Любимые книги

Вот и с меньшевиками. Пока речь шла о честных заблуждениях, Ленин до последнего аргумента, до последнего шанса пытался их убедить в ошибочности взятого ими курса. Заканчивая книгу «Две тактики…», Владимир Ильич еще раз протягивает руку новоискровцам: «Мы окажемся изменниками и предателями революции, если мы не используем этой праздничной энергии масс и их революционного энтузиазма для беспощадной и беззаветной борьбы за прямой и решительный путь» (т. 11, с. 103). Обратите внимание на это «мы», двухкратно повторенное. «Мы» – это социал-демократы, пока еще одна партия. Новоискровцы – это еще не прямые изменники делу пролетариата, это оппортунистическое крыло РСДРП. Крыло, но – РСДРП!

И Ленин взывает к ним, к новоискровцам, очнуться от грез, вырваться из плена либеральной псевдореволюционной болтовни, переоценить свое отношение к пролетариату и – вместе с большевиками встать во главе решительной борьбы рабочего класса. И все же последняя страница книги пропитана еще и горечью от сознания того, как сильно уже укоренились во взглядах многих новоискровцев хвостистские воззрения, мечты о «тихом „плавании“ либерального прогресса» (т. 11, с. 104). Что ж, насильно никого нельзя заставить быть последовательным революционером, смелым борцом… «Но, – говорит с горечью Ленин, – кто в настоящий революционный момент сознательно способен предпочесть мирное плавание и путь безопасной „оппозиции“, – тот пусть лучше уйдет на время от социал-демократической работы, пусть дождется конца революции, когда минет праздник, снова начнутся будни, когда его буднично-ограниченная мерка не будет таким отвратительным диссонансом, таким уродливым извращением задач передового класса» (там же).

Не успел Ленин поставить точку в конце книги, как вышли очередные номера «Освобождения» и новой «Искры». И снова знакомая картина: либералы похваливают новоискровцев за «реализм, трезвость, торжество здравого смысла, серьезность резолюций, тактическое просветление…» (т. 11, с. 108). Цитируемые здесь слова – это уже из послесловия, написанного Лениным по следам выступлений упомянутых изданий. Как видно из приведенных похвал, либералы приветствуют в меньшевистских писаниях именно поворот к оппортунизму. И конечно же Владимир Ильич еще раз призвал меньшевиков задуматься над своей позицией, над тем хотя бы фактом, что эту позицию так усердно поддерживают сознательные обманщики народа – либеральные буржуа.

И пусть пока еще Ленин не считает меньшевиков сознательными врагами. Но это – пока. Терпение его уже явно истощается. А вместе с тем меняется и тон его критики в адрес меньшевиков. Уже в конце послесловия к «Двум тактикам…» Ленин дает очень язвительное определение для новой «Искры», назвав ее «хлестаковской» (т. 11, с. 131).

Чем дальше, тем резче становится тон статей Ленина. Вот подтвердилась правота Ленина, призывавшего к бойкоту Думы. Плеханов, как известно, был против бойкота. И вот в начале 1906 года кадеты, добившись-таки проведения выборов, победили на них. Но кадетам еще очень нужно, чтобы в Думе было хоть несколько социал-демократов: с их помощью они хотят усилить свое влияние на массы. То есть снова ложь, снова обман: под видом сотрудничества с социал-демократами кадеты надеются использовать их в качестве ширмы для проведения своих, буржуазных целей. Что, собственно, им с успехом, правда временным, удалось проделать в 1917 году, когда они окончательно подчинили своим интересам меньшевиков и эсеров. А в 1906 году меньшевики еще пытались вести хоть какую-то самостоятельную политическую линию, их подыгрывание буржуазии было еще подспудным, вот почему буржуазия буквально ликовала, когда те или иные действия или высказывания меньшевиков помогали им, либеральным буржуа. Посмотрите, как зло (уже зло!) об этом пишет Ленин: «…нет теперь в России либеральной газеты, даже либеральной газетной статьи (вплоть до „Слова“, да, да, вплоть до октябристского „Слова“!), которые бы не обнимали, не целовали, не миловали мудрого и дальновидного, рассудительного и трезвого Плеханова, имевшего мужество восстать против бойкота» (т. 12, с. 273).

Я уже говорила о том, что одним из излюбленных литературных приемов Ленина было использование образов из художественной литературы. Иногда это было одно словечко, но такое, в котором суть явления отражалась как в капле воды. Таковы его словечки «тряпичкинство», «обломовский диван», «хлестаковская» новая «Искра»… (т. 9, с. 270; т. 12, с. 52; т. 11, с. 131). Но иногда этот литературный прием предстает перед нами в виде развернутой картины, в виде последовательно проведенной параллели. И тогда, как бы на базе известного произведения, получается новое произведение. В этом отношении совершенно изумительна «Социал-демократическая душечка». Вся заметка занимает 13 строчек 11-го тома. Поэтому я приведу ее целиком.

Социал-демократическая душечка

Приветствуемый «Освобождением» тов. Старовер продолжает в новой «Искре» каяться в грехах, содеянных им (по неразумию) участием в старой «Искре». Тов. Старовер очень похож на героиню чеховского рассказа «Душечка». Душечка жила сначала с антрепренером и говорила: мы с Ванечкой ставим серьезные пьесы. Потом жила она с торговцем лесом и говорила: мы с Васечкой возмущены высоким тарифом на лес. Наконец, жила с ветеринаром и говорила: мы с Колечкой лечим лошадей. Так и тов. Старовер. «Мы с Лениным» ругали Мартынова. «Мы с Мартыновым» ругаем Ленина. Милая социал-демократическая душечка! в чьих-то объятиях очутишься ты завтра? (т. 11, с. 281).

Восхитительно, не правда ли? В 13 строчках – вся политическая биография меньшевика Старовера (Потресова). Здесь каждое слово играет на тему. И то, что Старовера приветствует либеральное «Освобождение», и прямое указание на то, что Старовер откровенно предал революционные идеалы старой «Искры». Но самый блеск, конечно, в сравнении с чеховской «Душечкой».

И что еще поражает: как безошибочно умел Владимир Ильич определить степень заблуждений человека. В данном случае со Старовером Ленин понял, что этим человеком уже перейдена грань, что он уже никогда не вернется в ряды настоящих революционеров. И те насмешливые предположения об объятиях, в которых Староверу еще предстояло оказаться, – они ведь полностью подтвердились впоследствии. Откроем «Указатель имен» 11-го тома на странице 555 и прочтем про дальнейшую судьбу Потресова: «В годы реакции – идеолог ликвидаторства… Во время первой мировой войны – социал-шовинист. После Октябрьской социалистической революции эмигрировал; за границей сотрудничал в еженедельнике Керенского „Дни“, выступал с нападками на Советскую Россию» (т. 11, с. 555).

