из превосходной литературной метафоры, как нельзя из песни выкинуть слово. А картина поистине достойна быть заснятой на кинопленку: «А вместе с Треповым мечутся и либеральные профессора, бросаясь уговаривать – сегодня студентов, чтобы были поскромнее, завтра нагаечников, чтобы были помягче. Метания тех и других доставляют нам величайшее удовольствие; значит, хорошо дует революционный ветерок, если политические командиры и политические перебежчики подпрыгивают так высоко на верхней палубе» (т. 11, с. 378 – 379).

Да, революционный ветерок крепчал: приближалась уже настоящая буря, приближалась решительная схватка пролетариата с самодержавием. Все, казалось бы, шло в сторону победы пролетариата. Царизм все больше и больше терял почву под ногами. Полиция уже не могла справляться с революцией: ведь одно дело – хватать и бросать в тюрьмы революционеров-одиночек, и совсем другое – воевать с сотнями тысяч восставшего народа. Царь тоже понял, что с народом может воевать только народ, и он начинает политику натравливания одной части народа на другую. Тут пригодилась и полиция: с ее помощью стали организовываться национальные стычки, погромы… Вышла на арену и последняя опора царизма – черная сотня. Вот как рисует Владимир Ильич коллективный портрет этой «шайки царских сторонников»: «Революция заставила, наконец, выйти наружу эту „народную силу“, силу царских сторонников. Она заставила показать нам воочию, на кого действительно опирается царская власть, кто действительно поддерживает эту власть. Вот они, вот эта армия озверелых полицейских, забитых до полоумия военных, одичалых попов, диких лавочников, подпоенных отбросов капиталистического общества. Вот кто царствует теперь в России, при прямом и косвенном содействии девяти десятых всех наших правительственных учреждений. Вот она – российская Вандея…» (т. 12, с. 56 – 57).

Да, разгул черносотенцев – страшная вещь. Но Ленин уверен, что российскую Вандею «может сломить только сила организованного и просвещенного пролетариата…» (т. 12, с. 57). Кроме того, памятуя об одесских событиях (на броненосце «Потемкин»), Ленин верит и в то, что российское войско все больше и больше будет переходить на сторону народа. Он пишет: «Армия сознательного пролетариата сольется тогда с красными отрядами российского войска, – и посмотрим, осилят ли полицейские черные сотни всю новую, всю молодую, всю свободную Россию!»

Эти слова были написаны 12 ноября. Оставался всего месяц до Декабрьского вооруженного восстания. Развязка приближалась. Царь чувствовал, что что-то надо предпринимать, и он стал якобы уступать требованиям народа: пообещал ему конституцию, свободу слова, собраний, науки и т.д. Конечно, все эти посулы были только бумажками. В реальной жизни по-прежнему все решал царь. Как иронично и метко передает Владимир Ильич суть манифеста, «дарованного» народу Николаем Романовым: «Я обещаю вам все, что хотите, говорит царь, только сохраните за мною власть, позвольте исполнить самому мои обещания… Все дарую, кроме власти, – заявляет царизм» (т. 12, с. 75).

Но народ уже понимал, что без народовластия – все призрак, все – пустышки и болтовня. Значит, решить дело может только победоносная революция и в конечном счете смена самодержавия царя на самодержавие народа. Эта новая ступень зрелости народа и проявилась в создании Совета рабочих депутатов. Вспомним, с какой радостью отозвался Ильич на известие о создании Совета! Помните, Владимир Ильич ехал тогда из эмиграции, был уже весь в мыслях там, в России, на баррикадах. И он ехал не только навстречу стачкам, сражениям, не только навстречу решительной грядущей схватке пролетариата с царизмом. Он едет навстречу уже почти готовому, сформированному самими рабочими новому правительству России. Боясь еще радоваться в полный голос, Ильич пишет: «Мне кажется, что Совет должен как можно скорее провозгласить себя временным революционным правительством всей России или (чтó то же самое, лишь в иной форме) должен создать временное революционное правительство» (т. 12, с. 63 – 64).

Что и говорить: мы-то сегодня уже знаем, что с момента произнесения осторожных слов «мне кажется» до решительного требования «Вся власть Советам!» пройдет целых 12 лет. Но Ленин тогда этого еще не знал. Он только видел перед собой реальное чудо – зародыш революционной власти. И это наполняло его сердце радостью, его творчество – вдохновением и верой в победу революции. И в той же статье, написанной по дороге в Россию, Ленин и выразил эту веру: «Пусть к годовщине великого дня 9-го января в России не останется и следа от учреждений царской власти. Пусть весенний праздник международного пролетариата застанет уже свободную Россию с созванным свободно всенародным учредительным собранием!» (т. 12, с. 70). Да, так писал Ленин в начале ноября 1905 года… А всего через два месяца тон его статей будет уже совсем иным.

– Реакция по всей линии. Самодержавие восстановлено вполне… (т. 12, с. 150).

– Будем смотреть прямо в лицо действительности (т. 12, с. 151).

– Надо собирать новые, примыкающие к пролетариату, силы. Надо «собрать опыт» двух великих месяцев революции (ноябрь и декабрь). Надо приспособиться опять к восстановленному самодержавию, надо уметь везде, где надо, опять залезть в подполье (т. 12, с. 152).

Такие вот печальные слова… Конечно, и после разгрома царизмом Декабрьского вооруженного восстания надежда на победу не исчезла окончательно. Но в ленинских словах уже нет былой уверенности. «От нашей подготовки, – пишет он в конце декабря, – к весне 1906 года зависит многое в исходе первой фазы великой российской революции» (т. 12, с. 153). Что ж, сегодня мы знаем и исход…

Но почему, почему пролетариат тогда не победил? Причин много. О них впоследствии не раз будет писать Ленин, возвращаясь еще и еще к опыту первой русской революции. Это и неопытность значительной части пролетариата, и недостаточная мобильность социал-демократов, которые часто, по признанию самого Ленина, оказывались в хвосте событий. Это и колебания войска, так и не сумевшего целиком перейти на сторону восставшего пролетариата, и нерешительность крестьянства… Да, причин было много, и тщательный анализ их и позволил впоследствии большевикам считать революцию 1905 года генеральной репетицией Октября 1917 года.

Сейчас же, в рамках темы этой главы, то есть темы литературных достоинств ленинского творчества, я остановлюсь на двух причинах поражения. Но сначала – короткий итог сказанному. Итак, как же рисует Ленин-литератор две главные противостоящие силы революционных битв 1905 года – царизм и пролетариат? Как мы видели, основная краска при изображении царизма – гневный сарказм и открытое негодование. Пролетариат же рисуется в патетических тонах, с любовью, симпатией, сочувствием.

Ну а теперь поговорим и о других врагах пролетариата, кроме царизма. Ясно же, что царизм один не справился бы с восставшим народом, не справился бы даже с помощью черной сотни. Были и другие «помощники» у царя, правда они выступали под видом друзей народа, но ведь это еще опасней! Вообще-то, как мы знаем, у Ленина был уже опыт борьбы с «друзьями народа». Он и начал-то свою политическую деятельность с того, что разгромил реакционное, позднее народничество в книге «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Затем была большая теоретическая работа «Что делать?», где Ленину пришлось воевать с экономистами, ревизионистами и прочими оппортунистами. Потом был «Шаг вперед, два шага назад», где пришлось дать бой новоявленным «друзьям народа» – меньшевикам, пожелавшим от слишком большой любви к народу открыть дверь в партию всем желающим.

