Любимые книги

Но… тут нас тоже ожидает удивительное. Уже тогда Владимир Ильич обладал качеством, которое и впоследствии, в годы Советской власти, восхищало всех, кто его знал: он умел отделять классовую сущность человека от его индивидуальных качеств. Дело в том, что субъективно человек может быть честен, порядочен, может он и вполне искренне любить народ и желать ему счастья… Но при этом политическая позиция этого человека может быть и фальшивой. Это проистекает часто помимо воли самого человека, тут действуют глубинные классовые факторы. Но для того, чтобы не спутать фальшивую политическую или философскую позицию с фальшью характера человека, надо обладать очень тонким классовым чутьем. Владимир Ильич как раз и обладал таким чутьем.

Напомню фразу Горького: «Его мысль, точно стрелка компаса, всегда обращалась острием в сторону классовых интересов трудового народа»[14]. Я бы к этим словам добавила, что стрелка ильичевского компаса – его классового чутья – указывала всегда точно и все другие классовые интересы, а не только «трудового народа». Тут мне могут сказать, что вот, мол, видите: Горький писал об этом качестве Ленина, ничуть ему не удивляясь. Но ведь Горький писал свои воспоминания уже после смерти Ленина, и он оценивал его именно как ЛЕНИНА, как вождя социал-демократической партии, прошедшего большой путь в политике. А классовое чутье у политического деятеля, выработанное в результате многолетней революционной работы, длительного изучения теории и практики классовой борьбы, – это, конечно, качество превосходное, но неудивительное. Кстати, у Горького же читаем и о том, как Ленин отзывался о Мартове: «Жаль – Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек!»[15] Как же так, недоумевали мы еще в школе: меньшевик и – чистый человек? А вот так: субъективно чистый, честный, искренний, а объективно – на фальшивых позициях, которые, как известно, впоследствии привели меньшевиков сначала к поддержке буржуазии (лето 1917 года), а потом и к антисоветской деятельности. Но все это было уже потом, уже тогда, когда Владимир Ильич был ЛЕНИНЫМ. А в 1894 году молодому публицисту было бы вполне простительно к политическим противникам относиться и с личной неприязнью. Тем более что «друзья народа» нередко давали повод именно для такого отношения: некоторые их личные качества были как раз из тех, что претили удивительно порядочной натуре Владимира Ильича.

К разговору об этих, личных, качествах я еще вернусь. Сейчас же о них упоминаю для того, чтобы еще раз подчеркнуть совершенно поразительное свойство именно для молодого человека – желание Владимира Ильича в своих оценках встать выше личной неприязни, желание понять объективные пружины, двигавшие поступками «друзей народа», – не все же они делали «нарочно». Взять, например, их преклонение перед правительством. «…Они прямо-таки молятся на это правительство, – писал Владимир Ильич, – молятся с земными поклонами, молятся с таким усердием, что вчуже жутко становится, когда слышишь, как трещат их верноподданнические лбы» (т. 1, с. 269).

Ну скажите, разве не соблазнительно было упрекнуть своих идейных противников в прямом подхалимаже? Но, преодолевая вполне естественные чувства, Владимир Ильич утверждает, что лакейство «друзей народа» перед правительством не личное, а «политическое лакейство» (т. 1, с. 239). Он допускает какую-то меру искренности в том, что они ждали от государства и от правительства «не только „поддержки“ трудящегося, но и создания настоящих, правильных порядков…» (т. 1, с. 266). Что поделаешь, ведь даже и через 11 лет, 9 января 1905 года, трагедия разыграется именно из-за искренней веры в царя. А Владимир Ильич уже тогда, в 1894 году, как будто только что возвратившись из 1905 года, с горькой иронией и печальным «опытом» писал о «друзьях народа»: «Они просто думают, что если попросить хорошенько да поласковее у этого правительства, то оно может все хорошо устроить» (т. 1, с. 267).

Но какая же классовая сущность мешала «друзьям народа» видеть действительность, заставляла их лакействовать перед правительством? Буржуазная! – твердо заявляет Владимир Ильич. Да, классовое чутье у Ильича было, как абсолютный слух у музыкантов. Из-под любого вороха словесных нагромождений умел он вытащить эту самую классовую сущность. «А какому классу это выгодно?» – спросит Ильич, и все сразу становится на свои места. Вот и в 1894 году он так очистил от блестящей мишуры все либеральные объяснения в любви к народу, что «друзья народа» предстали во всем своем буржуазном нагише. Да они же просто и не могли видеть классовое расслоение деревни: ведь тогда бы им пришлось признать и необходимость классовой борьбы. Но этого-то они и не хотели, этого-то и боялись! «Лучше бы без борьбы», – жалостливо молит Кривенко, предлагая взамен целый букет реформ и реформочек, «не понимая, что все их прогрессы – дешевый кредит, улучшения техники, банки и т.п. – в состоянии только усилить и развить буржуазию» (т. 1, с. 243). Видите, Владимир Ильич снова пишет: не понимая!

И он, 24-летний марксист, объясняет им, что в России уже существует две деревни. Одна – деревня «хозяйственных мужичков», которая и в самом деле «жаждет и техников, и кредита, и товарных складов». «Но есть и другая деревня, гораздо более многочисленная, о которой не мешало бы почаще вспоминать „друзьям народа“, – деревня разоренного и оголенного, обобранного до нитки крестьянства… И этой деревне хотите помочь вы товарными складами!! Что они туда положат, наши однолошадные и безлошадные крестьяне, в эти товарные склады?» (т. 1, с. 259). Да, как ни посмотреть, а выходило, что «друзья народа» на самом-то деле оказывались друзьями мелких буржуев. Что поделать, либерализму всегда было свойственно скатывание к оппортунизму – это объективная закономерность.

Но после всех моих рассуждений я вдруг почувствовала, что почему-то у меня не сходятся концы с концами. Помните, я говорила о том, что Владимир Ильич не отрицал совсем искренности либералов, считая, что их фальшивая позиция по отношению к народу вполне закономерно продиктована их классовой сущностью. Но тогда почему же Владимир Ильич зачастую довольно грубо обращается с ними, называя незадачливых вояк «пустолайками», употребляя такие выражения, как «тявканье», «заговариваетесь до чертиков»?.. (т. 1, с. 198, 158, 199). Ведь в воспоминаниях о Ленине не раз приходилось читать, каким он был терпеливым, вежливым. Вот тут-то я и обрадовалась: ну да, наконец-то я нашла в 1-м томе явные проявления молодости автора! Ясно же: в зрелом возрасте Ильич научился сдерживать себя, а тогда, в 24 года, чувства, видимо, так и рвались наружу, – вот он и обругал «друзей народа»!