В литературоведческих исследованиях о писателях часто рассматривается вопрос о том, как позиция писателя влияет на его художественные средства. Ну например, Горький был откровенно влюблен в рабочий класс, верил в его разум, силу, революционный дух. И вот как он их изображает: «Человек смотрел на нее открыто, доброжелательно», «молодые, честные, трезвые» «будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей», «огонь его голубых глаз вспыхнул светлее» и т.д. С другой стороны, мы знаем, что писатель ненавидит защитников старого мира – прогнившего и выморочного строя. И вот со страниц романа перед нами встают совсем иные фигуры, иные картины: «желтое лицо», «пальцы у него в шерсти», «круглый, сытенький и напоминал ей спелую сливу, немного залежавшуюся и уже покрытую пушистой плесенью», «маленькие, пузатые, краснорожие человечки», «маленький офицерик… визгливо крикнул» и т.д.

Конечно, скажем мы, у художника больше возможности выразить свое отношение к герою: ведь герой-то вымышленный! Автор волен придать ему такие качества, какие посчитает нужным. В этом отношении публицисту намного труднее: он пишет о реально существующих людях, называет их подлинные имена. Может быть, и хотелось бы иного крикуна-либерала изобразить маленьким, пузатеньким и с визгливым голосом, да ведь в жизни-то он, как «назло», мог быть как раз весьма внешне импозантным и даже симпатичным человеком. Так что оценим те трудности, которые стояли перед Лениным: изобразить этого крикуна пигмеем не по внешним признакам, а по стилю поведения, по взглядам.

Оценим и результаты. В самом деле, разве умелое использование литературных приемов, разных стилевых оттенков не помогают нам понять сущность того или иного идейного течения? Вспомним хотя бы, какими разными красками рисует Владимир Ильич либералов и меньшевиков. Первых он, как мы помним, разоблачает, срывает с них маски. А под масками – рвущиеся к власти буржуа. И как выпукло, ярко, точно сущность этого буржуа помогают понять такие слова, как «крадется к власти», «подкарауливает момент», «верхом на рабочем движении», «погоняют кнутиком»… Так и встает перед глазами образ хитрого зверя, который только для видимости надел овечью шкуру.

Меньшевиков, как мы помним, в 1905 году Ленин не разоблачает, а пытается образумить. Их главная беда – отсутствие самостоятельной политической линии, слишком доверчивое отношение к словесным заверениям буржуазии. Отсюда и образы, воплощающие понятия зависимости, несамостоятельности. Вспомним Тряпичкина-Мартова, которого ведет на веревочке Мартынов. Вспомним душечку Старовера. Плеханова, которого целуют и милуют либералы… И перед нами превосходный портрет непоследовательного, несамостоятельного движения.

К чему такая несамостоятельность приводит, показала дальнейшая история. Если в 1905 году один меньшевик «вел на веревочке» другого, то в 1917 году веревочку перехватили уже кадеты и потащили всех меньшевиков скопом в сторону своих, буржуазных интересов.

Ну признайтесь, неужели литературный стиль Ленина нисколько не помог вам разобраться в сущности описываемых им явлений? Если нет, то это, конечно, моя вина. Но ведь вы можете и сами снять с полки или взять в библиотеке хотя бы четыре тома, с 9-го по 12-й, и тогда…

Я просто уверена, что тогда уж вы точно убедитесь, до чего же сочен, образен, выразителен язык произведений В.И. Ленина!

ГЛАВА 4.

СЛУШАЙТЕ МУЗЫКУ РЕВОЛЮЦИИ!

В этой главе я буду размышлять только об одном 34-м томе. Хотя, если честно признаться, так хотелось снова написать о группе томов, или, образно говоря, о второй «болдинской осени» Ильича: ведь творчество Ленина 1917 года отмечено еще большим взлетом вдохновения, чем даже 1905 года.

Написанное Лениным только с февраля по октябрь семнадцатого года – это четыре с половиной тома, с середины 30-го по 34-й. И я не знаю лучшей литературы, из которой можно было бы так отчетливо уяснить для себя, что же произошло тогда, в семнадцатом. Весь тот год – это был такой сгусток истории, что по плотности его можно сравнить разве что с той гипотетической точкой, из которой путем взрыва когда-то образовалась вся наша материальная Вселенная. Каждый день того года, каждый поворот событий заслуживает тщательнейшего изучения учеными-историками. Но пока, несмотря на многочисленные книги о семнадцатом годе, на мой взгляд, далеко еще не все изучено.

Вот почему задача написать в одной книге, и даже в одной главе, о произведениях всего семнадцатого года показалась мне просто невыполнимой. И я решила написать об одном только томе – о 34-м. Этот том занимает в Полном собрании сочинений Ленина совершенно особенное место: он стоит на рубеже двух эпох. 34-м томом заканчивается эпоха старого мира, а с 35-го начинается эра социализма!

Я иногда сожалею: ну почему ленинские тома имеют такой строгий, академический вид? Быть может, таким оформлением подчеркивается фундаментальность ленинского учения? В этом есть, конечно, своя логика. Но лично для меня каждый ленинский том – это, с одной стороны, кусок жизни самого дорогого человека, с другой – кусок нашей истории. Поэтому все тома – разные. Не только, само собой, по содержанию, но и по тональности, по эмоциональной окраске. Лично я, в мечтах конечно, для каждого ленинского тома сделала бы особую, не похожую на другие, обложку. А уж для 34-го, конечно, выбрала бы цвет красный, даже пурпурно-красный: ведь это том, пронизанный всполохами Октября, это – предреволюционный том!

И еще. Я буду рассказывать об этом томе под аккомпанемент своих музыкальных ассоциаций. Может быть, вам это покажется странным, даже причудливым, но я же предупреждала, что в этой книге – мои личные мысли, чувства, ощущения, вызванные чтением ленинских книг. У вас, наверное, возникнут другие ассоциации – люди ведь все разные. И я вовсе не хочу, чтобы вы смотрели на ленинские произведения моими глазами. Моя задача другая: показать, как много может дать уму и сердцу такое вот личностное чтение Ленина, чтение для себя, без указок и рекомендаций, без предварительных наставлений преподавателя. У каждого человека свой внутренний мир, поэтому и ассоциации могут быть самыми разными.