Но то все были большие теоретические работы, где Ленин имел возможность разделаться с идейным противником обстоятельно, спокойно. И хотя в упомянутых книгах тоже есть и блеск остроумия, и разговорная живость языка, и меткость, и образность, все же я берусь утверждать, что именно в творчестве 1905 года все эти литературные достоинства достигли нового, более высокого уровня. Да это и понятно: в эти дни Ленин писал образно и ярко не только в силу своих способностей и охватившего его вдохновения, но еще и вполне сознательно, целенаправленно, стремясь быть понятным как можно большему числу людей. Если большую теоретическую работу автор пишет в более или менее спокойных условиях, то ведь и читатель берется за такую работу, когда у него есть время спокойно во всем разобраться.

В революционные дни вся жизнь убыстрялась многократно. Писатель быстрей пишет, читатель быстрей читает. Как мы уже говорили, Владимир Ильич старался как можно быстрей отреагировать на каждое событие. Но ведь и читателю приходилось с ходу схватывать смысл написанного. Отсюда преобладание в те дни в журналистике малых форм – статей, писем, заметок… Все эти формы призваны были сыграть для народа роль агитационных листовок, поэтому мысль в них должна была быть предельно сжата по объему и предельно ясна по содержанию. Эту задачу Ленину и помогала решать художественная образность языка.

Посмотрим же, как это свойство языка помогало Ленину в 1905 году разоблачать истинное лицо очередных «друзей народа».

Главной мишенью ленинских разоблачений были, конечно, либералы. Кто такой вообще либерал? Это извечно комическая фигура, которая хочет прогресса, но немножко, чуточку, так, чтобы ничего серьезно не менять. Так было и сто, и тысячу лет назад. Такова же сущность либерала и в наши дни. Это ведь о такой категории людей на XXVII съезде КПСС было сказано, что они мечтали, «как бы улучшить дела, ничего не меняя»[21]. Уж сколько раз фигура либерала была под обстрелом сатиры писателей прошлого. Казалось бы, после знаменитой сказки «Либерал» Салтыкова-Щедрина больше о либерале сказать нечего.

Но в том-то и фокус, что либералы непотопляемы и живучи. Причем каждая эпоха порождает своих собственных либералов, и каждый раз на новой социальной основе. Так что каждый раз с ними приходится сражаться заново. Но все же у всех либералов, несмотря на многочисленные различия, есть и общая черта – двойственность. С одной стороны, они – за прогресс, с другой – против перемен. Как будто прогресс возможен без перемен! Но из этой двойственности в мыслях следует и двойственность в поведении: они и со старым не борются в полную силу, и прогрессу ставят палки в колеса, когда он грозит зайти слишком далеко.

Вернемся, однако, в 1905 год. Кто же тогда занял традиционное кресло российского либерала? Назовем эту фигуру сразу: это либеральная буржуазия. К 1905 году российская буржуазия, по словам Ленина, оказалась в положении «класса, сжатого между самодержавием и пролетариатом» (т. 10, с. 198). Крупная буржуазия тяготела в основном к монархизму, ибо чувствовала, что при любых демократических преобразованиях она больше потеряет, чем обретет. А вот средняя буржуазия была более левой, и из ее среды и выделились «теоретики» буржуазного либерализма. Уже при самом зарождении либерального движения в нем наметились две прямо противоположные тенденции. С одной стороны, либеральная буржуазия ненавидит самодержавие и хочет его погибели: ведь самодержавие стало тормозом на пути развития капитализма в России. Отсюда первая тенденция либерального буржуа – апеллировать к пролетариату. Либерал понимает, что без пролетариата свергнуть царизм практически невозможно. С другой стороны, либеральный буржуа боится, что восставший народ, свергнув царя, не остановится на этом, а пойдет дальше, вплоть до свержения и его, буржуа. Поэтому либералы боятся народа, боятся его победоносного восстания. Отсюда вторая тенденция – искать защиты от слишком революционного народа… у царя!

Естественно, что совместить обе эти тенденции было невозможно, и либералы действительно оказались сидящими между двух стульев, то есть в положении «ни вашим ни нашим». Из-за этой двойственности либералы никогда не были искренни: ни тогда, когда они клялись в любви к народу, ни тогда, когда они изъявляли верноподданнические чувства к царю. Поэтому и их слова никогда не соответствовали их настоящим целям.

В эстетической теории о подобном явлении говорят: форма не соответствует содержанию. И это дает благодатный материал для писателей-сатириков, ибо суть комического как раз в несоответствии. И хотя Ленин – не профессиональный писатель-сатирик, а политический публицист, в его изображении либералов есть очень много сатирических литературных приемов. Не знаю, удастся ли мне вас убедить, но лично мне многие зарисовки из 1905 года кажутся достойными пера Салтыкова-Щедрина.

Вот заголовок одной статьи: «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти» (т. 11, с. 149). Это же надо так подобрать слова, чтобы из одного заголовка была видна вся суть! Пожалуй, больше всего здесь играет на смысл слово «крадется». Да это же целый художественный образ! В нем слилось все: и то, что главной целью буржуазии в 1905 году был захват власти, и то, что она открыто об этом не говорила ни царю, ни пролетариату. С пролетариатом буржуазия заигрывает, и Ленин изо всех сил убеждает рабочих не верить этим маневрам: «Надо быть близоруким до последней степени, чтобы это кокетничанье (опасное стократ именно в переживаемый момент) принимать за чистую монету…» (т. 9, с. 267 – 268).

Да, либералы на все лады называли тогда пролетариат «освободителем родины», «авангардом всей нации» и т.д. Но Владимир Ильич объясняет, что с помощью этого «журчанья» в адрес рабочего класса либерализм всего лишь маскирует свои истинные намерения, он всего лишь «притаился, чтобы вернее и безопаснее протянуть в надлежащий момент руку к власти» (т. 9, с. 267). Видите, здесь тоже, как и в слове «крадется», возникает образ хитрого животного, ну например, кошки, которая, ласково мурлыча, только и смотрит, как бы схватить мышку. Правда, этот образ в некотором роде пассивен – «крадется», «притаился»… Вроде бы и ничего особенно опасного, надо только быть начеку и не попасться.

Но нет, либералы не только «журчат», не только притаились, временами они переходят и к активным действиям. И тогда у Ленина появляется для них новый, более энергичный образ: «Новые друзья пролетариата садятся верхом на рабочее движение и, подгоняя его хлыстиком непосредственных результатов, кричат: „Вперед, к нашей свободе!“» (т. 9, с. 340). Что же это за «непосредственные результаты»? Да все те же теорийки экономистов, с которыми Ленин воевал еще в «Что делать?». Дескать, рабочим вполне достаточно довольствоваться в своей борьбе мелкими экономическими уступочками предпринимателей. Такая борьба рабочих вполне устраивает либералов: все-таки это – борьба, во время которой можно улучить момент и схватить-таки власть в свои, буржуазные руки. С другой стороны, борьба несерьезная, не ставящая своей целью народного самодержавия. Значит, безопасно. Ну а раз так, то либералы не только притаились в ожидании подходящего момента, но и активно ускоряют наступление такого момента, подталкивают рабочих к этой, не опасной, борьбе, то есть действительно садятся верхом на рабочее движение.