Но ликование мое было недолгим, услужливая память подсказала: а как же «Иудушка Каутский», «дурачок Каутский», «негодяй, продавшийся буржуазии»? (т. 37, с. 287, 315, 275). Ведь это написано Лениным уже в 1918 году! Значит, и в зрелом возрасте он бывал не только предельно сдержан и корректен, но и резок до грубости. Но все же если вдуматься, то можно увидеть здесь определенную закономерность. Если человек заблуждался искренне, то Владимир Ильич с бесконечным терпением разъяснял ему ошибку. Но когда он встречался с сознательной недобросовестностью, тон резко менялся. Ильич просто органически не переносил такие качества, как корыстность, лживость, продажность… Особенно бурное негодование Ленина вызывало предательство интересов рабочего класса. И бывший марксист Каутский за то и получил от Владимира Ильича кличку «ренегат» и другие малоприятные прозвища.

И вот после того, как я снова перечитала 37-й, 45-й и некоторые другие поздние тома, я по-другому отнеслась и к грубостям в адрес «друзей народа». Да ведь и здесь то же самое! Когда «друзья народа» объективно не могут вылезти из буржуазного болота, когда они искренни в своих заблуждениях, то самое большое, что позволяет себе Владимир Ильич, – это назвать их теории «ребяческим вздором». Но были у них и такие личные качества, которые вызывали у Ильича просто физическое отвращение. Прежде всего это научная недобросовестность и бездоказательность. Сам Владимир Ильич с юношеских лет привык изучать каждый вопрос основательно, в спорах всегда быть предельно доказательным. А «друзья народа» то переврут Маркса, то тенденциозно надергают цитат, да еще «подрежут» их так, что смысл меняется на противоположный. А потом сами же начинают «ломаться» над перевранными мыслями Маркса. Ну скажите, разве не справедливо, что Владимир Ильич по этому поводу сказал о Михайловском: «…пускай себе, раскланявшись с Марксом, тявкает на него исподтишка…» (т. 1, с. 158).

Впрочем, Михайловский перевирал не только Маркса, но и тех самых русских социал-демократов, против которых он взялся воевать. Например, писал, что-де «марксисты – „веруют и исповедуют непреложность абстрактной исторической схемы“». «Да ведь это же сплошная ложь и выдумка!» – в сердцах восклицает Владимир Ильич. И далее: «…марксисты заимствуют безусловно из теории Маркса только драгоценные приемы, без которых невозможно уяснение общественных отношений…» (т. 1, с. 195, 197). Владимир Ильич ссылается при этом на Плеханова, являвшегося в то время признанным лидером русских социал-демократов. Михайловский же будто и не читал Плеханова, он строил свои поклепы на основании неизвестно от кого слышанного вздора. Ну как тут не согласиться, что «если это полемика, то кто же после этого называется пустолайкой?!» (т. 1, с. 198)

Но недобросовестное цитирование, перевирание чужих мнений – это только цветочки. Были и ягодки. Была еще одна отвратительная черта у «друзей народа», превосходившая все остальные. Она вызывала у Владимира Ильича уже не насмешки и иронию, а гнев и брезгливость. Речь идет о политической нечистоплотности. В чем это конкретно выражалось? «Друзья народа» печатались в легальных изданиях, в том числе и в «Русском богатстве», со страниц которого и повели войну против социал-демократов. А русские марксисты легально им ответить не могли. В этих условиях любые недомолвки, а тем более передергивание цитат попахивало подлостью. Ведь когда к подтасовкам и передергиваниям прибегали откровенно реакционные газеты и журналы, подкупленные царским правительством, тут не о чем было и разговаривать. Этим газетам и журналам все знали цену, а Владимир Ильич презрительно называл их «рептилиями», то есть пресмыкающимися (т. 1, с. 283). Но журнал «Русское богатство», в котором, кстати сказать, печатались Горький, Вересаев, Короленко, Куприн и другие известные писатели, был популярен среди интеллигенции. Естественно, что перевирание мыслей Маркса и марксистов на страницах этого журнала наносило ущерб распространению истинного марксизма, отрывало часть интеллигенции от настоящего революционного дела.

Уже одного этого было бы достаточно, чтобы Владимир Ильич с его революционной душой возненавидел «друзей народа». Но они пошли еще дальше: стали критиковать политическую деятельность социал-демократов, что в сложившейся обстановке было равносильно полицейскому доносу. Вы только посмотрите, какую гневную отповедь дал им Владимир Ильич: «Мы подходим теперь к самому возмутительному месту всей этой, по меньшей мере, неприличной „полемики“ – именно к „критике“ (?) г. Михайловским политической деятельности социал-демократов. Всякий понимает, что деятельность социалистов и агитаторов среди рабочих не может подвергаться честному обсуждению в нашей легальной прессе и что единственное, что может сделать в этом отношении порядочная подцензурная печать, – это „с тактом молчать“» (т. 1, с. 200). Да, такое поведение заслуживало слов и покрепче, чем те, которые употребил Владимир Ильич, вроде «виляет и вертится», «безобразные приемы», «низменная пошлость»… (т. 1, с. 201, 202). И разве не тысячу раз он прав, когда пишет: «Как же не назвать этого грязью?» (т. 1, с. 156).

Здесь мне хочется сказать еще вот о чем. Во время полемики человек очень полно и ярко раскрывает свой характер, грани своей личности. Вот и из 1-го тома мы узнаем, что Владимир Ильич принес в социал-демократическое движение России не только абсолютное знание и понимание марксизма, не только доскональное знакомство с российской действительностью, но и высокие требования к нравственному облику революционера, политического деятеля. Самого Владимира Ильича, как, впрочем, и всех членов семьи Ульяновых, всегда отличала глубокая порядочность во всем. Известно, с каким достоинством вел себя на следствии и на суде Александр, стараясь при любой возможности выгородить товарищей и взять большую часть вины на себя. Илья Николаевич и Мария Александровна, хотя впрямую и не занимались политической деятельностью, с презрением относились к доносчикам.

И Владимир Ильич всегда проявлял глубочайшую порядочность, можно даже сказать, повышенную щепетильность в отношении политических оценок. Из статьи Кржижановского: «Оглядываясь назад и вспоминая фигуру тогдашнего 23-летнего Владимира Ильича, я ясно теперь вижу в ней особые черты удивительной душевной опрятности…»[16] Мне так нравятся эти такие теплые и такие точные слова! А вспомнила я о них, когда читала первую работу 1-го тома – «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни». Написана она по поводу книги В.Е. Постникова «Южно-русское крестьянское хозяйство». Постников – не марксист, но его книгу Владимир Ильич считал одним «из наиболее выдающихся явлений в нашей экономической литературе…» (т. 1, с. 5). Почему? Да потому, что автор честно говорит о фактах действительности, хотя и не умеет их правильно объяснить. Но все же именно Постников выступил против описания жизни крестьян с помощью средних цифр, как это делала земская статистика. Он показал, что между крестьянами существует большая разница в имущественном положении. Конечно, незнание марксизма помешало Постникову довести свою мысль до конца, увидеть, что деревня расслаивается не только в количественном отношении, то есть по степени зажиточности крестьян, но, главное, по качественному, по классовому признаку: на эксплуататоров и эксплуатируемых. Эту мысль за Постникова додумал сам Владимир Ильич в своей статье. Но… он не упрекнул Постникова в «ребячестве», а, напротив, отозвался о нем с большим уважением. Но вот в конце статьи Владимир Ильич обмолвился о том, что Постников, оказывается, во второй части своей книги предлагает и практические мероприятия для разрешения аграрного вопроса. Даже не читая книги Постникова, нам нетрудно себе представить эти мероприятия. Скорее всего, что-то вроде тех же самых «прогрессов», которые предлагали и «друзья народа».