Что касается меня, то я просто не могла пройти мимо таких, например, совпадений, как любовь к музыке Бетховена. Для Ленина он был самым любимым композитором, и для меня за всю мою жизнь никакая музыка не смогла встать даже рядом с Адажио из Девятой симфонии или его же Семнадцатой сонатой. Люблю, безусловно, и знаменитую Аппассионату. И если бы мне позволили не только оформлять обложки ленинских томов, но еще и давать им названия, то 34-й том я бы так и назвала – АППАССИОНАТА.

Аппассионата

Да, мне этот том слышится в звуках прекраснейшей из сонат Бетховена, одного из самых любимых произведений Владимира Ильича. По взволнованности, по страстности 34-му тому нет равных. И всегда, когда я его читаю, – вспоминаю бетховенскую сонату, и кажется, что вот, вот, это самое, то, о чем сейчас читаю, – вот это и проносилось в голове Владимира Ильича, когда он в гостях у Горького осенью 1920 года, слушая Аппассионату, сказал: «Ничего не знаю лучше „Appassionata“, готов слушать ее каждый день»[22].

Конечно, говоря словами Мариэтты Шагинян, я здесь «вхожу в область догадок»[23]. Но все же хочется думать, что не так-то уж далека от истины моя догадка. Ну в самом деле, разве не естественно предположить, что страстная, кипучая музыка сонаты уносила мысли Ильича в то горячее лето семнадцатого года, и не только напоминала о событиях, но и убеждала: все сделано правильно, удивительно вовремя.

В те три с половиной месяца Ленин творил свою Аппассионату. Но чтобы услышать звучащую в предреволюционном томе музыку революции, надо, как минимум, взять его в руки и углубиться в него. Так снимем же этот том с полки.

Первая ленинская строчка тома – это как тема сонаты, звучащая определенно и ясно: «Контрреволюция организовалась, укрепилась и фактически взяла власть в государстве в свои руки» (с. 1). Так характеризует Ленин обстановку в стране после событий 4 июля. И заключительная строчка тома – как последний аргумент, как последний выдох смертельно уставшего музыканта, аккорд поистине бетховенской выразительности: «Промедление в выступлении смерти подобно» (с. 436).

А между первой и последней строчками в стремительном темпе пролетает сонатное аллегро, которое убыстряется с каждой страницей, все быстрее, еще быстрее, как только можно быстрее… Вот уже, с середины тома, аллегро переходит в престо, затем в престиссимо…

Стр. 155: «России грозит неминуемая катастрофа… Прошло полгода революции. Катастрофа надвинулась еще ближе».

Стр. 239: «…большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки».

Стр. 241: «История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь».

Стр. 247: «Ждать нельзя. Революция гибнет».

Стр. 280: «Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту».

Стр. 340: «Медлить – преступление. Ждать съезда Советов – ребячья игра в формальность, позорная игра в формальность, предательство революции».

Стр. 387: «Ждать чего? Чтобы Керенский и его корниловцы-генералы сдали Питер немцам…»

Стр. 436 (последняя!): «…ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью».

…Последнее письмо 34-го тома цитируется часто, и, конечно, оно впечатляет и само по себе. Но все же по-настоящему прочувствовать эти строки, ощутить всю серьезность, весь накал момента можно, лишь промчась по тем раскаленным месяцам, вместе с Ильичем пережив все крутые повороты истории, вместе с ним до боли в сердце, до хрипоты в горле убеждать всех, что Временное правительство предало революцию, что спасти ее теперь может только вооруженное восстание.

История неудержимо приближалась к Октябрю. Многие в это не верили, иные побаивались. Владимир Ильич Ленин после событий 3 – 4 июля знал точно: Октябрь – неизбежен, это – веление времени. Но Ленин знал и то, что историю делают люди, и тем лучше они это делают, чем понятнее для них тактика и стратегия борьбы. Вот почему Ильич изо всех сил стремился к тому, чтобы убедить партию и массы в том, в чем был уверен сам. Тут, мне думается, проявилось одно из великих качеств Ильича – ответственность. Кажется, какое простое и понятное слово. Вот, говорим мы, некто ответственно относится к порученному делу. Говорим с одобрением… Но скажите, а кто поручал Ильичу не только видеть дальше других, но и прилагать нечеловеческие усилия, чтобы и остальных в этом убедить? Кто поручал ему не только точно определить, что надо делать, но и взвалить на свои плечи львиную долю практического выполнения этого дела? Можно разные слова тут произносить: «время», «история», «жизнь», «эпоха»… Но все это, как мы понимаем, метафоры, «литература»…

В данном случае перед нами редчайшее проявление чувства ответственности, когда человек сам поручает себе и сам же спрашивает с себя по самой высокой мерке. Это – ответственность в самом точном смысле. Ильич обладал такими способностями видеть, понимать, оценивать, какими не обладал никто. Как сказал поэт, «видел то, что временем закрыто». Он и сам знал цену своим способностям и – просто считал себя обязанным употребить их без остатка для пользы революции. Ильич был из бетховенской породы. Звездный час для таких великанов духа наступает не сам собой, не как дар небес, а как счастье, выкованное собственными руками. Так Бетховен в муках творил свою Девятую симфонию, так Ленин с нечеловеческим напряжением ума, сил, воли творил Октябрь.

Сейчас, когда читаешь 34-й том, кажется, что это так понятно, ясно: ну да, после 4 июля надо было готовиться к вооруженному восстанию. Ведь в те предреволюционные месяцы все, буквально все работало на Октябрь! Но – не впасть бы нам в иллюзию очевидности. Ведь это для нас, сегодняшних, те месяцы уже точно являются предреволюционными. Это мы, сегодняшние, на те события смотрим с 70-летнего расстояния. А тогда точно этого не знал никто, но предвидел лучше всех – Ленин. И то, что нам сегодня представляется предельно ясным, тогда приходилось доказывать и доказывать. Меньшевикам, которые, как, например, Суханов, утверждали, что Россия не дозрела до социализма. Отступившимся большевикам, которые, подобно Плеханову, даже после июльских событий не видели альтернативы демократическому пути развития революции. И даже соратникам, единомышленникам, которые в принципе разделяли взгляды Ленина, – даже им приходилось доказывать, например, что к восстанию надо подходить как к искусству.

В конце концов и большевики, и народные массы убедились в правоте Ленина, пошли за ним. Но не потому, что, как уверяют советологи, он имел какое-то магическое свойство подчинять своей воле людей, а потому, что у него был прекрасный союзник – жизнь! Все ленинские оценки, все его призывы опирались, с одной стороны, на революционную теорию Маркса, с другой – на факты, факты и еще раз факты. А факты как раз и доказывали неизбежность новой, социалистической революции.