Разумеется, в либеральном движении были оттенки, группы… Вспомним хотя бы университетских профессоров, которые уговаривали студентов быть поскромнее, а нагаечников – быть помягче. Это конечно же смешно, но что поделать, если «либеральная буржуазия колеблется и мечется, отговаривая революционеров от революции и полицейских от реакции» (т. 11, с. 379). Что поделать, если коренные интересы буржуазии заставляют ее метаться между народом и царем. «Либеральная буржуазия идет к народу, – пишет Ленин. – Это верно. Она вынуждена идти к нему, ибо без него она бессильна бороться с самодержавием» (т. 11, с. 156). Но буржуазия делает шаги навстречу народу не только не из любви к нему, но и не из любви к революции вообще. Она просто вынуждена идти, но как идти, слушайте: «Идет вперед революция, за ней ковыляет и буржуазная демократия» (т. 11, с. 151). Ничего себе картинка – ковыляющий революционер! Ничего себе и сопоставление слов «революция» и «ковыляет»! Но в этом сопоставлении – вся суть: буржуазия идет за революцией против желания, идет по необходимости, из чувства классового самосохранения. А в глубине души – боится. И народа, и революции. Зато как ясно и четко их затаенные мысли и мечты обозначены в ленинской статье, которая так и называется: «Чего хотят и чего боятся наши либеральные буржуа?» Так чего же они хотят? Уцелеть как класс и получить хоть кусочек власти. А чего они боятся? Боятся победы восставшего народа. И Ленин в статье «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти» обнародует самое глубинное, самое тайное опасение либералов: «Вы боитесь остаться без царя» (т. 11, с. 156).

А как же, спросим мы, это сочетается с ненавистью буржуазии к царю? Что поделать: инстинкт самосохранения толкает буржуазию к необходимости из двух зол выбирать меньшее. Царь, он хоть и мешает буржуазии развиваться, но все же он свой брат эксплуататор, с ним хоть как-то можно договориться. В крайнем случае пусть уж он остается, только пусть и буржуазии даст ее кусочек пирога, то бишь власти. Есть же разные там думы, конституции и прочее.

А уж если народ победит, то скинет всех эксплуататоров! Вот что внушает буржуазии чувство смертельного страха, что толкает ее на самое низменное, самое банальное торгашество. Надо сказать, что царь и его слуги быстро раскусили «трусливую и двуличную душонку» либерала (т. 11, с. 156). Поэтому царь и относится к «революционным» речам либералов, к их требованиям и угрозам лишь как к торгашеским приемам. И торговля идет вовсю: либеральные говоруны продают царю свой любимый народ.

Народ, как мы уже говорили, все-таки нужен, буржуазии. Во-первых, в качестве лошадки, верхом на которой хорошо бы въехать на вершину власти. Во-вторых, в качестве пугала для царя. Ну а если говорить по большому счету, то им, так же как и царю, на народ наплевать. Поэтому все их восклицания о Думе, о конституции – все это лишь базар. Но – почитаем лучше, как об этой торговле пишет Ленин:

«Базар идет на славу. Расторговываются хорошо. Запрашивают хорошие господа из общества, запрашивают и прожженные господа из придворных. Все идет к тому, чтобы скинули с цены и те, и другие, а затем… по рукам, пока рабочие и крестьяне не вмешались.

Правительство ведет ловкую игру: консерваторов оно пугает либералами, либералов пугает „радикальными“ освобожденцами, освобожденцев стращает республикой. В переводе на классовый язык интересов и главного интереса – эксплуатации рабочих буржуазией – эта игра значит: давайте-ка, господа помещики и купцы, сторгуемся, поделимся по-доброму властью мирком да ладком, пока не поздно, пока не поднялась настоящая народная революция, пока не встал весь пролетариат и все крестьянство, которых куцыми конституциями, косвенными выборами и прочим чиновничьим хламом не накормишь» (т. 10, с. 71).

Интересно – с точки зрения литературных приемов – проследить разницу в описании торгующегося царя и торгующейся буржуазии. Поведение царя вызывает гнев, ненависть, но порой и – уважение. Да, да, я не оговорилась, именно уважение. Во всяком случае, это враг сильный, открытый и действует довольно логично. И пусть это – логика эксплуататора, но – логика, а потому и заслуживает, чтобы ее ну если и не уважали, то хотя бы считались с ней. Надо еще добавить, что в основе логики царя лежит ведь не его личный каприз, а освященное веками и богом право престолонаследия. Ведь царь твердо знает, чего он хочет: сохранить власть любой ценой. Конечно, лучше бы подешевле. Но когда его власти грозит реальная опасность, тогда, конечно, никакая цена не велика.

Надо сказать, царь вовсе не плохой политик. Как только революционное движение на подъеме, он уступками приманивает к себе либералов. Но зато, когда волну революции удается сбить, те же либералы выставляются им за порог.

С народом у царя разговор короток: пушки и нагайки. С либералами царь обращается так, как и полагается обращаться с лакеями: высокомерно, пренебрежительно. Так что либералы за свою двойственность заслужили презрение и от царя, и от социал-демократов. И Ленин буквально бросает им в глаза жестокую правду о них: «Вы боитесь остаться без царя. Царь не боится остаться без вас. Вы боитесь решительной борьбы. Царь не боится ее, а хочет борьбы, сам вызывает и начинает борьбу, он желает помериться силой, прежде чем уступить. Вполне естественно, что царь презирает вас» (т. 11, с. 156).

Да, во все времена такова была участь колеблющихся, перебежчиков, предателей. Их презирали и те, кого они предали, и те, к кому перебежали.

Я уже говорила о том, что двойственное положение либералов, их постоянное и неизбежное расхождение между словом и делом, делает их законным объектом для изображения в комическом ключе. Я не встречала в мемуарной литературе упоминания о том, что Владимир Ильич специально изучал теорию комического. Правда, он был человеком очень начитанным, и не исключено, что кое-что об эстетических категориях все же читал. И все-таки, мне думается, что главную роль в создании им ярких образов сыграл природный талант, интуиция. Ну и конечно же общая культура речи.

А интуиция у него была действительно безукоризненная. Даже в обрисовке одного и того же персонажа он находит различные оттенки красок, в зависимости от поведения и позиции изображаемого. Вот, например, царя Владимир Ильич чаще всего клеймит открытым текстом. Но это только тогда, когда и царь действует прямо, открыто. Но как только самодержец начинает лицемерить, играть какую-то роль, так тотчас в ленинских зарисовках появляются комические оттенки. Долгие годы и десятилетия царизму удавалось морочить голову темному народу мифом о надклассовом характере самодержавия. Дескать, царь справедлив и стоит за всех, независимо от сословий. 9 января разрушило этот миф. Но что делать: не заявлять же царю открыто, что он – враг своему народу. И вот в ход идет старая байка о единении царя с народом, которое непременно должно произойти, как только соберется Булыгинская дума.

Статья Ленина называется «Единение царя с народом и народа с царем» (т. 11, с. 179 – 188). Из этой статьи мы узнаем, что народом царь считает только помещиков и капиталистов. Что городской рабочий класс и деревенская беднота от выборов в Думу отстранены. Что в качестве представителей от деревни будет лишь отобранное полицией ничтожное число «богатых и холопствующих перед начальством крестьян» (т. 11, с. 179). «С этим собранием, – замечает Ленин, – царь намерен совещаться, как с собранием представителей „народа“» (т. 11, с. 179). «И что же? – читаем дальше. – Сразу оказывается, что „единение царя с народом“ возможно только при посредстве армии, чиновников и полицейских, оберегающих прочность надетого на народ намордника. Для „единения“ нужно, чтобы народ не смел разинуть рта» (т. 11, с. 181).