Но… Владимир Ильич не стал даже разбирать эту часть книги. Он лишь отметил, что «эта часть сочинения Постникова – самая слабая» (т. 1, с. 66). И все. И в самом деле, зачем ругать автора за то, чего он сделать не смог в силу объективных причин? Ведь тем самым можно оттолкнуть читателя и от той части книги, которая выполнена с большой научной добросовестностью и может уже по одному своему честному подбору материала сослужить хорошую службу для политэкономического образования.

Ну а о слабой части книги Владимир Ильич осторожно замечает: «Мы не последуем за автором в эту область…» Ясно же, что последовать в эту область – значит показать, что факты и весь ход рассуждений Постникова ведут не к тем выводам, которые он сделал, а к самым что ни на есть революционным выводам. А это и было бы равносильно доносу царским ищейкам на Постникова: смотрите, мол, что кроется в книге почтенного экономиста, чиновника из министерства земледелия!

Вот это – такт, вот это – порядочность!

Вы, наверное, уже почувствовали, что я могу говорить о 1-м томе бесконечно. Да, это так, 1-й том так же неисчерпаем по мысли, как и любой том Ленина. И все же позвольте мне рассказать еще об одном открытии удивительного: о том, как зрело судил молодой Владимир Ильич о роли личности в истории. Вспомним еще раз народовольцев, террористическую группу Александра Ульянова – они ведь не в последнюю очередь по молодости склонны были преувеличивать роль личности в истории, как роль царя, так и роль цареубийцы. Вот и Александр произнес на суде по-юношески горячие слова:

«Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-нибудь…»[17]

Конечно, при чтении этих строк нас охватывает волнение, и только какое-то время спустя можно уже заметить, как сквозь героический ореол проступают черты утопического мышления молодых героев. Брат Ленина надеялся, что жертвенная гибель десятка людей может реально повлиять на изменение общественной жизни, – это ли не преувеличение роли личности в истории! А ведь так думал не он один. Из воспоминаний узнаем, что после этих слов Александра Ульянова сидящий на скамье подсудимых Василий Осипанов восхищенно воскликнул: «Точно! Абсолютно точно!»

Что и говорить, мученической смертью эти молодые, прекрасные люди заплатили за свои заблуждения. Но когда сопоставляешь их слова с тем, что сказал 17-летний Владимир Ильич после казни брата, его слова уже не кажутся такими удивительными: слишком дорого для семьи Ульяновых обошлись ошибки субъективистских теорий, чтобы не извлечь из них сурового урока.

И вот семь лет спустя Владимир Ильич уже совершенно точно знает, что ни десяток, ни даже сотня смелых людей не могут изменить существующего строя. Старые народники видели в царе «негодяя», поздние народники видели в отдельных капиталистах «живоглотов», «пройдох»… (т. 1, с. 284, 364). А социал-демократы видят и в царе, и в капиталистах класс угнетателей. И если с «пройдохами», как остроумно замечает Владимир Ильич, могла бы бороться одна полиция, то «с классом может бороться только другой класс…» (т. 1, с. 364). Не кучка героев, а – класс. Вот в этом и корень марксистского взгляда на роль личности в истории.

Пройдет почти 10 лет, и Владимир Ильич Ленин – теперь уже и по фамилии Ленин! – напишет свой гениальный труд «Что делать?» – учение о партии нового типа. Но и тогда, в 1894 году, он уже отчетливо представлял, что дело подготовки к революционной борьбе всего рабочего класса не может быть делом одной личности или той или иной группы личностей. Нет, Владимир Ильич уже тогда, уже в книге «Что такое „друзья народа“…?», ставил вопрос о создании социалистической рабочей партии!

Ну так что же, спросите вы меня, значит, в 1-м томе и вообще не чувствуется, что автору 24 года? Ведь в чем-то должно же было это проявиться! Да, разумеется. Ну, может быть, это повышенная эмоциональность, страстность в отстаивании идей марксизма? Может, какое-то уж слишком настойчивое желание всесторонне доказать свою мысль, слишком подробная и даже в чем-то дотошная аргументация? Ведь именно для начинающего литератора так естественно изо всех сил стремиться, чтобы его правильно поняли, чтобы никто не поймал на слове, не попрекнул недостатком фактов. Может быть, по-юношески задорное остроумие, повышенная ироничность?..

Все это можно было бы приписать молодому возрасту, если бы… Если бы и в зрелом возрасте мы не встречали той же страстности, той же логичности в доказательствах, того же блеска остроумия. Так что трудно сказать, то ли в 50 лет Ленин был так же молод душой, как в 24 года, то ли в молодости был так же мудр, как и в зрелом возрасте. Скорее всего, верным надо признать и то, и другое.

И я бы снова сказала: как это удивительно! Но… на этот раз не скажу. А ведь интересно получается: начиная писать эту главу, я все удивлялась, да еще вознамерилась заразить и вас своим чувством. А потом почти все мое удивление и улетучилось. Проштудировав неоднократно 1-й том, прочитав еще раз воспоминания о молодых годах Владимира Ильича, я поняла: все закономерно! Ах, как мы любим порой отмахиваться от великих примеров: дескать, они – гении, люди особенные, отмеченные судьбой, а мы – простые смертные, где уж нам. А знаете: мы ведь таким разглагольствованием прикрываем свою дремучую лень!

Ну кто же станет спорить, что Володя Ульянов был от рождения одаренным ребенком. Но никому же не приходило в голову уже тогда считать его гением. Что, может быть, он уже родился марксистом, может, с молоком матери впитал статистические данные о крестьянской жизни России? Нет уж, давайте скажем себе честно: все, чего достиг Владимир Ильич, он достиг своим собственным, огромным, упорным, целенаправленным трудом. Не будем, конечно, сбрасывать со счетов ни природной одаренности, ни влияния прекраснейшей из семей. Но разве мало рождается одаренных детей, разве мало семей пусть и не таких прекрасных, но все же вполне хороших? Нет, тут просто нельзя не признать: главное, что сделало Володю Ульянова Владимиром Ильичем Лениным, – это труд, труд и еще раз труд. Как он работал над собой! Ведь это не может не восхищать. В воспоминаниях Анны Ильиничны читаем: «Помню, как летом в Самарской губернии он устроил себе уединенный кабинет в густой липовой аллее… Туда уходил он, нагруженный книгами, после утреннего чая с такой точностью, как будто бы его ожидал строгий учитель, и там, в полном уединении, проводил все время до обеда, до 3 часов»[18].

«Как будто ждал его строгий учитель»… А ведь у нас часто бывает так: нет строгого учителя, нет контроля – мы и гуляем. А потом, во время сессии, сидим ночами, лишь бы как-нибудь сдать экзамены. Да только много ли при таком «учении» остается в голове? Или вот еще: для подготовки в институт поступаем на различные курсы, нанимаем репетиторов – для чего? Ведь все есть в книгах. Но – нам как раз нужен контроль строгого учителя, у самих силы воли не хватает.