В самом деле, что получили трудящиеся из того, ради чего они совершили революцию в феврале? Свободу? Ленин показывает, что вместо свободы – произвол, расстрел демонстраций, введение смертной казни на фронте. Мир? Вместо него – тайные сговоры с иностранными капиталистами. И еще – новые десятки и сотни тысяч солдат, отправляемых на империалистическую бойню. Землю? Но вместо нее – буржуазные байки про Учредительное собрание.

Но в чем же дело? Ведь у власти фактически встала буржуазия, которая вместе с народом совершала Февральскую революцию. Почему же буржуазия ничего не сделала для народа – того самого народа, без которого она сама не смогла бы скинуть царя? А потому, что случилось как раз то, чего опасались буржуазные либералы в 1905 году: народ не довольствовался ролью лошадки, на которой буржуазия пожелала въехать на трон полновластия, а тоже захватил себе частицу власти – в виде Советов рабочих и солдатских депутатов. Как известно, после Февраля в стране воцарилось двоевластие. Естественно, что буржуазия с опаской смотрела на этот орган народовластия, тем более что большевики во главе с Лениным выставили лозунг: «Вся власть Советам!» В этих условиях двигать революцию вперед – это значило двигать ее в сторону осуществления большевистского лозунга, в сторону социализма. И Временное правительство, буржуазное по своему составу, стало тащить революцию назад. Вплоть до восстановления монархии. Лучше уж обратно к царю, чем вперед к народовластию.

Таким образом, Временное правительство, хоть и называлось революционным, на деле становилось все более и более контрреволюционным. Полное банкротство Временного правительства в революционном отношении – это был первый фактор, работающий на Октябрь. Фактически, при союзе кадетов с генеральным штабом армии, в стране воцарилась военная диктатура. Это только меньшевики и эсеры не видели явной контрреволюционности Временного правительства. По словам Ленина, «дурачки эсеровской и меньшевистской партий ликовали, купаясь самовлюбленно в лучах министерской славы их вождей» (т. 34, с. 63). Народ же – сам и с помощью агитации большевиков и разъяснений Ленина – все больше и больше убеждается, что ему «нет спасения от железных тисков войны, голода, порабощения помещиками и капиталистами, иначе как в полном разрыве с партиями эсеров и меньшевиков…» (т. 34, с. 69).

Ленин показывает, как колебаниями эсеров и меньшевиков очень ловко воспользовались капиталисты, которые «потирали руки от удовольствия, получив себе помощников против народа в лице „вождей Советов“…» (т. 34, с. 63). И конечно же они не только радовались, но и планомерно вели дело к тому, чтобы уничтожить все до единого завоевания Февраля, отбросить историю на много лет назад. Так что социалистический переворот был просто необходим в плане спасения революции.

Второй фактор, работающий на Октябрь, заключался в предательском поведении буржуазии не только по отношению к народу, но и вообще к отечеству. Ленин разоблачает и это предательство контрреволюции, которая готова совершить – и совершает – «самые неслыханные преступления», готова «отдать Ригу (а затем и Петроград) немцам, открыть им фронт, отдать под расстрел большевистские полки…» (т. 34, с. 146). Наглядный тому пример – восстание Корнилова, которое подтвердило, что «буржуазия предаст родину и пойдет на все преступления, лишь бы отстоять свою власть над народом и свои доходы» (там же).

Как видим, буржуазия, только ради того, чтобы не допустить народ к власти, готова была продать Россию иностранным империалистам: авось поделятся потом властью со своими братьями по классу. Такой откровенный сговор буржуазии с иностранным империализмом ставил вопрос о вооруженном восстании уже в плане спасения отечества.

Но сговор с иностранными империалистами был не единственным преступлением русской буржуазии перед родиной. Ленин обвиняет их в сознательном курсе на разруху в стране, на развал экономики… Кстати, советологи как раз часто пишут, что разруха в России была-де вызвана революцией и в этом-де еще одна страшная «вина» большевиков. Ленин же с фактами и цифрами в руках показывает, что на грань катастрофы Россию поставили именно капиталисты. Статья, написанная в сентябре, называется «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Подумать только: те самые, кто громче всех кричит о защите отечества, тем временем внутри страны «умышленно и неуклонно саботируют (портят, останавливают, подрывают, тормозят) производство…» (т. 34, с. 155). Что ж они, спросим мы, сумасшедшие? Ведь это их страна, их отечество! Но и на этот раз история показала, что инстинкт классового самосохранения сильнее всех остальных чувств, в том числе и патриотизма. И буржуа сознательно вели дело к разорению своей страны, надеясь, что разруха облегчит им «возврат к монархии и восстановление всевластия буржуазии и помещиков» (т. 34, с. 155).

Итак, виновники катастрофы были выявлены, а дальше Ленин доказывает, что выход – только в революции. Ведь что нужно для борьбы с разрухой, с голодом? И это при том, что в стране достаточно хлеба и сырья. Значит, нужны учет и контроль. Но помещики и капиталисты никогда не допустят контроля со стороны народа, ибо такой контроль вскроет «их безмерные, неслыханные, скандальные прибыли…» (т. 34, с. 156). Отсюда логический вывод: народ должен взять власть в свои руки и уже тогда наладить свой учет и контроль.

В стремлении к скандальным прибылям заключается и секрет слишком громких воплей о патриотизме, о «войне до победного конца». Ленин открывает глаза народу на подлинную суть этих крикунов: война-то им просто выгодна! На точных цифрах он показывает, что капиталистическое хозяйство на войну «есть систематическое, узаконенное казнокрадство» (т. 34, с. 173). 50 миллионов ежедневно стоила война России, и из них от 5 до 10 миллионов – тоже ежедневно – текли в карман капиталистов! Ясно же, что только рабочие, взяв власть в свои руки, будут искренне заинтересованы в окончании губительной для России войны.

В общем, с какой стороны ни посмотреть, а Россия стоит перед дилеммой: либо назад, к помещичье-капиталистическому господству, а то и к монархии, либо вперед, к социализму. «Середины нет, – настойчиво убеждает Ильич. – И в этом основное противоречие нашей революции. Стоять на месте нельзя – в истории вообще, во время войны в особенности. Надо идти либо вперед, либо назад» (т. 34, с. 192).

Итак, вопрос ясен: только социалистическая революция может спасти Россию от катастрофы. Ленин доказывает это почти с математической точностью и в то же время с необычайной эмоциональной силой: ведь история уже не идет, она мчится, события развертываются с головокружительной быстротой.

И от статьи к статье, от страницы к странице 34-го тома нарастает волнение Ильича: только бы не упустить благоприятный момент для вооруженного восстания! Собственно говоря, восстание уже просто не могло не произойти: терпение народа истощилось окончательно. И все же письмо Ильича от 24 октября так и звенит тревогой, чувствуется, что каждое слово болью отдается ему в сердце.