Честно говоря, когда начинала это цитировать, думала, что будет хоть немного смешно. Теперь вижу – здесь не до смеха. Это – та комедия, которая пострашней иной трагедии. И все же едкая ирония, переходящая в сарказм, достигает здесь своей цели: всего несколькими словами – «намордник», «не смел разинуть рта» – точно и исчерпывающе раскрыт смысл пресловутого «единения».

Но в чем же дело? Почему действия царя никак не вызывают у нас смеха, даже тогда, когда Ленин рисует нам царя с помощью насмешки, иронии? А дело в том, что по законам комического человек тем смешнее, чем настойчивее он хочет казаться значительнее, чем он есть на самом деле (или красивее, умнее и т.д.). То есть смех вызывается эффектом необоснованных, чрезмерных претензий. Классический пример – гоголевский Хлестаков.

Царю не надо казаться сильным, он силен и на самом деле. Правда, есть такая область, где ему порой все же хочется казаться не тем, кто он есть на самом деле: иногда царь не прочь изобразить из себя эдакого «попечителя народа». Но делает это вяло, без особого рвения, как бы вполсилы. Да и зачем ему из кожи лезть, если он с молоком матери впитал понятие о всевластии и вседозволенности царя? Добрый ли царь, жестокий ли – он все равно царь, все равно «божий помазанник». Так что ему нет особой нужды притворяться.

Совсем другое дело – буржуазия. Ее положение в обществе зависит не от родовых законов и традиций, а от политической и экономической ситуации в стране. В крупных европейских странах буржуазия твердо стоит на ногах, чувствует себя хозяином жизни. Ленин называет ее «буржуазией сытой», то есть сытой политической властью (т. 11, с. 292). В России же 1905 года на политической арене действовала буржуазия, еще только алчущая политической власти. А поскольку для достижения власти ей необходимо было предпринимать совершенно взаимоисключающие друг друга маневры, постольку буржуазия, особенно ее либеральное крыло, постоянно попадала в самые нелепые ситуации всевозможных противоречий и несоответствий, которые и дают почву для изображения их в комическом ключе.

Ну в самом деле, посмотрите: люди, которые на собраниях, митингах, да и в печати кричат о выдающейся роли пролетариата, называют его освободителем родины, героем дня и т.д., – эти же самые люди потихоньку приторговывают интересами пролетариата. А поскольку торговля за спиной целого класса не может остаться совсем незаметной для общества, то и получается, что либералы то тут, то там попадают в самые нелепые ситуации. Неудивительно, что именно при изображении подобных ситуаций ярче всего и проявилось сатирическое мастерство Ленина-литератора. К тому же он, как мы уже знаем, умел своим острым глазом заглянуть в самую суть несоответствия. Ведь смешное, лежащее на поверхности, видно всем, когда же литератору удается показать социальные и психологические корни этого несоответствия, тогда мы и имеем перед собой комическое в его подлинном эстетическом смысле.

В 10-м томе есть поистине чудо публицистики – «„Революционеры“ в белых перчатках». Если у вас Полное собрание сочинений В.И. Ленина под рукой, не поленитесь и прямо сейчас прочтите эту статью. Я бы даже назвала это не статьей, а блестящим литературным фельетоном, под которым не отказался бы подписаться и сам Салтыков-Щедрин. Но поскольку речь в нем идет об историческом факте, сильно удаленном от нас по времени, то сделаем небольшой экскурс в историю. А произошло тогда вот что. Летом 1905 года делегация либеральной буржуазии отправилась на прием к царю… с петицией! Вот уж поистине история повторяется. Но если 9 января была великая трагедия, то 6 июня случился, как и полагается, «великий» фарс. Петиция, естественно, была насквозь верноподданнической, в ней либералы указывали царю, какая опасность грозит для его высочайшего царского престола, если царь не созовет народных представителей вместе с собой решать государственные дела. Нечего и говорить, что от народа содержание этой слезливой петиции было скрыто.

Теперь начинается самое интересное… Несмотря на верноподданнический настрой либеральной делегации, царь… не захотел ее принять! Казалось бы, оскорбились в самых лучших чувствах и – ушли. Но нет, делегация вступила в переговоры с придворными чиновниками, или, как говорит Ленин, «с ищейками царя» (т. 10, с. 295). «О чем откровенничали, – читаем дальше, – делегаты земцев с придворной шайкой, не желавшей пустить их к царю, мы не знаем» (т. 10, с. 295). Но в конце концов стало известно, что делегаты приняли все условия аудиенции, которые им выдвинула та самая «придворная шайка». «Слышите ли вы это, русские рабочие и крестьяне? – напрямую к народу обращается Ленин. – Вот как поступают „демократы“-„освобожденцы“, враги заговорщичества, ненавистники конспирации! Они устраивают заговоры с министерством двора его полицейского величества, они конспирируют против народа вместе с шпионами. Желая быть представителями „народа“, они принимают шпионами поставленные условия насчет того, как следует говорить с царями о нуждах „народа“!

Вот как поступают люди богатые, независимые, просвещенные, либеральные, „движимые пламенной любовью к отечеству“. Это не то, что грубая, невежественная, зависимая от всякого приказчика рабочая чернь, которая прет прямо и открыто к царю с каким-то дерзким попом, не поговорив даже с влиятельными шпионами об условиях разговора с царем» (т. 10, с. 295 – 296). Оговариваюсь, что эта длинная цитата – еще не тот фельетон, о котором я хочу говорить особо. Это из статьи «Первые шаги буржуазного предательства», написанной Лениным 8 июня. Здесь тоже много иронии и сарказма, но еще гораздо больше здесь прямых оценок. А какая неукротимая страсть, какое желание достучаться до сердца каждого рабочего, чтобы он понял наконец всю меру предательской душонки этих лакействующих «защитников» интересов народа.

Такой взрыв чувств вполне понятен: ведь шел еще только июнь 1905 года, когда революция еще набирала силу, а Ленин очень и очень подумывал о победе. Вот почему он всю душу вкладывал в то, чтобы вовремя раскрыть глаза народу на действительное положение дел. Ведь немало было еще людей из народа, в том числе и рабочих, которые не могли разобраться в двойной политике буржуазии и нередко принимали на веру ее «революционные» речи и елейные гимны восставшему пролетариату.

Но, едва написав статью «Первые шаги буржуазного предательства», Владимир Ильич через два дня пишет и фельетон. Видно, очень уж ему хотелось привлечь внимание к столь явному факту буржуазного предательства как можно большего количества людей. Итак – «„Революционеры“ в белых перчатках». Уже само название довольно метко характеризует сущность «революционности» либеральной буржуазии. Название фельетона Ленину подсказала французская газета «Le Matin», из которой он и приводит следующий эпизод: «Когда депутатов привели в ту комнату дворца, куда должен был выйти царь… вдруг заметили, что у революционера Петрункевича нет белых перчаток. Полковник лейб-гвардии Путятин немедленно снял свои и поспешно дал их революционеру Петрункевичу» (т. 10, с. 300).

Конечно, этот эпизод и без комментариев достаточно смешон. Но мы с вами той французской газеты не читали, и кто его знает, может быть, французский журналист рассказал об этом случае, желая похвалить царских слуг за вежливость. Владимир Ильич же, естественно, не мог пройти мимо такого «вкусного» кусочка, увидев в этом акте клоунского переодевания символ окончательного скатывания буржуазии к лакейству перед царем.