А Владимир Ильич в своей любимой аллее совершенно самостоятельно так сумел себя разносторонне и глубоко подготовить, что не только отлично сдал экстерном экзамены за весь курс юридического факультета, но и, приехав в 1893 году в Петербург, сразу стал, как мы помним, общепризнанным лидером петербургских марксистов.

Поражает целеустремленность Владимира Ильича. За семь лет он буквально создал себя для революционной борьбы, готовился к ней с истинно рахметовской настойчивостью. Все, что делал Владимир Ильич, было им до тонкости продумано, до точности выверено относительно главной цели. И порой (прямо наваждение какое-то!) одолевает мысль, что он жил уже во второй раз, что была и первая жизнь, такая, как у всех, с ошибками, с промахами, в общем, жизнь как бы начерно, а теперь вот, во второй раз, зная уже заранее все преграды и ухабы на пути, он жил набело, не совершая ошибок, делая всегда именно то, что единственно и надо делать в данное время и в данных обстоятельствах…

Мы в чудеса, однако, не верим. Человек живет лишь однажды. И гений – тоже.

Но вот слово «гений» – не слишком ли часто мы его употребляем не для действительной оценки выдающейся личности, а для собственного удобства? Не избавляемся ли мы порой с его помощью от критического взгляда на себя, от необходимости решать мучительный вопрос: а мы что сделали для своего самосовершенствования, для своего самообразования? Приведу еще одну цитату из 1-го тома: «Г-ну Михайловскому следовало бы поменьше хвалить Маркса да поприлежнее читать его, или, лучше, посерьезнее вдумываться в то, чтó он читает» (т. 1, с. 131). Может быть, и нам не мешало бы поменьше удивляться гениальности Ленина, а поприлежнее его читать? И постараться по мере своих сил учиться у него работать над собой.

Я уже говорила, что открытия, которыми одарил меня 1-й том, принесли не только радость, но и горечь. И если эти строки читает сейчас кто-то молодой, как бы мне хотелось сказать ему: возьмите у Ленина этот замечательный урок, не упустите волшебных лет молодости! Потом, с возрастом, многое дается труднее, а иное – и вообще не дается.

ГЛАВА 3.

«БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ» ДЛИНОЮ В ГОД

Вспомним еще раз слова Мариэтты Шагинян о «литературном чтении» Ленина. В первой главе я рассматривала эти слова как побуждение читать Ленина для себя. Не по обязанности, а именно для себя, по собственному движению души.

Сейчас же мне хочется поглубже вдуматься в слово – «литературное». Вот в этой главе и поговорим о литературном чтении Ленина. Казалось бы, странно даже рядом ставить слова «литературное чтение» и «произведения Ленина». Однако придется мне все-таки еще раз привести ту цитату из статьи Мариэтты Шагинян целиком: «Благоговейное отношение к тексту Ленина так велико, что задача политически учиться у него вытесняла до сих пор даже возможность отнестись к нему просто по-читательски. Обычное „литературное чтение“ Ленина никому, может быть, и в голову не приходило»[19].

Что ж, приходится признать, что Мариэтта Сергеевна сумела довольно точно подметить явление. Да и не только само явление, но и его психологическую подоплеку. В самом деле, мы ведь редко находим что-то случайно, гораздо чаще находке предшествуют целенаправленные поиски. И если мы открываем ленинские тома с единственной целью найти в них какую-то нужную нам политическую мысль, а то и вообще всего лишь цитату, то что ж удивляться, что чисто литературные достоинства проходят мимо нашего внимания. Ведь метко сказано: «Никому и в голову не приходило». Во всяком случае, про себя уж точно могу сказать, что хотя я и любила читать Ленина, но мне это тоже в голову не приходило. Удовольствие получала от его остроумия, логичности, полемического блеска…

Наверное, даже, скорее всего, наверняка, литературные достоинства ленинского слога тоже влияли на мое восприятие, но это происходило как-то само собой, стихийно. Естественно, что многое при таком чтении и терялось.

Но вот стоило только прочесть вышеприведенные слова писательницы, как и у меня сразу заработала собственная мысль в этом направлении. И с того момента я уже стала совершенно по-новому читать Ленина: именно как писателя, останавливаясь не только на мыслях, но и на способе их выражения. Скажу сразу: не говоря уж об огромном удовольствии чисто эстетического свойства, такое чтение помогало и сами мысли понимать глубже, отчетливее, чем раньше.

Сегодня, когда Мариэтты Сергеевны нет уже в живых, я считаю просто своим долгом развивать и популяризировать ее мысль о литературном чтении Ленина. Настоящая глава с этой целью и задумана. Разговор поведем на примере творчества Ленина за 1905 год. В Полном собрании сочинений это тома с 9-го по 12-й. Чем я объясняю свой выбор? А дело в том, что в революционные дни Владимир Ильич писал особенно вдохновенно, а вдохновение, как известно, в каждый вид человеческой деятельности привносит какой-то эстетический элемент. Тем более это относится к писательской деятельности. Вот поэтому-то все, написанное Владимиром Ильичем в дни революции 1905 года, и несет на себе печать самого настоящего литературного мастерства.

Четыре года назад вся наша страна отмечала 80-летие первой русской революции. События тех лет, бурные и героические, трагические и полные романтики, известны нам по неувядаемому кинофильму «Броненосец „Потемкин“» и главным образом по книгам. Живых свидетелей практически уже нет. Правда, среди книг есть много хороших: знакомые с детства «Белеет парус одинокий», «Грач – птица весенняя»… Большие эпические полотна «Степан Кольчугин» В. Гроссмана, «Хребты Саянские» С. Сартакова и другие. Из произведений последних лет запомнились книги Е. Андриаканиса «Хозяин „чертова гнезда“», Юлиана Семенова «Горение», Ф. Таурина «На баррикадах Пресни». В общем, есть что почитать о 1905 годе.

Но захотелось мне взглянуть на далекие события глазами Ильича. Сняла я с полки 9 – 12-й тома и, едва открыла 9-й том, тотчас забыла, что передо мной политическая книга: впечатление было такое, какое бывает при чтении высокохудожественных книг, когда писатель овладевает умом и сердцем читателя и, кажется, один на один разговаривает с тобой. Читая эти тома, я видела живого свидетеля событий, видела человека с присущими ему чертами характера, слышала его голос, было полное впечатление, что живой Ильич пришел прямо из истории и рассказывает все, как было. Причем не только как политик-марксист, но и как интересный собеседник, умеющий рассказать об увиденном живописно, остроумно, талантливо.

Да, читая произведения того года, я все больше и больше убеждалась, что Владимир Ильич удивительным образом сочетал в себе гениального мыслителя и одаренного литератора. Я уже говорила о том, что в революционные дни Ильич писал особенно вдохновенно. Поистине можно сказать, что музу Ильича как раз и звали РЕВОЛЮЦИЯ! Представим себе на минутку, чем был для Ильича 1905 год – первым массовым выступлением рабочего класса, первой практической проверкой учения Маркса!