Но вот тут я сама себя ловлю на противоречии. С одной стороны, утверждаю, что история совершенно объективно и закономерно приближалась к Октябрю. Причем в этом утверждении опираюсь ведь исключительно на мнение самого Ленина. А с другой стороны, сама же подчеркиваю эмоциональную напряженность Ленина, его явное беспокойство за судьбу революции. Но ведь если Октябрь был исторической неизбежностью, если все работало на революцию, если ничто уже не могло остановить движения истории… Так зачем же было тревожиться, волноваться, настойчиво требовать от большевиков решительных действий?

Я долго раздумывала над этим противоречием, читала и перечитывала строки 34-го тома, пока не поняла: это – не противоречие, это – удивительный сплав в одном человеке мудрого политика и величайшего гуманиста. Да, открытые Марксом объективные законы развития общества действительно таковы, что рано или поздно капитализм должен смениться социализмом. Рано или поздно! Вот в чем суть! Конечно, с точки зрения истории, оперирующей веками и даже тысячелетиями, несколько десятков лет – пустяки. Но с точки зрения людей – это целая жизнь. Да, революция все равно состоялась бы. Но, как сказал однажды Ильич, это могло бы произойти и через сто лет.

Мы ведь знаем, что историей движут не только объективные законы, но и субъективные усилия отдельных личностей. И тут я снова хочу произнести слово «ответственность». Не только перед историей вообще, но и перед своими современниками. Ильич очень сильно любил людей, любил трудящегося человека, и он болел душой не только за весь народ в целом, за будущие поколения, но и за конкретного, сегодняшнего человека, того самого, который мерз в окопах и проливал кровь на бессмысленной войне, того самого, который ради прибыли капиталиста выматывался на фабрике, мучился в деревне, обрабатывая чужую землю. Ну почему, в самом деле, люди должны страдать еще сто лет, когда у них есть возможность повернуть свою жизнь к лучшему уже сегодня? И мог ли Ильич не волноваться, видя, что из-за нерешительности одних, недопонимания других эта возможность может быть упущена или надолго отсрочена?

Именно горячая любовь к людям была, конечно, главной причиной того, что Ильич так близко принимал к сердцу все, что делается «за» или «против» революции, а значит, «за» или «против» людей. И не случайно Надежда Константиновна, самый близкий человек, сказала об этом качестве Владимира Ильича не как о качестве политического деятеля, а как о сугубо личном, органичном свойстве его натуры. Выступая в 1924 году на траурном заседании, она сказала: «Товарищи, за эти дни, когда я стояла у гроба Владимира Ильича, я передумывала всю его жизнь, и вот что я хочу сказать вам. Сердце его билось горячей любовью ко всем трудящимся, ко всем угнетенным»[24]. И разве не естественно, что в семнадцатом году, когда решалась судьба именно трудящихся и угнетенных, сердце Ильича билось особенно сильно? Когда читаю 34-й том, то биение сердца Ильича ощущаю прямо-таки физически.

Была и еще причина, в силу которой этот том такой взволнованный, такой напряженный. Лето семнадцатого года. История буквально мечется в горячке, события громоздятся одно на другое, сегодняшний день перечеркивает вчерашний… А Ленин – не просто частица Истории, он – сама История. А чисто человеческая жизнь его в те месяцы – насквозь алогична, асимметрична… Россия мчится на всех парах к Октябрю, а он, главный кормчий, – в лесу, в шалашике, под чужим именем!

Вот взяли вы в руки 34-й том… Но прежде чем начать его читать, представьте себе отчетливо: все, что есть в этом томе, написано Лениным в подполье. Сто десять дней находился Ильич в подполье, и это в такие-то горячие дни! Легко ли было пламенному оратору, трибуну обращаться к партии, к массам лишь письменно, легко ли было развивать и доказывать свои мысли, не видя слушателей, не ощущая их живой реакции! Вот почему строчки тома подчас такие нервные, напряженные. Иногда на одной странице Ильич по 3, по 4 раза повторяет одну мысль или даже фразу. Не всем понятное слово тут же, в скобках, разъясняет. В особо важных случаях нанизывает определения одно на другое, чтобы только поняли, и поняли так, как надо. Часто создается впечатление, что это речи, записанные на магнитофон (как будто он тогда был!). Оценки порой очень резки: «…пропускать такой момент и „ждать“ съезда Советов есть полный идиотизм или полная измена» (т. 34, с. 281). Курсив, жирный шрифт, разрядка, двойные и тройные восклицательные знаки – все использует Ильич для убедительности. На той же странице, что и приведенная предыдущая фраза, снова читаем: «„Ждать“ съезда Советов есть идиотизм, ибо съезд ничего не даст, ничего не может дать!» (там же). Прислушайтесь: так – не пишут, так – кричат! А в последнем письме, так уже точно крик души: «Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске…» (т. 34, с. 435).

Тяжело было Ильичу в те дни: спать приходилось (если вообще приходилось) на чердаке, в шалаше, на газетах, постеленных на полу… Постоянная смена «квартир»… Писал на коленях, на пеньке, донимаемый комарами… И когда на очередной конспиративной квартире ему довелось писать при керосиновой лампе, это воспринималось уже почти как чудо цивилизации. Но это все еще были трудности на уровне быта, к которым Ильич в общем-то всегда относился спокойно. Но вот попробуйте сосредоточиться над статьей, когда надо прислушиваться к каждому шороху, к каждому незнакомому голосу – ведь в любой момент могут нагрянуть и арестовать. Еще бы: за голову Ленина обещано вознаграждение в 200 тысяч рублей золотом, 50 офицеров ударного батальона поклялись найти Ленина или умереть, по следам Ильича рыщет собака-ищейка Треф.

Написала я все это и – немного испугалась: а не получилось ли, что взволнованность 34-го тома я хочу объяснить якобы боязнью Ильича за свою жизнь? А это было не так, ну просто совершенно не так. Свою личную опасность Ильич воспринимал без страха, относился к ней как к неизбежному спутнику жизни профессионального революционера. Обо всех поворотах его личной судьбы за те три с половиной месяца, обо всех опасностях мы узнаем из воспоминаний других, тех, кто был в то время связан с Ильичем, кто обеспечивал ему убежища и связь с жизнью. Сам же Ильич о своем вынужденном заточении высказывается довольно спокойно и даже с юмором. Например, в конце статьи «О компромиссах» читаем: «Предыдущие строки написаны в пятницу, 1-го сентября, и по случайным условиям (при Керенском, скажет история, не все большевики пользовались свободой выбора местожительства) не попали в редакцию в этот же день» (т. 34, с. 138). В другом месте: «После июльских дней мне довелось, благодаря особенно заботливому вниманию, которым меня почтило правительство Керенского, уйти в подполье» (т. 34, с. 322). Или вот: «На пленуме мне, видно, не удастся быть, ибо меня „ловят“» (т. 34, с. 434). Видите, как просто, словно о деле житейском – «меня ловят»! Дескать, возмущаться здесь нечем, а просто надо учитывать – и только.