Собственно, эпизод с белыми перчатками явился лишь дополнительным мазком к портрету так называемого революционера. В поведении Петрункевича были и более серьезные поводы для злой и едкой иронии в его адрес. Дело в том, что Петрункевич был действительно связан с революционерами и, по-видимому, в своем либеральном «журчании» о свободе, равенстве, о героическом пролетариате зашел несколько дальше, чем это было принято правилами хорошего тона. Это конечно же не могло не дойти до дворца, и вот царский министр говорит, что не сможет добиться приема царем Петрункевича, так как у него есть революционные связи. Но что же ответили министру депутаты? Они напомнили ему исторический прецедент, когда австрийский император поставил министром графа Андраши – бывшего революционера. Представьте, этот довод убедил министра, и депутаты, в том числе и Петрункевич, были-таки приняты царем.

И вот тут-то Владимир Ильич прямо-таки взрывается при виде подобного бесстыдства. Сравнивать себя с Андраши! Да ведь он был настоящим, а не только на словах революционером! «Граф Андраши, – пишет Ленин, – в 1848 г. участвовал настолько энергично в революционном движении, что после подавления революции был приговорен к смертной казни и заочно (in effigie) повешен» (т. 10, с. 299). Да, действительно, впоследствии Андраши сильно поправел, причем настолько, что даже стал императорским министром. Но это – типичный путь для западноевропейской буржуазии, которая «сначала все же сражалась по-настоящему, была кое-когда даже республиканской, ее вождей „осуждали“ – осуждали за государственные преступления, то есть не только за революционные связи, а за настоящие революционные действия. Потом, много лет, иногда десятилетий, спустя, эти буржуа вполне мирились с самой убогой и куцей конституцией… сами становились у власти и зверски подавляли и подавляют постоянно всякое стремление рабочих к свободе и к социальным реформам» (т. 10, с. 299). Вот так было на Западе. И конечно же было это трагедией для многих личностей.

И вновь история, попытавшись быть повторенной, обернулась фарсом. А для фарса – и слова другие: хлесткие, ироничные, насмешливые: «Русская либеральная буржуазия хочет соединить приятное с полезным: приятно считаться человеком с „революционными связями“, – полезно быть способным занять министерское кресло при императоре Николае Кровавом. Русским либеральным буржуа вовсе не хочется рисковать „осуждением“ за государственные преступления. Они предпочитают прямо перескочить к тем временам, когда бывшие революционеры вроде Андраши стали министрами партии порядка!» (т. 10, с. 299).

И вот сейчас я приведу фразу, которая при первом прочтении, в силу неожиданности, вызвала у меня взрыв смеха, восхищения, которая доставила мне редкостное эстетическое наслаждение: «Русским либералам не хочется революции, они боятся ее, им хочется сразу, не бывши революционерами, прослыть бывшими революционерами!» (т. 10, с. 299). Нет, каково, а! Маленькая игра слов, всего две буковки приставлены, а эффект поразительный. Кстати, забегая далеко вперед, скажу, что многие члены той смехотворной либеральной депутации, в том числе и самый «знаменитый» революционер Петрункевич, впоследствии открыто показали свое классовое лицо. Некоторые из них даже участвовали в расстреле мирной рабочей демонстрации 4 июля 1917 года.

Но вернемся к комедии с белыми перчатками. Итак, царь действительно, что ли, принял игру и вступил в союз с либералами, чтобы вместе с ними обманывать народ? Нет, это было для них слишком много чести. На самом деле царь обманул и их, либералов. Посмотрим же, как унизительно, как комично закончилась вся эта история. Царь торжественно произнес речь, затем любезно поговорил с каждым депутатом в отдельности. Петрункевичу он даже пожелал стать предводителем дворянства. На это Ленин в скобках замечает: «(Если не сразу министром, то предводителем дворянства все же пообещали назначить! Ведь и Андраши начинал, вероятно, с чего-нибудь вроде предводителя дворянства!)» (т. 10, с. 301). А когда царь ушел, депутатов повели в заднюю комнату дворца и покормили их завтраком ценой копеек эдак в 75. По крайней мере, эту цифру называла любящая пикантные подробности французская газета. Совсем было расчувствовавшиеся либералы стали рассылать в разные концы России телеграммы о вполне восстановленном доверии между царем и народом. Но тут приключился один конфуз. Из той же французской газеты стало известно, что, когда депутатам сообщили официальный ответ на их петицию, они аж рты раскрыли от изумления. Дело в том, что они своими собственными ушами слышали, как царь им сказал: «Моя царская воля созвать народных представителей непоколебима». Когда же им вручили документ, там эта фраза выглядела так: «Моя царская воля непоколебима» (т. 10, с. 301).

Будучи человеком очень щепетильным, Владимир Ильич оговаривается, что, возможно, французский журналист это и выдумал. Но: «Недурно сказано или недурно выдумано, если г. Леру все это выдумал» (т. 10, с. 301). В самом деле, пусть это и анекдот, но ведь в каждом анекдоте выражается сущность какого-то явления, пусть даже и в окарикатуренном виде.

Прошло несколько дней, и события показали, что если рассказанный французской газетой случай и был лишь анекдотом, то в реальной действительности царь поступил как раз в полном соответствии с сутью того анекдота. Проанализировав новые сведения об этом вопросе, Владимир Ильич уже 15 июня пишет новую статью тоже с достаточно выразительным названием: «Борьба пролетариата и холопство буржуазии». «Комедианты понесли заслуженное наказание, – пишет он. – Не успели высохнуть чернила, которыми они писали свои хамски-восторженные отчеты о милостивых словах царя, как настоящее значение этих слов выступило перед всеми в новых делах. Цензура свирепствует. …Слова царя разъясняются официально в том смысле, что он обещал совещательное собрание народных представителей при неприкосновенности исконного и „самобытного“ самодержавия!» (т. 10, с. 315).

Ну скажите, разве это не то же самое, что «Моя царская воля непоколебима»? Да, торгашей, соглашателей никто не уважает, даже царь. «Так им и надо, – говорит Владимир Ильич. – За холопское выступление, за скрытие своих настоящих решений и мыслей о конституции, за подлое молчание в ответ на иезуитскую речь царя они наказаны по заслугам. Они всё торговались и торгуются, стараясь получить „безопасную“ для буржуазии пародию на свободу. …Этим торгашам хорошо ответили… пинком солдатского сапога» (т. 10, с. 315).

Я уже говорила, что Ленин разоблачает либералов не только ради установления истины, мол, смотрите все, какова их сущность. Главная цель разоблачений – это предупреждение рабочим: «Не обманывайтесь треском и звоном радикально-освобожденческих речей и земских резолюций. Это – размалеванные кулисы для „народа“, а за кулисами идет бойкая торговля» (т. 10, с. 302). Ленин постоянно возвращает рабочих к мысли о великом предназначении пролетариата: «Судьба русской революции зависит теперь от пролетариата. Только он может положить конец этому торгу. Только он может новым геройским усилием поднять массы, разъединить колеблющуюся армию, привлечь на свою сторону крестьянство и вооруженной рукой взять свободу для всего народа, раздавив без пощады врагов свободы и отбросив в сторону корыстных и шатких буржуазных звонарей свободы» (т. 10, с. 302 – 303).

Всероссийская октябрьская стачка показала справедливость ленинских слов. К этому времени либеральные буржуа все же успели кое-чего добиться своей торгашеской возней. Они уже совсем было наладили Булыгинскую думу, со всей ее предполагаемой комедией якобы демократических выборов и прочих парламентских ритуалов. «Одним словом, – резюмирует Ленин, – они уже совсем было улеглись спать на пожалованном всем российским Обломовым диване, как вдруг… невежливым движением плеча пролетариат сбросил Думу и всю „думскую“ кампанию» (т. 12, с. 52).