Владимир Ильич был очень терпеливым человеком: он твердо верил в открытые Марксом законы общественного развития, он настроил себя на долгие-долгие годы борьбы за революцию. Вспомним, что уже тогда, в 1893 году, когда Ильич только еще вступил на путь революционной борьбы, его уже отличали реализм, трезвый подход к действительности. Уже тогда он знал, что на пути к революции будут и победы, и поражения, будут и острые моменты беспощадной борьбы, и долгие периоды накапливания сил. И у Ленина хватало духу не унывать в периоды спада, хватало и мудрости удержаться от желания забежать вперед в моменты революционного подъема.

Но надо ли говорить, что все же именно моменты революционного подъема были ему дороже! Ему, прирожденному революционеру, ему, раз и навсегда посвятившему свою жизнь борьбе за справедливое переустройство общества. Надо ли говорить, что, когда пробил час серьезнейшего экзамена для революционной теории, вся душа Ильича раскрылась навстречу событиям, и овладело им вдохновение неимоверной силы. На таком творческом подъеме, в такие вот моменты, композиторы создавали свои лучшие симфонии, поэты писали лучшие стихи.

А тут – не момент, а большой отрезок времени, вроде как у Пушкина, помните, была болдинская осень? Для Владимира Ильича «болдинская осень» длилась весь 1905 год: за один этот год им написаны произведения, занимающие сегодня почти четыре тома. И какие произведения! Честное слово, редко какой остросюжетный роман я читала с таким захватывающим вниманием. Мне кажется, что без волнения эти тома никто не сможет читать: столько радости, столько «жажды бури», праздничного ликования так и плещется в каждой строке! Именно в эти дни Ильич напишет: «Революции – праздник угнетенных и эксплуатируемых» (т. 11, с. 103). Уже 10 января, на следующий день после Кровавого воскресенья, из далекой Женевы Ленин пишет: «Телеграф приносит захватывающие дух известия, и всякие слова кажутся теперь слабыми по сравнению с переживаемыми событиями. Каждый должен быть готов исполнить свой долг революционера и социал-демократа.

Да здравствует революция!

Да здравствует восставший пролетариат!» (т. 9, с. 178).

Читая эти строки, я вспомнила, как о проблеме слововыражения писал Маяковский:

Слово зá словом из памяти таская, не скажу ни одному – на место сядь. Как бедна у мира слóва мастерская! Подходящее откуда взять?[20]

Видите: поэт, владеющий языком в совершенстве, и тот ощущает нехватку слов, когда берется за великую тему. А поэт приступал тогда к созданию поэмы «Владимир Ильич Ленин». Но ведь та же самая мысль звучит и в приведенных словах Ленина: любые слова кажутся слабыми для выражения мыслей о великом событии – наступающей революции.

Надо сказать, что в те горячие дни Ленин не только писал статьи и воззвания. Приехать в Россию ему удалось только в ноябре, а до этого он успел побывать в Париже, в Лондоне, организовав там III съезд партии… За один 1905 год Владимир Ильич сделал столько, сколько другой деятель не успел бы и за всю жизнь. Конечно, это были не только порыв и вдохновение: нет, Ильич еще и сознательно, своими собственными усилиями ускорял бег своей жизни, чтобы в «одной из величайших гражданских войн, войн за свободу» принять самое активное участие, «и надо торопиться жить, чтобы отдать все свои силы этой войне», – пишет Ильич в октябре 1905 года (т. 12, с. 1).

(«Торопиться жить»… Да, сейчас, в 12-м томе, эти слова меня восхищают, радуют… А стану читать 45-й том, и не раз с печалью вспомню, как же слишком торопил Ильич свою жизнь, как не жалея расходовал себя…)

И вот что поразительно: ни бешеный темп жизни, ни эмоциональный накал – ничто ни на минуту не могло закрыть от Ильича истинного, глубинного смысла событий! Мы часто повторяем слова: «Большое видится на расстоянье». Да это и верно: чем дальше по времени от нас событие, тем яснее нам его суть. Ленин же обладал, как мы уже говорили, удивительной способностью давать точную оценку событиям сразу же по горячим следам. Но в революционные дни эта его способность еще больше усиливалась: порой прямо-таки никак нельзя отделаться от ощущения, что оценки давались им как бы из будущего, как бы с учетом всего того, чему еще только предстояло произойти. Сам он в то время жил в Женеве, но судил о надвигавшихся событиях настолько точно, как будто и впрямь уже побывал в будущем. За несколько дней до 9 января Владимир Ильич пишет статью «Самодержавие и пролетариат», в которой предвосхищает всю расстановку политических сил грядущей революции.

Но вот грянуло 9 января, Кровавое воскресенье. Народу дорого пришлось заплатить за свое прозрение, но оно – наступило! События 9 января вызвали в западной печати спор: что происходит в России – бунт или революция? Для Ленина сомнений не было: «Поворотный пункт в истории России наступил», – пишет он. «И недаром некоторые заграничные газеты завели уже „дневник русской революции“. Заведем такой дневник и мы» (т. 9, с. 207, 209).

И Ленин завел «дневник»… Заглянем же и мы в этот «дневник». Но сначала сделаем небольшое отступление. Что такое вообще – дневник? В привычном смысле это – тетрадь для регулярных записей личного характера. Такой дневник ведется обычно для себя, поэтому человек доверяет ему самое сокровенное. Эту особенность дневника нередко используют писатели с целью показать самые глубинные, самые потаенные переживания своего героя. Есть еще и такой смысл слова «дневник» – это запись, регистрация каких-то событий в их последовательности. Например, ученые часто ведут дневники наблюдений за природой, за работой какого-то прибора или машины…

Так вот, мне кажется, что в ленинском дневнике революционных событий 1905 года соединены оба этих смысла. С одной стороны, это четкая фиксация каждого сколько-нибудь важного для революции события. С другой – своя, личная оценка события. Я подчеркиваю: не только политическая, но и личная, эмоциональная оценка. Читая этот уникальный дневник, как-то особенно ощутимым становится главное свойство личности Ленина – единство общего и личного. В записях, касающихся не только общегосударственных, но и общемировых проблем, у него столько личного, столько страсти – от любви до ненависти, – что дневник иного влюбленного Ромео покажется рядом скучнее.

Итак…

18 января. «Русское рабочее движение за несколько дней поднялось на высшую ступень» (т. 9, с. 208).

18 января. «…Письма Гапона, написанные им после бойни 9 января о том, что „у нас нет царя“, призыв его к борьбе за свободу и т.д., – все это факты, говорящие в пользу его честности и искренности…» (т. 9, с. 211).

18 января. «„Царь-батюшка“ своей кровавой расправой с безоружными рабочими сам толкнул их на баррикады» (т. 9, с. 218).

25 января. «Правительство хоронит ночью, тайком, жертвы кровавого, владимирова воскресенья» (т. 9, с. 243).

1 февраля. «Начиная с 9-го января, рабочее движение у нас на глазах вырастает в народное восстание» (т. 9, с. 256).