Нет, не о своей жизни волновался Ильич, а о судьбах революции. И даже когда он вспоминал о том, что и на самом деле ему грозит вполне реальная опасность, то и тогда он в первую очередь думал о спасении своей работы. Сразу после событий 4 июля он, первым понявший всю опасность положения, написал в записке к Каменеву: «Entre nous: если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: „Марксизм о государстве…“» (т. 49, с. 444). (Как частное, это письмо помещено не в 34-м томе, а в 49-м).

Вот так спокойно писал Ильич о возможности своей гибели, не удостаивая свою персону даже словом «убьют», а всего лишь шуточным «укокошат». Но, к нашему счастью, его не «укокошили», и он сам превратил свои записки в великую книгу «Государство и революция». И писал ее… тоже в августе – сентябре 1917 года! Да как же это? Когда он нашел время, где брал силы?

Видимо, не случайно эта книга включена Институтом марксизма-ленинизма в отдельный, 33-й том, делая при этом некоторое отступление от хронологического принципа. Будучи по своему характеру обстоятельным, философским, спокойно-уравновешенным научным исследованием, она резко отличается от всего, что помещено в 34-м томе. Ну просто совершенно другая тональность, другой ритм, темп, какое-то анданте посреди бушующего престо. У фантастов встречается идея, что в какой-то своей точке время может перейти в другое измерение, и человек, попав в эту точку, за крошечную долю секунды может прожить годы, а возвратившись обратно в свое время, снова оказаться в той же временнóй точке, что и до ирреального путешествия. Эта фантастическая идея поневоле приходит на ум, когда начинаешь задумываться, когда и как смог Ильич в те горячие дни написать еще и эту книгу. Да, 33-й том тоже таит в себе немало загадок, но об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас же вернемся к 34-му: надо дослушать Аппассионату.

Если вы давно не слушали эту сонату Бетховена, поставьте пластинку на проигрыватель. Там, в аллегро, есть такое место, когда напряжение дошло, казалось бы, до предела, а тут вдруг музыка оборвалась… Томительная пауза – как затишье перед грозой… И – взрыв, четыре мощных аккорда обрушиваются на вас, и музыка, как горная река, прорвав плотину, несется уже с совершенно невообразимой энергией куда-то вдаль, в океан… Кажется, что это уже и не музыка, а само сердце композитора, сама душа его рвется ввысь.

В ленинской Аппассионате тоже взорвался аккорд, после которого уже – только жизнь или смерть. «Я пишу эти строки вечером 24-го…» (т. 34, с. 435). Долго всматриваюсь в эту строчку, осторожно трогаю ее рукой, будто дотрагиваюсь до самой Истории. «…Положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно» (там же). Это – затишье перед бурей, а затем и – вот, вот он, взрыв: «Нельзя ждать!! Можно потерять все!!» (там же). «История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все.

…Промедление в выступлении смерти подобно» (т. 34, с. 436). Все. Последний аккорд взят. Потрясает даже отсутствие восклицательного знака в конце. Фраза весома и неумолима. Как судьба. Как веление Истории. И – обессиленный исполнитель с отрешенными от мира глазами на минуту откинулся… Но – только на минуту: ведь завтра было 25 октября. И аплодисменты, как говорят, бурные аплодисменты, тоже были завтра, когда Ильич произнес: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась» (т. 35, с. 2).

Но это уже начало 35-го тома. Музыка революции продолжалась.

А пока – я зову вас снова вернуться к началу 34-го. Вот мы промчали за несколько сот страниц расстояние в три с половиной месяца, обращая внимание только на главные вехи, только на указатели – «к Октябрю». Но ведь сами знаете, настоящую музыку надо слушать несколько раз, настоящую книгу тоже тянет перечитывать…

И вот, читая 34-й том во второй раз, давайте задержим свое внимание на эмоциональной стороне. Великое дело нельзя делать с холодным сердцем. И мы увидим: да что уж там рассуждать о холодном или даже горячем сердце – Ильич был просто влюблен в революцию! И если приближаться к Октябрю нам помогала Аппассионата, то ощутить огонь любви к революции поможет Девятая симфония Бетховена. Вот почему заголовком ко второму перечитыванию я поставлю слова из оды Шиллера, которые Бетховен включил в финал своей симфонии.

«Радость, радость!»

Великий Бетховен своей последней, Девятой, симфонией – через века – обращается к нам. Он зовет людей к свободному братству, он мечтает, чтобы человек на земле жил благородно, достойно, счастливо. Композитор так страстно хотел достучаться до сердец миллионов, так сильно хотел быть понятым, что ему не хватило средств величайшего из искусств – музыки, и он обратился к слову. И вот – финал. Начинает его оркестр, который уже и сам говорит так убедительно, так понятно… Но нет, то, что задумал композитор сказать людям, должно быть понято всеми без исключения, и вот – вступает солист-певец. Он поет о самом чудесном, самом божественном даре – о радости. И все люди, стоящие на сцене (даже не хочется называть их – «хор»), откликаются, вдохновенно поют оду Радости:

Власть твоя связует свято Все, что в мире врозь живет; Каждый в каждом видит брата Там, где веет твой полет.

Но Бетховен не был бы Бетховеном, если бы ждал радости для людей только как дара небес. Нет, его симфония зовет к действию, она убеждает: путь к радости лежит через труд, через борьбу. И снова на помощь музыке приходит слово:

Дружно встанем, миллионы! Всех живых ждет час борьбы.

Занимательная вещь – находить исторические совпадения. Они конечно же случайны, но могут иногда натолкнуть на интересные параллели. Бетховен родился в 1770 году. Ровно через сто лет родился Ленин. Бетховен задумал свою Девятую в 1817 году. Через сто лет был Великий Октябрь…

Маркс называл революции локомотивами истории. Вполне соглашаясь с этим сравнением, Ленин добавляет еще и свое определение: революция – это праздник угнетенных масс. Да Ильич и сам, всеми клеточками своего организма, всей своей душой, ощущал революцию как радость, как праздник. Он был прирожденным революционером, он жил, дышал ею, он не мыслил своей жизни вне революции, видя в ней

Радость, юной жизни пламя, Новых светлых дней залог!