(Мне кажется, вы уже настроились сами на литературное чтение, и мне нет уже необходимости обращать ваше внимание на такие выражения, как «звонари свободы», «обломовский диван» и т.д.)

Да, как видим, очень сильно отличались наши буржуа образца 1905 года от западных буржуа 1848 года, на которых наши частенько кивали. Те – сражались на баррикадах, эти – кидались из стороны в сторону, в зависимости от того, чья сторона в данный момент оказывалась сильнее. Вот и после октябрьских событий, когда пролетариат показал свою силу, либералы «чаще оглядываются влево, хотя слюнки и текут у них при виде пышного, украшенного новыми сахарными завитушками думского пирога» (т. 12, с. 52).

Но не надо понимать дело так, будто русские буржуа вообще по своим личным качествам были трусливее французских буржуа. Просто на этом примере мы еще раз убеждаемся, как же был прав Ленин, когда еще в 1894 году утверждал, что политическая фальшь не всегда соседствует с личной фальшью, что на поведение человека, а тем более большой социальной группы людей влияет как политическая ситуация в стране вообще, так и политическая позиция данной группы людей с классовой точки зрения. Историческая особенность момента заключалась в том, что российская буржуазия давно опоздала к пирогу власти, который она могла бы захватить и целиком, ни с кем не делясь, скажем, лет сорок тому назад, когда пролетариат как класс еще только зарождался. Теперь же в борьбу за власть вступила третья сила – созревший и возмужавший пролетариат. Теперь буржуазия оказалась перед выбором: бороться за всю полноту своей власти, но с угрозой быть сметенной пролетариатом, или, наоборот, помочь царю подавить пролетариат и разделить с царем власть, пусть и согласившись даже на крохотный кусочек «пирога».

Выбор, как видим, был совсем не простой, тем более что и сама буржуазия была неоднородна. Но все равно, двойственность буржуазии в политике неизбежно вела к двойственности и отдельных ее представителей.

Так что нет никакого противоречия в том, что некоторые представители либеральных буржуа были вполне порядочными, честными людьми, искренне верящими в то, что они говорили. Но либеральное движение в целом было насквозь фальшивым, либералы как класс никогда не могли быть до конца искренними ни с царем, ни с пролетариатом, ибо никак не могли определить, с кем же им откровенничать: сегодня сильнее одна сторона, завтра – другая. Ну а если бы вдруг случилось такое чудо, и либералы повели бы себя искренне, они бы сами, своими собственными руками себя же и разоблачили и перестали бы существовать как сколько-нибудь серьезная политическая сила. Ну не могли же они признаться царю, что в общем-то в глубине души они мечтают о его свержении! Точно так же и рабочим не могли они сказать, что желают их руками таскать каштаны из огня. Вот почему либералы просто вынуждены были – на всякий случай – заискивать и перед царем, и перед пролетариатом.

Как мы уже видели, царь прекрасно понял сущность лакейства и торгашества либеральной буржуазии. Но вот понял ли это до конца пролетариат? Этот вопрос больше всего и беспокоит Ленина, понимающего, какая опасность для пролетариата заключается в мнимом свободолюбии либералов. «Одним словом, – пишет он, – политическая совесть и политический ум „соглашателя“ состоит в том, чтобы пресмыкаться пред тем, кто сейчас сильнее, чтобы путаться в ногах у борющихся, мешать то одной, то другой стороне, притуплять борьбу и отуплять революционное сознание народа, ведущего отчаянную борьбу за свободу» (т. 12, с. 289).

Вот это и есть главная опасность: либеральные буржуа, и в первую очередь кадеты, изо всех сил работают на отупление революционного сознания народа. А ведь кадеты называют себя ни больше ни меньше как партией народной свободы. «Подите вы! – бросает им в глаза Владимир Ильич. – Вы – партия мещанского обмана народной свободы, партия мещанских иллюзий насчет народной свободы» (т. 12, с. 291). Вообще, кадеты наиболее четко выражали своим поведением классовую сущность устремлений буржуазии. Они всегда чувствовали меру, границу, дальше которой леветь уже опасно. Когда в обществе политическое затишье, они левеют, начинают тормошить общественное мнение, настраивая его против царя. Когда пролетариат слегка поднимает голову, кадеты – тоже еще слева. Им ведь хочется добиться хоть каких-то ущемлений самодержавия, а без пролетарской борьбы ничего этого не достигнешь. Но как только борьба пролетариата принимает решительный характер, кадеты резко правеют, ибо перспектива победы народа их пугает в тысячу раз больше, чем самая что ни на есть неограниченная монархия.

Прежде чем продолжить разговор о кадетах, мне хочется привести очень колоритную зарисовку, сделанную Лениным, как говорится, «по мотивам» стихотворения известного в то время поэта Скитальца. Стихотворение называется «Тихо стало кругом». Оно было написано под впечатлением разгрома Декабрьского вооруженного восстания. Я приведу его так, как оно напечатано на 291-й странице 12-го тома, в сноске.

«Струны порваны! песня, умолкни теперь! Все слова мы до битвы сказали. Снова ожил дракон, издыхающий зверь, и мечи вместо струн зазвучали… Тихо стало кругом; в этой жуткой ночи нет ни звука из жизни бывалой. Там – внизу – побежденные точат мечи, наверху – победитель усталый. Одряхлел и иссох обожравшийся зверь. Там, внизу что-то видит он снова, там дрожит и шатается старая дверь, богатырь разбивает оковы» (т. 12, с. 291).

Посмотрите: поэт видит только две общественные силы – самодержавие и пролетариат. Один сыт победой, другой точит мечи. Но на самом деле так ли уж тихо в «этой жуткой ночи»? Так ли уж «нет ни звука из жизни бывалой»? Нет, Ленин, как политик, видит дальше. И, используя очень яркий художественный образ самодержавия, созданный поэтом, Ленин рисует подлинную картину общественной жизни: «Когда наступает затишье после отчаянной борьбы, когда наверху „отдыхает уставший от победы“, обожравшийся зверь, а внизу „точат мечи“, собирая новые силы, когда начинает снова понемногу бродить и кипеть в народной глубине, когда только еще готовится новый политический кризис и новый великий бой, – тогда партия мещанских иллюзий о народной свободе переживает кульминационный пункт своего развития, упивается своими победами. Обожравшемуся зверю лень подниматься снова, чтобы нападать на либеральных говорунов вплотную (успеется еще! над нами не каплет!). А для борцов рабочего класса и крестьянства не настала еще пора нового подъема. Тут-то и ловить момент, тут-то и собирать голоса всех недовольных (а кто нынче доволен?), тут-то и заливаться соловьем нашим кадетам» (т. 12, с. 291 – 292).

Ну посмотрите: прямо целая басня в прозе. Образ трусливого буржуа здесь дан так наглядно, прямо как в мультфильме: вот перед нами лежит обожравшийся зверь, ну скажем лев. Он добродушно, на сытый-то желудок, смотрит на проделки мелкого зверья, то бишь кадетов. Значит, можно чуть-чуть покритиковать царя. Богатырь-народ после своего поражения пока бессилен. Значит, можно попеть о свободе, так как нет опасности, что в данный момент свободу захватит народ. Ну в самом деле: как тут не заливаться соловьем!

Да и пусть, собственно говоря, заливаются. Ленин считает, что в дни революционного затишья даже такое «пение» приносит все-таки пользу революции, ибо пробуждает к политическим размышлениям самые отсталые, мещанские слои населения. Главное, чтобы потом, во время нового подъема революции, народ сумел стряхнуть с себя очарование от этого «пения», сумел понять, что от слушания песен о свободе надо переходить к борьбе за свободу. Самое гибельное для революции – это когда народ поддается внушениям, дескать, надо не сражаться с царизмом на баррикадах, а включаться в либеральное пение про конституцию, выборы, парламентские свободы и т.д.