4 февраля. «Теперь героизм вышел на площадь; истинными героями нашего времени являются теперь те революционеры, которые идут во главе народной массы» (т. 9, с. 277).

И так далее и так далее, фиксируется каждый шаг, каждый поворот революции. Но, как можно увидеть даже из этих обрывочных, цитатных записей, каждому событию Ленин тотчас дает оценку.

В принципе уже прямо сейчас можно начать разговор о художественной ценности языка произведений Ленина. Посмотрите: ведь перед нами уже примеры настоящей образности: «„царь-батюшка“ толкнул…», «героизм вышел на площадь»… Но мне тут могут возразить: а разве такая образность языка – не признак вообще культурного, развитого человека? А ведь и вправду так: если речь человека совершенно лишена образности, мы уже говорим не только о сухости, о казенности, но и о недостаточной культуре чувств, о малой начитанности человека. Так что вынуждена признаться, что пока мы еще не вышли на специфически писательские качества произведений Ленина. Что ж, продолжим наши рассуждения. Но все же замечу, что и такая, общекультурная, образность очень помогает коротко и точно охарактеризовать явление, событие или человека. Так что наличие такого свойства языка хотя и не характеризует только писателей, но уж стать писателем без этого свойства просто невозможно.

Однако понаблюдаем еще.

Вот до Женевы дошла весть о восстании на броненосце «Потемкин». Ленин сразу же оценил огромный политический смысл этого события, увидев в нем «новый и крупный шаг вперед в развитии революционного движения против самодержавия» (т. 10, с. 335). «…Здесь впервые крупная часть военной силы царизма, – целый броненосец, – перешла открыто на сторону революции» (т. 10, с. 336). Приведенные цитаты – это пока только четкие политические формулировки. Но Ленин, как я уже говорила, не только фиксирует факт политической важности, но и дает нравственную, эмоционально окрашенную оценку. И вот тут язык снова расцвечивается образными приемами. Например, про самодержавное правительство, отдавшее приказ о потоплении революционного броненосца, Ленин с гневом пишет, что оно «опозорило себя перед всем миром» (т. 10, с. 336). Зато о восставших матросах пишет с гордостью: «А броненосец „Потемкин“ остался непобежденной территорией революции…» (т. 10, с. 337).

Такие молниеносные оценки Ленина очень помогали пролетариату быстрее осознавать истинный смысл своих, порой еще стихийных, побуждений. И не последнюю роль играла в этом образность языка ленинских статей и воззваний. Возьмем хотя бы слова «непобежденная территория революции» – насколько они емки, многоплановы! С одной стороны, видим, что революцию нельзя совершить сразу и повсеместно, что каждый сознательный революционер должен сделать все возможное на своем месте, на своей «территории». С другой стороны, эти слова внушали восставшему народу уверенность в своих силах, в том, что даже маленькая территория победившей революции играет большую роль в деле будущей общей победы.

Значение для народа молниеносных ленинских оценок событий было особенно велико в бурные революционные дни. В спокойной жизни человек действует обычно обдуманно, то есть сначала подумает, потом сделает. В экстремальных же ситуациях часто бывает как раз наоборот: сначала совершается действие, а уж потом его осмысление. То же происходит и с обществом в целом. Поэтому в дни социальных потрясений в поведении народных масс много стихийного, интуитивного. В 1905 году, когда революционного опыта у народа было еще мало, когда идеи социализма для большинства людей были еще на уровне абстрактных представлений о справедливости, – народу нужен был мозговой центр, поспевающий за стремительно бегущей жизнью, поспевающий по горячим следам давать правильные оценки, выделять главный смысл, делать выводы, извлекать уроки, давать прогнозы и определять ближайшую тактику. Таким мозговым центром в 1905 году и был Ленин.

Он помогал народу осознавать себя как социальную силу.

В те же горячие дни проявилось и еще одно свойство Ленина-литератора, которое, на мой взгляд, тоже сродни художническому творчеству. Начну с примера. В начале ноября, когда Ленин ехал из эмиграции в Россию, он ненадолго остановился в Стокгольме. Он еще не был в России, представляете, с самого начала революционных событий не был! И Ленин сумел по одним только газетным сведениям сделать прогноз о Советах! Разве это не поразительно?

Мы сегодня уже настолько привыкли к этому слову, что кажется, оно и было-то всегда. Ну а если учесть, что в последние десятилетия и Советов наших коснулась болезнь демагогии и бюрократизации, то и понятно, что многие стали воспринимать Советы как что-то спущенное сверху.

А между тем Советы – это же и есть настоящее творчество масс! Ни Ленин, ни другие большевики Советов не «придумывали», их придумали сами рабочие, а первые Советы родились в Петербурге в 1905 году. Сначала они возникли как орган стачечного движения. Ленин же, из своего «проклятого далека», сумел увидеть в них зародыш будущей власти! И это при том, что он знал о них чрезвычайно мало. Об этом свидетельствует та осторожность, с какой он начинает свою статью «Наши задачи и Совет рабочих депутатов»: «Я высказываюсь, как посторонний. Мне приходится писать все еще из проклятого далека, из постылой эмигрантской „заграницы“. А по такому конкретному практическому вопросу составить себе правильное мнение, не побывав в Петербурге, не видав ни разу Совета рабочих депутатов, не обменявшись взглядами с товарищами по работе, нет почти никакой возможности. Я оставляю поэтому на ответственности редакции помещение или непомещение этого письма, писанного человеком неосведомленным» (т. 12, с. 61). Затем, в середине статьи, мнение уже более отчетливое, но все же выраженное еще осторожно: «Может быть, я ошибаюсь, но мне (по имеющимся у меня неполным и „бумажным“ только сведениям) кажется, что в политическом отношении Совет рабочих депутатов следует рассматривать как зародыш временного революционного правительства» (т. 12, с. 63).

Нет, не ошибся Ленин. Сумел-таки и по неполным данным уловить суть явления.

И вот это умение – тут уж никто не станет спорить – безусловно является художническим свойством! Все-таки политики чаще всего делают серьезные выводы, изучив достаточно большое количество данных. Да и Ленин, как правило, действовал именно таким образом. Вспомним его первые крупные работы из 1-го тома: ведь в них молодой политик делал свои выводы, опираясь на знания огромного количества статистических данных. Уже с первых шагов в политике Владимир Ильич проявил себя как настоящий ученый: предельно основательно и доказательно.

Но со временем, когда с ростом знаний и опыта росло и политическое чутье, все чаще случались и такие вот вспышки провидения, когда даже в одном факте Ленин умел увидеть росток чего-то очень существенного, важного для будущего. Писателям это свойство очень помогает при художественной типизации, когда какой-то редкий или даже исключительный случай из жизни наталкивает их на глубокие обобщения. Так что уже одно это умение – увидеть общее в единичном – говорит о наличии художнической жилки у Ленина.