В дни революций Ильич испытывал особый душевный подъем, об этом мы уже говорили в предыдущей главе. И если в 1905 году была первая «болдинская осень» Ильича, то теперь, в семнадцатом, все повторялось на новом витке истории. Вновь был поставлен вопрос о пролетарской революции, но теперь уже, с учетом опыта 1905 года, надо было победить безусловно! Ильич услышал этот зов истории, и – началась битва за победу революции.

А в творчество Ильича пришла вторая «болдинская осень». Это сравнение постоянно преследует меня при чтении ленинских революционных томов. Посмотрите только на количество; написанное им за 1905 год занимает в Полном собрании сочинений четыре тома, за 1917 год – и то не за весь, а только с февраля по октябрь – тоже четыре тома. А по содержанию эти тома – самые страстные, самые вдохновенные: ведь музу Ильича, как мы помним, звали – РЕВОЛЮЦИЯ. Это была очень требовательная и ревнивая муза, она не терпела никакой половинчатости. Уж если любишь революцию – будь ей верен до конца. Если любишь революцию – обязан ненавидеть ее предателей.

Надо сказать, что в 1917 году мишень ленинских сарказмов переместилась, ибо иным стало классовое соотношение сил. Если в 1905 году главным врагом пролетариата был царизм, то в 1917 году им стала буржуазия. Если в 1905-м главными предателями революции были либеральные буржуа (помните «революционеров в белых перчатках»?), то в 1917-м ими стали меньшевики и эсеры. Все общество как бы на одну ступеньку сдвинулось влево. И подобно тому как в 1905-м либеральная буржуазия металась между царем и пролетариатом, так и теперь, в 1917-м, объявились новые перебежчики, меньшевики и эсеры, мечущиеся между буржуазией и пролетариатом.

В 1905 году Ленин, как мы помним, критиковал меньшевиков хоть и иронично, но сравнительно мягко, не считая их сознательными предателями революции. В 1917-м ситуация в корне изменилась: меньшевики, вкупе с эсерами, откровенно перешли на службу буржуазии. И тон ленинской критики тоже изменился: теперь уже Ленин боролся не за них, а против них. Яркие, выразительные краски, которыми Ленин рисовал меньшевиков и эсеров в 1917 году, помогали теперь дать четкие политические оценки поведению этих «рабов буржуазии» (т. 34, с. 67). Вы только посмотрите, как теперь говорил Ленин о бывших социал-демократах (!):

«Дурачки эсеровской и меньшевистской партий…» (т. 34, с. 63), «Меньшевики и эсеры петушком побежали за кадетами, как собака поползли на хозяйский свист, под угрозой хозяйского кнута» (т. 34, с. 84). Прямо-таки физически, до отвращения ненавидел Ильич предательство! «Эсеры и меньшевики окончательно скатились 4-го июля в помойную яму контрреволюционности…» (т. 34, с. 44), «Они униженно участвуют в демонстрации похорон убитых казаков, целуют таким образом руку контрреволюционерам» (т. 34, с. 46).

Вот уж поистине «то сердце не научится любить, которое устало ненавидеть»!

А любить Ильич умел действительно самозабвенно и самоотверженно. Помните, с каким хладнокровием, даже с шутками, говорит он о возможности своей собственной гибели: «меня ловят», «если меня укокошат»… Но все его спокойствие мгновенно улетучивалось, когда вставал вопрос об угрозе гибели революции: «Ждать нельзя. Революция гибнет» (т. 34, с. 247), «Не взять власти теперь… значит погубить революцию» (т. 34, с. 282), «…мы не вправе ждать, пока буржуазия задушит революцию» (т. 34, с. 404). Да, так может говорить только любовь!

Когда пишут о ленинской преданности революции, часто цитируют слова меньшевика Дана. Напомню их, они и в самом деле весьма колоритны: «…нет больше такого человека, который все 24 часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции, и который даже во сне видит только революцию. Подите-ка справьтесь с ним»[25]. Мне раньше казалось это странным: как же так, враг хвалит, а мы принимаем его слова за чистую монету, цитируем? Уж нет ли здесь какого подвоха? Поразмыслив, поняла: подвох действительно был, но со временем он как-то улетучился. Тут еще сыграла роль наша дурная привычка выдергивать цитаты из контекста, а потом уже и вообще цитировать не по первоисточникам, а переписывать цитаты друг у друга. Вот сейчас я приведу это место из воспоминаний целиком, и вы увидите, что меньшевик Дан и не думал восхищаться Лениным.

Мария Ильинична в воспоминаниях рассказывает о том, как в 1910 году на Копенгагенском конгрессе меньшевики ополчились против Ленина. Так вот, Дан тогда сказал: «Какое счастье было бы для партии, если бы он куда-нибудь исчез, испарился, умер…» Дальше я цитирую слова самой Марии Ильиничны: «И когда одна старая партийка автору этих словечек, Дану, сказала: „Как же это так выходит, что один человек может погубить всю партию и что все они бессильны против одного и должны призывать смерть в сообщницы?“ – он со злобой и раздражением ответил буквально следующее…» И вот здесь и были приведены те слова Дана, которые у нас обычно и цитируются. Как видим, Дан желал Ленину смерти, говорил о нем со злобой, какое уж тут восхищение! Но если внимательно приглядеться даже к той, усеченной, цитате, то и из нее видно, что Дан считал Ленина попросту фанатиком! Эдаким одержимым сверхчеловеком, который шел напролом, ни с чем не считаясь, никого не жалея, дескать, подавай ему революцию любой ценой, и баста!

Такое отношение к Ленину с удовольствием взяли в свой арсенал и современные советологи. В самом деле, фанатизм – это предельное выражение субъективных устремлений. А отсюда рукой подать до мысли, что-де революция – не результат объективного развития общества, а печальное следствие деятельности одного фанатика.

И еще: раз уж мы уделили такое большое внимание словам Дана, то нельзя ведь и не признать, что фактическая сторона была подмечена им довольно точно. Да, действительно, с Лениным трудно было справиться, действительно, он был весь поглощен революцией, только это было не фанатизмом, а любовью! Большой, пламенной, настоящей любовью, с которой и в самом деле трудно справиться.

Когда революция на гребне, тогда многие кричат: «Виват!» Но едва только реакция поднимет голову, как иные из кричавших тотчас начинают стонать, мол, не надо было за оружие браться. Так что настоящая любовь проверяется не в дни побед, а в дни поражений. Владимир Ильич не впадал в уныние даже в самые мрачные дни реакции, даже в самые тяжкие дни поражений. Лишь только он начинал чувствовать, что революция захлебывается, идет на спад, он уже работал над извлечением уроков, над подготовкой к следующей революции.