Ленин настойчиво предупреждает народ о неизбежности будущего предательства сладкоречивых кадетов. Он пишет: «Тактика кадетов неминуемо и неизбежно сведется к тому, чтобы лавировать между самодержавием и победой революционного народа, не давая ни одному противнику решительно и окончательно раздавить другого» (т. 12, с. 302). Тактику кадетов Владимир Ильич формулирует предельно точно: «Революционный народ должен быть несамостоятелен, это раз, и не должен побеждать окончательно, разгромлять своего врага, это два» (т. 12, с. 303).

Забежим еще раз вперед и вспомним, как точно сбылось это предсказание в 1917 году! Сначала, в феврале, когда пролетариат сверг самодержавие, буржуазия с радостью схватила власть. А потом, убедившись, что пролетариат на этом не остановится, а пойдет дальше – к социалистическому перевороту, – кадеты заволновались и стали сторговываться с самыми ярыми сторонниками восстановления монархии – Корниловым и K°.

Тогда же, в революционные дни 1905 года, буржуазия доторговалась до того, что даже те маленькие кусочки от пирога власти, которые за спиной борющегося пролетариата сумела-таки выторговать у царя, потом были царем отобраны обратно. Остались лишь кое-какие конституционные учреждения, служащие для прикрытия полновластного самодержавия.

Но вот первая русская революция потерпела полное и окончательное поражение. Что же наши кадеты? Ведь по логике вещей они должны были бы снова полеветь, снова начинать возбуждать общественное мнение против самодержавия. Однако логика была нарушена, и кадеты стали не леветь, а праветь! Но если задуматься, то и в этом была своя логика. Слишком близко в ту пору подошли они к краю бездны и поняли, что в эту бездну едва не скатился царь, едва не скатились и они сами. И вот они, побросав все свои революционные лозунги, вступили в тайный сговор с самыми явными монархистами – октябристами.

Да, не только большевики извлекали уроки из событий 1905 года. Буржуазия тоже многому научилась. Поняли и либералы, что играть с восставшим народом опасно, гораздо спокойнее потихонечку торговаться с царем.

Итак, мы прочли те страницы ленинского дневника революции 1905 года, которые касаются разоблачений очень опасного врага революции – либеральной буржуазии. А теперь почитаем тот же дневник под другим углом, почитаем о том, как Ленин рассказывает еще об одном тормозе революции.

К нашему большому несчастью, на руку врагу играла и часть… социал-демократической партии. Это были так называемые меньшевики. Конечно, историю переделать нельзя, что было, то было. Но нельзя и не задуматься над вопросом, а как бы развивались события, если бы вся российская социал-демократия в 1905 году выступила бы единым фронтом, и не только против царизма, но и против либеральной буржуазии? Как знать, может быть, общими целенаправленными усилиями и удалось бы избавить народ, особенно крестьянство, от конституционных иллюзий, внушаемых народу кадетами и прочими либералами? Как знать, как знать…

В жизни же получилось иначе. Меньшевистское крыло социал-демократии не только не помогало Ленину и большевикам в их революционной работе, но, напротив, всячески ее тормозило. Ленин называл меньшевиков оппортунистическим крылом социал-демократии. И надо сказать, что писать о меньшевиках в те годы Ленину было трудно и больно. Это много позже, в 1917 году, меньшевики отчетливо определились в своих политических симпатиях. Правда, они метались между буржуазией и пролетариатом примерно так же, как в 1905 году буржуазия металась между пролетариатом и царем. Но в метаниях меньшевиков все отчетливее проступали симпатии к буржуазии, с которой они в конце концов и вступили в соглашение, докатившись даже до участия в расстреле мирной рабочей демонстрации 4 июля. Естественно, что Ленин в 1917 году будет беспощадно клеймить предательство меньшевиков, высмеивать их будет зло и едко, бить – наотмашь.

Но все это будет уже потом. Кстати, об этом пойдет разговор в следующей главе. А в 1905 году меньшевики были еще все-таки социал-демократами. В то время Ленин их даже не называл меньшевиками, а – новоискровцами, желая, наверное, этим подчеркнуть временность их теоретических заблуждений. По-видимому, Ленин еще надеялся на то, что в конце концов меньшевики пойдут за марксистской линией большевиков. Интересно проследить судьбы некоторых меньшевиков. Иные из них впоследствии отошли от политической деятельности. Я не исследовала этот вопрос специально, поэтому могу лишь предположить: а не повлияли ли на их судьбу ленинские выступления в печати, так ярко и образно, а потому и убедительно разоблачавшие тактику меньшевизма в первой русской революции?

Справедливости ради, надо признать, что таких меньшевиков, которые впоследствии полностью поняли правоту Ленина и активно пошли за большевиками, было немного. Но они все же были, а такое, по-моему, в принципе было бы невозможно, если бы Ленин тогда писал о меньшевиках так же оскорбительно, как о либералах. Нет, сколько раз я ни перечитывала тома, в которых отражена политическая борьба 1905 года, всегда встречалась с такой критикой меньшевиков, в которой все же соблюдалась мера: в те годы Ленин не доводил критику меньшевиков до личного оскорбления.

Литературные средства были самые разные: спокойное обсуждение, ирония, игра слов, привлечение примеров из художественной литературы… Нередко Владимир Ильич пытался задеть самолюбие меньшевиков, обращая их внимание на тот факт, что многие их идеи находят горячее одобрение у либеральных буржуа, а ведь те являлись настоящими изменниками делу революции.

Но в те годы Ленин не обвинял меньшевиков в личной, субъективной непорядочности, в сознательной подлости. Нет, он их считал тогда просто заблуждающимися. И такое отношение, естественно, накладывало отпечаток и на стиль ленинских статей о меньшевиках.

В феврале 1905 года меньшевик Мартынов выпустил брошюру «Две диктатуры». И тотчас орган либеральной буржуазии – журнал «Освобождение» высказал свое одобрение, назвав брошюру Мартынова одним из наиболее интересных произведений социал-демократической литературы. «Как и следовало ожидать, – пишет Ленин, – либеральный буржуа не скрывает своих симпатий к оппортунистическому крылу в социал-демократии… Мог ли иначе отнестись либерал к проповеди хвостизма?..» (т. 9, с. 307). Насчет хвостизма, вернее, о том, почему Ленин меньшевистские взгляды считал хвостизмом, мы еще поговорим. Сейчас же хочу обратить ваше внимание лишь на эмоциональную сторону отношения Ленина к меньшевикам. Видите: Ленин заостряет их внимание на том, кто же их поддерживает! Разве их, называющих себя социал-демократами, не должно было насторожить проявление к ним симпатий со стороны буржуазии?

В этой же статье есть еще слова, которые мне кажутся важными именно с точки зрения тогдашнего отношения Ленина к меньшевикам. Вот эти слова: «…являются ли новоискровцы изменниками делу пролетариата? Нет. Но они являются непоследовательными, нерешительными, оппортунистическими защитниками этого дела… Поэтому новоискровцев идейно поддерживают и оправдывают прямые изменники делу пролетариата, освобожденцы» (т. 9, с. 308). Вот в этих словах я и вижу исходную позицию отношения Ленина к меньшевикам в 1905 году. Здесь Лениным показана принципиальная разница между либеральными буржуа и меньшевиками. Либеральные буржуа для Ленина – это «прямые изменники». Меньшевики – изменники поневоле постольку, поскольку они своими заблуждениями играли на руку прямым изменникам. Прямых изменников надо разоблачать – беспощадно, резко, дабы оградить от их влияния народ. С меньшевиками – сложнее: надо было, разоблачая их взгляды, тонко провести границу между их ошибками и здоровым зерном. Короче, надо было бороться не столько против них, сколько за них. Вот в чем трудность, вот в чем сложность.