Правда, и здесь мне могут возразить, что такое умение свойственно не только художникам, но и ученым. С этим, конечно, нельзя не согласиться, однако с той поправкой, что этим свойством обладают лишь выдающиеся ученые, но тогда мы и говорим про таких ученых, что они вносят в науку элемент искусства. На высоком уровне науки и искусства у них появляются некие общие категории, и мы видим, как гениальный писатель дает нам глубоко научное исследование общества, а гениальный ученый – эстетически прекрасную теорию. Есть даже и слова, которые употребляются и по отношению к художнику, и по отношению к ученому: «вспышка», «озарение», «вдохновение», «наитие», «интуиция»… Здесь и науку и искусство объединяет способность к постижению сути не через скрупулезный анализ факта или явления, а через умение охватить его сразу, целиком.

Но, как мы понимаем, умение охватить суть предмета – это еще полдела. Надо еще уметь эту суть передать другим. Скажем, человек, увидевший какое-то неповторимое сочетание форм и красок в природе, – это же еще не художник, надо еще уметь увиденное положить на холст. Точно так же не является писателем пусть даже очень умный человек, умеющий разбираться в психологических тонкостях, умеющий видеть в жизни типическое, но… не умеющий талантливо об этом написать.

К сожалению, в науке, в том числе и в политической, нередко за перо берутся люди хоть и умные, но не обладающие литературным талантом. Да это, по-видимому, и невозможно от всех требовать. И имеем мы книги, в которых умные мысли изложены таким невообразимо сухим, научным языком, что читать их невыносимо трудно и скучно. Правда, есть еще жанр научно-популярной литературы, как раз и предназначенный для того, чтобы силами литераторов сделать научные идеи доступными, понятными и по возможности интересными читателю.

Творчество Ленина в этом отношении представляет собой совершенно исключительное явление. Наряду с умением обобщать огромный жизненный материал, с умением замечать важные тенденции даже в маленьких ростках, он еще обладал и чисто литературным талантом, делающим его статьи, книги, заметки и прочие публицистические жанры еще и очень интересными для чтения.

Так давайте же почитаем это удивительное произведение, назовем его условно – «Дневник 1905 года» – в четырех томах.

Сначала, как и полагается, экспозиция. Простите, но я просто не могу отделаться от литературных ассоциаций, ибо, читая ленинские статьи декабря 1904 года и первых чисел января 1905-го, просто явственно вижу перед собой писателя, который как бы заранее продумал все свое произведение и, естественно, пишет экспозицию с учетом всего того, что должно произойти в романе, что пока известно только ему, писателю.

22 декабря Ленин пишет статью «Самодержавие и пролетариат», в которой, как я уже говорила, он с абсолютной точностью обрисовал расстановку политических сил всего 1905 года. «Россия переживает новую волну конституционного движения» (т. 9, с. 126). Так начинается статья. Кто же поднял эту волну? Ленин показывает: либеральная буржуазия. Что поделать: царизм не вызывает добрых чувств уже ни у одного из общественных классов России. «Самодержавие не может не задерживать общественного развития» (т. 9, с. 130). Вот потому-то и буржуазия, эксплуататорский класс, разочаровалась в своем главном эксплуататоре – царе. В конце концов, и эксплуатировать все же лучше по-научному, по-современному, по-европейски, а не по старинке, как это делает царизм.

И вот, в преддверии великих событий, повсюду слышатся «необычно смелые, с точки зрения русского обывателя, политические обличения и страстные речи о свободе» (т. 9, с. 126). Но Ленин хорошо знает цену этим речам и делает такие предсказания относительно авторов речей, которые потом целиком подтвердятся всей историей первой русской революции. Уже в декабре 1904 года Владимир Ильич призывает рабочих не поддаваться очарованию этих смелых либеральных выступлений, «крайне важно для сознательного пролетариата, – пишет Ленин, – ясно понимать и неизбежность либеральных протестов против самодержавия и действительный буржуазный характер этих протестов» (т. 9, с. 131). А вот слова, которые я сейчас процитирую, как будто и в самом деле сказаны после всех революционных событий: «Совершенно ясно, что перед вами представители имущих классов, добивающиеся только уступок от самодержавия и не помышляющие ни о каком изменении основ экономического строя» (т. 9, с. 133).

Как жаль, что ясно было далеко не всем. Позже мы убедимся, что излишне доверчивое отношение части социал-демократов к свободолюбивым речам либералов сыграет в революции 1905 года неприглядную роль тормоза.

Поневоле приходит на ум: ах, если бы и впрямь можно было бы заглядывать в будущее, если бы хотя бы соратники Ленина, побывав в будущем, убедились, что к его прогнозам в отношении поведения классов надо прислушиваться: в этой области у него было совершенно безошибочное чутье.

Не ошибся Ленин и в отношении будущей позиции царя: «Царь намерен сохранить и отстаивать самодержавие. Царь не желает изменять формы правления и не думает давать конституции» (т. 9, с. 129). Далее. Владимир Ильич, ни на минуту не ставя под сомнение сам факт надвигающейся революции, очень четко определяет и ее характер – это будет буржуазная революция. А раз так, значит, рабочий класс должен рассматривать ее как этап в борьбе за окончательную победу социализма и, следовательно, должен быть заинтересован в быстрейшем совершении первого этапа. Поэтому на либеральную буржуазию рабочий класс должен смотреть как на временного союзника и попутчика, должен поддерживать конституционные требования буржуазии. И снова Ленин предупреждает тех социал-демократов, которые боятся назвать грядущую революцию буржуазной, что их ждут «разочарования и шатания из стороны в сторону» (т. 9, с. 131). Все это так и будет потом: правое крыло социал-демократов, меньшевики, на протяжении всей революции и будут шататься из стороны в сторону.

Ну а как же сама революция, когда же она, по мысли Ленина, начнется? Да прямо вот-вот. «Развитие политического кризиса в России всего более зависит теперь от хода войны с Японией» (т. 9, с. 135). И еще: «…положение Порт-Артура безнадежно… Военный крах неизбежен, а вместе с ним неизбежно и удесятерение недовольства, брожения и возмущения» (т. 9, с. 136). И все это, заметьте, пишется до событий 9 января!

Итак, силы расставлены. Осталось сказать напутственное слово пролетариату и большевикам. Вот оно: «К этому моменту должны мы готовиться со всей энергией. В этот момент одна из тех вспышек, которые все чаще повторяются то здесь, то там, поведет к громадному народному движению. В этот момент пролетариат поднимется во главе восстания, чтобы отвоевать свободу всему народу, чтобы обеспечить рабочему классу возможность открытой, широкой, обогащенной всем опытом Европы, борьбы за социализм» (т. 9, с. 136).

Через неделю после написания этих слов падет Порт-Артур. Теперь уже и другие увидели то, о чем предупреждал Ленин: военный крах самодержавия приближает крушение всей политической системы России: «Самодержавие ослаблено. В революцию начинают верить самые неверующие. Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции» (т. 9, с. 159).

Эти слова были написаны Лениным 1 января 1905 года. А 3 января на Путиловском заводе началась стачка, сначала стихийно, а потом, все разрастаясь, стала принимать политический характер. 8 января Ленин, анализируя петербургскую стачку, пишет: «И эта новая и высшая мобилизация революционных сил пролетариата семимильными шагами приближает нас к еще более решительному, еще более сознательному выступлению его на бой с самодержавием!» (т. 9, с. 177).