Для любви есть и еще одна серьезная проверка: это когда предмет любви поворачивается к любящему своими неприглядными сторонами. Ленин и здесь был стоек. Его любовь к революции ни в коей мере не была слепа, не застила ему глаза, не вынуждала его все видеть в розовом свете. Да, революция – праздник, это, так сказать, ее основной тон. Но было и много оттенков, вплоть до уродливых, отвратительных, было много всего того, что мы обычно зовем «пеной», без чего, видимо, и невозможны крутые повороты истории. Люди, нестойкие в своих убеждениях, слабовольные, неспособные целиком отдать свое сердце любимой идее, часто пугаются «пены», принимая ее не за побочный продукт революционного переворота, а едва ли не за сущность. Сначала они дают себя увлечь революционной романтике, а когда в реальной жизни сталкиваются с весьма не романтичными явлениями, их революционный пыл тускнеет. В самом деле: еврейские погромы, бандитизм анархистов, черносотенцев… Потом, в годы гражданской войны, к этому еще добавились неимоверные зверства белогвардейцев, да и защитники революции не всегда оказывались на нравственной высоте. А сколько было личных трагедий: ведь поистине брат шел на брата! Все это было страшно, особенно вблизи. Мы-то узнаем обо всем этом из книг, а своими глазами видеть и не испугаться – для этого надо было иметь очень твердый стержень в жизни, очень яркий маяк.

Такой маяк дает силы не только для перенесения трудностей, но и для теоретического осмысления фактов. Он помогает понять, что то или иное явление – не случайно, а обусловлено определенными обстоятельствами, а значит, оно должно и исчезнуть вместе с исчезновением породивших его обстоятельств. Значит, надо не паниковать, а бороться с обстоятельствами.

Растерявшимися, впавшими в панику оказались, например, Каменев и Зиновьев. Испугавшись трудностей, они пытались, по словам Ленина, «свою личную бесхарактерность» свалить на массы, запугивая их картинами черносотенного разгула и бесчинством черносотенной прессы (т. 34, с. 415). И это в октябре, когда большевиками был уже взят курс на вооруженное восстание, когда массы надо было не размагничивать, а, наоборот, политически вооружать. Понимая, какой вред революции могут нанести панические писания растерявшихся большевиков, пусть и немногочисленных, Ленин настойчиво разъясняет партии и массам, что не надо давать себя запугивать, что все ужасы и кошмары отнюдь не имеют фатального характера, с ними можно и нужно бороться. За неделю до Октябрьской революции Ильич пишет: «Что черные злорадствуют при виде приближающегося решительного боя буржуазии с пролетариатом, это бывало всегда, это наблюдалось во всех без всякого изъятия революциях, это абсолютно неизбежно… Ибо не может в капиталистическом обществе быть такого нарастания этой (пролетарской. – Н.М.) революции, которое бы не сопровождалось злорадством черной сотни и ее надеждами погреть себе руки» (т. 34, с. 413).

Эти слова Ленина напомнили мне строки из письма одного из самых любимых им писателей – Чернышевского: «…у нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нем… Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня». Такое бесстрашие перед беспощадной реальностью свойственно только тем людям, которые любят не себя в деле, а дело в себе. А уж про Ленина можно точно сказать: он любил не себя в революции, а революцию в себе!

Именно поэтому он никогда не кичился своим превосходством, своим приоритетом в каком-то мнении. Было бы правильно сказано, было бы на пользу делу, а кто сказал первый – неважно. Конечно, он лучше и быстрее других умел извлекать уроки революции и поэтому всегда оказывался дальновиднее других. Точнее: почти всегда. Бывали моменты, когда товарищи по партии находили нужное решение раньше Ильича. Например, накануне событий 4 июля Ленин в Петрограде отсутствовал по болезни, приехал только 4-го утром. Движение народа нарастало стихийно, остановить его было уже нельзя, и большевики приняли единственно правильное решение: придать движению по возможности мирный характер. Рассказывая об этих событиях, Ленин нимало не заботится о выяснении своей личной роли в нем. Выступив в газете «Рабочий и солдат», он прямо заявил, что 4 июля успел сказать всего одну речь. Зато не преминул сообщить о том, «что Троцкий и Зиновьев в ряде речей к рабочим и солдатам, подходившим к Таврическому дворцу 4-го июля, призывали их разойтись после того, как они уже продемонстрировали свою волю» (т. 34, с. 23).

Видите: Ильича радует, что товарищи помогли предотвратить большое кровопролитие, и разве так уж важно, что он, Ленин, смог выступить только один раз, а они, Троцкий и Зиновьев, – по нескольку раз? Владимир Ильич даже подчеркивает слова «в ряде речей». Какие могут быть счеты, когда речь идет об общем деле!

Или вот: Владимир Ильич с горьким сожалением пишет о том, что большевики совершили ошибку, приняв участие в так называемом «Демократическом совещании». Он считает его «комедией», «говорильней», отвлекающей народ от серьезной подготовки к революции. «Понятно, – пишет Ленин, – как это получилось: история сделала, с корниловщиной, очень крутой поворот. Партия отстала от невероятно быстрого темпа истории на этом повороте. Партия дала себя завлечь, на время, в ловушку презренной говорильни.

Надо было уделить этой говорильне одну сотую сил, а 99/100 отдать массам» (т. 34, с. 253). Да, выяснилось, что для большевиков правильной тактикой был бы бойкот «Совещания». По каким-то причинам, скорее всего связанным с нелегальным положением, Ильич не успел заранее убедить большевиков в ошибочности их решения… И вдруг, в статье «Из дневника публициста», где Ленин еще раз анализирует эту ошибку, встречаем запись: «Суббота, 23 сентября. Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий!» (т. 34, с. 262). По-видимому, за тот день, который прошел с момента предыдущей записи, Ильич от кого-то узнал о позиции Троцкого – и прямо-таки возликовал!

Весь свой талант, все свои способности, знания, умения, наконец, всю свою революционную страсть Ильич направил на то, чтобы убедить товарищей, чтобы поднять уровень сознательности масс. И какой же радостью наполняется его сердце, когда он видит, как народ прозревает, сам ли, с его ли, Ильича, помощью – неважно. Главное – прозревает, делает правильные выводы и предпринимает правильные действия. «Опыт революции учит массы быстро, – пишет Ленин. – И реакционная политика эсеров и меньшевиков терпит крах: они побиты в Советах обеих столиц» (т. 34, с. 198).