Теперь и посмотрим, какими же средствами Ленин-литератор выполнял эту сложную задачу. Одну из главных ошибок новоискровцев Ленин видел в их чрезмерной доверчивости к словам либералов. Конечно, меньшевики тоже видели двойственность, половинчатость либеральных буржуа. Но они считали, что либералов можно исправить, объяснив им суть дела, в общем, с ними можно договориться. Они считали, что если, например, либералы признáют необходимость всеобщего, равного и тайного избирательного права, то с ними вполне можно идти на соглашение. Это была крупная ошибка, основанная на игнорировании классового содержания либерального движения. «Глубоко ошибается новая „Искра“, – пишет Ленин, – думая, что половинчатость есть моральное, а не политико-экономическое свойство буржуазной демократии…» (т. 9, с. 186).

Один из меньшевиков, Старовер, выступил со статьей, в которой довольно витиевато высказался о том, что можно договориться с буржуазными демократами, если «преподносить им неотразимый реактив своего требования, лакмусовую бумажку демократизма…» (т. 9, с. 186). Под видом «реактива» Старовер как раз и имел в виду признание либералами всеобщего избирательного права. Очень тонко, осторожно пытается Ленин объяснить Староверу, сколь наивно его стремление «придумать неотразимые бумажные реактивы» (т. 9, с. 187). Сначала Владимир Ильич немного поиронизировал, используя слова Базарова из романа Тургенева «Отцы и дети»: «Как красиво это написано! и как хочется сказать автору этих красивых слов, Староверу: друг мой, Аркадий Николаевич, не говори красиво!» (т. 9, с. 186). Пока еще, как мы видим, это шутка. А дальше Ленин переносит свои обличения на прямых изменников – на либералов: «Г-н Струве одним почерком пера отразил неотразимый реактив Старовера, когда написал в программе „Союза освобождения“ всеобщее избирательное право. И тот же самый Струве на деле уже не раз доказал нам, что все эти программы для либералов – простая бумажка, не лакмусова, а обыкновенная бумажка, ибо буржуазному демократу ничего не стоит сегодня написать одно, а завтра другое» (т. 9, с. 186 – 187).

Видите, как тонко: вроде бы бумажка сама по себе и не плоха, да только для кого она писалась, для Струве? Так ему любая бумажка не указ. И получается, что Староверу вроде бы и обижаться не на что, а с другой стороны, ясна вся несостоятельность его затеи с «неотразимым реактивом».

А сколько здесь литературных приемов: и использование художественных образов классической литературы, и ироническое перефразирование – «отразил неотразимый реактив», и комический эффект игры слов – дескать, да, бумажка, только «не лакмусовая, а обыкновенная бумажка»…

Поначалу такое легковерное отношение к заявлениям буржуазии могло действительно выглядеть всего лишь недомыслием. По-видимому, Ленин так вначале и считал. Но постепенно все более выяснялось, что поддержка меньшевиками либералов – это не оттенок в их взглядах, а – тактика. Это уже была весьма опасная ошибка, и Ленин решил поговорить о меньшевистских заблуждениях обстоятельно и серьезно. И вот в те горячие дни, когда надо было реагировать на каждое из множества событий если уж и не статьей, то хотя бы заметкой, Ленин выбрал-таки время и написал большую теоретическую работу «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Первая тактика – это тактика большевиков. Да, революция 1905 года – это демократическая революция. Да, в случае ее победы к власти придет буржуазия. Но от того, какую роль в этой революции будет играть пролетариат, зависит и дальнейшая судьба революции. Если пролетариат возглавит революцию, то он, добыв власть для буржуазии, и себе многое добудет: максимум свобод, которые помогут ему готовиться уже к социалистической революции.

Вторая тактика – меньшевиков. Она, к сожалению, означала на деле полное подчинение рабочего движения интересам буржуазии. Новоискровцы считали, что раз революция буржуазная, то и ведущей силой ее должна быть буржуазия. А пролетариат, дескать, пусть борется за конкретные результаты – экономические уступки, мелкие реформочки… Но ведь это и есть ничем не прикрытый хвостизм! Это и есть стремление обречь рабочих плестись в хвосте буржуазного движения. Не случайно книгу Мартынова «Две диктатуры», автор которой как раз и предназначает рабочим столь жалкую роль, Ленин называет «образцово-хвостистским произведением» (т. 11, с. 20).

Ведь что получается? Если рабочим определить «хвостистскую» роль, то революция, лишенная своей основной ударной силы, вообще не победит. Никакая – ни демократическая, ни социалистическая. У власти останется царь. Отсюда вытекает безжизненность всех остальных, хотя бы и очень революционных, разглагольствований меньшевиков. Если пролетариат – не гегемон, то и не будет победоносного восстания. Если не будет победы, то все обещанные реформы, думы, собрания останутся на бумаге. И Ленин изо всех сил убеждает новоискровцев, что надо повернуться лицом к пролетариату, что буржуазии верить нельзя, что буржуазия боится победоносной революции, боится, чтобы она не зашла слишком далеко, чтобы она «не смела слишком решительно все остатки старины» (т. 11, с. 38).

Исход революции зависит от того, сумеет ли пролетариат разделаться с царизмом «по-якобински», то есть смести его революционным путем. Если не сумеет, тогда буржуазная демократия пойдет на сделки с царизмом. (Как мы знаем, это ленинское предположение подтвердилось в точности всем дальнейшим ходом революции.)

Но все же даже здесь, в большой теоретической работе «Две тактики…», написанной летом 1905 года, Ленин еще не ставит окончательно крест на меньшевиках. Он все еще отличает их от либералов, от освобожденцев. Говоря про последних, Ленин все время подчеркивает их сознательное предательство. Они «хотят разделаться с самодержавием мягко, по-реформаторски, – уступчиво, не обижая аристократии, дворянства, двора, – осторожно, без всякой ломки, – любезно и вежливо, по-барски, надевая белые перчатки…» (т. 11, с. 47).

Меньшевики, то есть новоискровцы, разумеется, сознательно к такому позорному поведению в революции не стремятся. Они «не сливаются с освобожденцами», еще и еще подчеркивает Ленин (т. 11, с. 47). Но объективно-то они все равно играют на руку освобожденцам, все равно «оказываются фактически, в силу характера своих лозунгов, в хвосте у них» (там же).

Здесь я позволю себе маленькое отступление. Сегодня в нашем обществе очень усилился интерес не только к произведениям Ленина, но и к его характеру как человека. Иногда приходится слышать о резкости Владимира Ильича, о его феноменальной бескомпромиссности: дескать, вон, смотрите, как что не по нему, так сразу и ультиматумы ставил… Да, Ленин бывал и резок, и даже мог стукнуть кулаком по столу. Но все же главным методом воздействия на людей у него был метод убеждения. Меня просто удивляет его бесконечное терпение, с каким он выслушивает и вникает в мнения противоположных сторон. Просто поражаешься иногда, как у него хватало терпения убеждать, убеждать, убеждать… И как часто нам сегодня не хватает этого качества!