А завтра было 9 января, Кровавое воскресенье, начало первой русской революции. Если мы еще раз посмотрим на экспозицию, то в смысле выразительных средств языка увидим здесь в общем-то довольно сдержанный, спокойный тон, обстоятельную манеру письма и даже отсутствие эмоциональных оценок. Здесь как бы царит чистая мысль, и чем проще она выражена, тем лучше.

Но вот наконец наступили события. И «дневник» Ленина сразу же меняет свою тональность, становится более энергичным, более эмоциональным. Оно и понятно: одно дело – писать о своих размышлениях по поводу будущего, и совсем другое – давать оценки совершающемуся в настоящем. И вот тут-то и пошли в ход сравнения, метафоры, эпитеты, ирония, игра слов и прочие литературные средства, призванные сделать мысль более выпуклой, доходчивой, понятной. Надо ли говорить, как это было важно тогда, для читателей тех дней! Ведь статьи, написанные по горячим следам событий, становились действеннее, убедительнее не в последнюю очередь оттого, что были написаны ярким, образным языком. Да и сегодня все это помогает и нам лучше понять события тех дней, помогает материалы на серьезные политические темы читать с увлечением, почти так же, как читаем мы художественную литературу.

Итак, революция началась. Вот, вот оно, вдохновение, помните: «Телеграф приносит захватывающие дух известия, и всякие слова кажутся теперь слабыми по сравнению с переживаемыми событиями» (т. 9, с. 178). Но вдохновение, но радость от начавшейся революции не могут закрыть от Ильича трагедию первого дня. Известия о тысячах убитых и раненых жгут ему сердце, с гневом он пишет: «Войско победило безоружных рабочих, женщин и детей. Войско одолело неприятеля, расстреливая лежавших на земле рабочих» (т. 9, с. 201). Сколько же ненависти к царизму в этих двух, внешне спокойных фразах! Обратите внимание на слова «победило», «одолело», как будто речь и впрямь идет о честном сражении равных по силе армий. А ведь на самом-то деле было зверское, циничное истребление безоружного народа!

Так впервые в описании событий 1905 года в ленинском «дневнике» появляется литературный прием – ирония. Прием, как известно, построенный на противопоставлении прямого значения слова тому, что за этим словом стоит в действительности. Ирония, переходящая в издевку, в злую и гневную насмешку, – это уже сарказм. Вот и он: «Храбрые генералы действовали „с успехом“ против неприятеля, который шел с голыми руками, заранее поведав всем и каждому, куда и зачем он идет…» (т. 9, с. 214). С приемом сарказма мы еще встретимся не раз, главным образом при изображении деяний царя и его сатрапов. Это и понятно. Ирония в ее чистом виде – это все-таки более спокойный тон изложения. Причем ирония часто выдерживает иносказание до конца, когда все реалии называются прямо противоположными по смыслу словами. Конечно, мы, сегодняшние, зная о тех событиях уже из истории, поняли бы такую иронию и в чистом виде. Ну а если бы и не поняли сразу, то кто нам мешает перечитать непонятное место! Но Ленин-то писал для тогдашнего читателя. И он не мог допустить, чтобы хоть кто-нибудь, хоть случайно понял бы его похвалы царским генералам в прямом смысле. Поэтому тут же, вслед за словами «храбрые генералы», Ленин сам же и раскрывает смысл иронии, уже впрямую говоря о том, что эти генералы храбры лишь против невооруженного, мирного народа. Но и этого мало. Даже и после такого, совсем уж прозрачного, намека Владимир Ильич дает и прямую оценку их «храбрости», то бишь подлости: «Это было самое подлое, хладнокровное убийство беззащитных и мирных народных масс» (т. 9, с. 214).

Этот пример говорит о том, что литературные приемы Ленин употреблял не только спонтанно, в силу природного таланта, но и вполне целенаправленно, сознательно, имея в виду разный уровень эстетического развития читателя. Для одного достаточно тонкой, едва уловимой иронии, до другого дойдет гневный сарказм, а третьему надо все сказать открытым текстом.

Да, жестокий урок получили рабочие 9 января. И преподал им этот урок… сам царь! Конечно же он этого не хотел. Конечно же он только стремился проучить рабочих, чтобы им впредь было неповадно писать всякие петиции. Но – логика классовой борьбы сильнее субъективных пожеланий монарха: «„Царь-батюшка“ своей кровавой расправой с безоружными рабочими сам толкнул их на баррикады и дал им первые уроки борьбы на баррикадах. Уроки „батюшки-царя“ не пропадут даром» (т. 9, с. 218). Что это? Да тоже ирония: дескать, сам ты, царь, очень хорошо помогаешь нам, социал-демократам, политически просвещать рабочих, освобождать их от иллюзий, от веры в доброго царя.

Итак. Пролетариат прозрел: теперь он уже вполне готов был идти на восстание. Царизм прогнил окончательно – и в военном, и в политическом, и в экономическом отношении. Так что же, значит, – победа? Забудем на минуту о том, что мы, сегодняшние, уже точно знаем, что первая русская революция закончилась поражением. Вернемся к началу 1905 года. Верил ли Ленин тогда в победу? И да и нет. Душа его, естественно, рвалась к победе. И сколько раз на протяжении того года, восхищаясь героизмом и высокой сознательностью пролетариата, Ильич готов был уже окончательно поверить в победу! Когда Ленин пишет о рабочем классе, речь его полна патетики. «Низвержение царизма в России, – пишет он через неделю после 9 января, – геройски начатое нашим рабочим классом, будет поворотным пунктом в истории всех стран…» (т. 9, с. 204). Затем будут события на броненосце «Потемкин», где снова лицом к лицу столкнутся народ и царь. И снова из-под пера Владимира Ильича выходят патетические строки, славящие геройство матросов, выступление которых показало всему миру, что стал колебаться такой важный оплот царизма, как армия. Вот как Ильич пишет об этом: «Никакие репрессии, никакие частичные победы над революцией не уничтожат значения этого события. Первый шаг сделан. Рубикон перейден. Переход армии на сторону революции запечатлен перед всей Россией и перед всем миром» (т. 10, с. 337).

Но как меняется тон письма, когда речь заходит о поведении в этой истории царя! Посмотрите только на заголовок статьи: «Русский царь ищет защиты от своего народа у турецкого султана»! До какого же цинизма, до какого позора должен был дойти царь, чтобы посметь обратиться к правительствам Румынии и Турции с просьбой помочь схватить восставших матросов! В этой статье, наряду с иронией, Владимир Ильич и открыто клеймит поведение царя, прямо называя его позорным. При этом не отказывает себе в удовольствии процитировать прямо-таки издевательское мнение о царе иностранной печати, например газеты «Таймс»: «…правительство царя унизилось до того, что умоляет турецкого султана и короля румынского быть настолько добрыми и выполнить для него ту полицейскую работу, которую оно само для себя выполнить уже не в состоянии» (т. 10, с. 346).