Почта с восточного побережья

Боже милостивый, знал бы Егор, как похож он был на ее мужа, и как похож он был на Женьку Седова, и как похож на неизвестного ей железнодорожного коменданта и на всех тех мужчин, которые встают не сами по себе, а по голосу подъема, даже если это простой домашний будильник, и перед порогом застегиваются аккуратно на все пуговицы, и уходят в мир, где взлетают монопланы и полуторабипланы, и трепещут свежие морские флаги, и режет глаза камуфлированное мелькание невозвратимых воинских эшелонов, и упругая свежесть мира остается в тех мужчинах даже тогда, когда они плачут, уходя с последним пистолетом в горящий город, или в разрубленном самолете низвергаются с небес в прохладное море, или даже отцепляют от себя обезумевших женщин на сухом от паровозной гари перроне… — гул войны, грохот разлада, свистящий звон зенитных гильз заглушают все их ласковые и матерные слова, уходят, удаляются они, забывая оглянуться, и только плечи их несгибаемые иногда промелькнут в клокочущей мешанине… да и то, если хорошо об этом поплачешь.

Или если еще вот, как Егора, вытолкнет их тебе навстречу лесная стужа и цепи серых солдат, частые, как гребень. С поводков впереди солдат рвутся автоматы, и разве автоматы лают хуже собак?.

Полина просыпалась. Арсений Егорыч повествовал смиренно:

— Я уж, Егорушка, ко встрече с богом готовился, да тут она змея — надёжа, козырь мой последний, заявилась, всю жизнь мою переборонила. Теперь жить хочу!.. Как увидел, что немец проклятый к ней лезет, ей-богу, чуть и его и ее топором не порешил! Да тут Филюшка успел… Не вышло партизанам гостинца…

Полина просыпалась. Егор спрашивал отца, устало, как спрашивает учитель заведомого второгодника:

— А родина как же?

— Егорушка, у русских — родина, у германцев — родина, а для хозяина дом его — родина, тута родились, тута и помрем…

— А власть Советская?

— Да разве я против нее? Совсем даже и нет! По справедливости, ничего она мне в ответ, конешно, да… Но я и с ружьем на кулаков, и мельницу колхозу, и германца для вас! Виноват я, что эдак вышло? Жена ведь она для меня перед богом! И Еньку куда денешь? Тоже ведь вроде не чужая… Семья у меня, бабы, ребенок будет, о них радеть должен… Егорушка, прошу я тебя, не впутывай ты меня эдак в войну! Когда будет подходящий момент, разве я растеряюсь? Да вот как Ёкиша этого!..

— Жаль. Я думал, убит он, сам голову его шевелил. Чья ж кровь-то была?

Полина просыпалась. Арсений Егорыч шептал жарко, как перед иконой:

— Дай жисть дожить по-людски, Егорушка!

— По-людски, тятя, дядя Авдей жизнь доживал, когда с одним парабеллумом против жандармской роты встал. Кстати, ведь он их и от Выселков отвел.

— Авдей всю жизнь воевал, — заплакал Арсений Егорыч, — но ты-то меня пошто? Инвалид я, а тут либо свои, либо германцы меня ни за понюшку застрелят! Ты и сам-то по лезвию ходишь.

Полина засыпала, но заснуть не могла даже тогда, когда Егор скомандовал за дверью:

— Ну ладно, отбой. Лампу пригаси. На сон — три часа. Если вдруг услышишь немцев — впускай в главные ворота. Я влево по заувею на речку уйду.

— Ордена-то… мне оставишь?

— Зачем? В кобуру их вместе с петлицами — и в тайник.

— Где жа?

— Есть у меня такой, с детства, в лесу…

— А то оставь, сохраню…

— Все, тятя, спать!

Храпел на печи пьяный Филька, усталое дыхание Егора слышалось тоже, только Ксении Андреевны, как обычно, будто и не существовало вовсе, да сам Арсений Егорыч ходил по дому, монотонно и тихо скользя по половицам, и Полине стало страшно, словно она слышала не живого своего хозяина во плоти, а домового.

Она, не дыша, завернулась в одеяло с головой, закаменела.

Спустя некоторое время Арсений Егорыч зашел в спальню, и она спиной почувствовала, как он глядит на нее, потом отодвигает Марьины герани, забирается с коленями на лавку и стоит долго, как на богомолье, упершись лбом в безлунную темноту за окном, на краю которой будто бы повис заплуталый комарик, и автоматных очередей не слышно, наверное, сменились у немцев часовые и новое указание им поступило…

И вот, пока Арсений Егорыч стоял на коленях у окна, Полина вдруг почему-то перестала его жалеть, и, когда он с шорохом сполз с лавки, чувство к нему перевернулось, грудь кольнуло так, как могло быть, когда видишь ужа: и знаешь, что эта желтоглазая змейка тебе безвредна, может быть, полезна даже, но приласкать, пригреть ее сверх сил, ведь не человек же это, а нечто первобытное, юркое, ночное, возникшее раньше человека, шипением вдруг обдаст — а где же оно, куда ускользнуло?

Полина совсем затвердела под одеялом, но Арсений Егорыч и не притронулся к ней, вышел на светлую половину, затем прошел тихо в сени. Егор там шевельнулся ему вслед. Полина сперва подумала, что Егору тоже не спится, но поняла, что это просто видит он некую цель, ради которой он уже будто и не человек, а заведенный механизм. Но ведь и он мог бы тоже, наверно, плакать, идя на смерть, как Вася когда-то… И, едва подумав об этом, Полина осознала, что линия фронта снова догнала ее и уже беззвучно рассекла Выселки и ей, может быть в последний раз, жизнь предоставила право выбора по душе, а не по принуждению встречных обстоятельств. Выбор состоял в том, чтобы остаться — и получить необременительное будущее без прошлого — или уйти — и тогда прошлое могло бы вернуться к ней все целиком, вместе с пережитым легкомыслием, страхом и стыдом.

Когда Арсений Егорыч вернулся в дом, Егор сказал ему ровным бодрствующим голосом:

— Ну, что не спишь, тятя? Подъем через пятнадцать минут.

— Плох караульщик у меня петух-то, постарел петька. Бывало бы уж третий клик выдал, а тут, гляжу, дремлет на насесте, хоб хны. Может, уж и пора?

— Часы у меня именные, точные, тятя…

— Нигде не гукнет… Только слышно, Егорушка, вроде как комарик звенит… Али в ухе что ни то?

— Это моторы на Ильиной горе. Немцы их на морозе на малом газу прогревают, сюда собираются…

— Ой, что говоришь?

— Это так, тятя. Сам же видел, как мы их на дороге погладили. Интересно им поглядеть на это, как ты думаешь?.. Ну так… Подъем! Полчаса на сборы! Ксения Андреевна, гимнастерку и рукавицы мои — первым делом в печь, керосином их спрысните, чтобы паленым-то не пахло. Портупея мне пока пригодится.

— Федька-то Шишибаров, когда скрывался, тоже тайник, видать, завел, — вдруг ляпнул Арсений Егорыч, — помнишь, я те рассказывал? Так у него сороки вытащили отцовскую ладанку, к мельнице на самую дорогу занесли, смотрю, клюют, балуются… Разве птицы монету ни то блестящую пуговку пропустят?

— Да… А знаешь что? Ты мне дай-ка шишибаровскую святынь.

— То ись как это?

— Разве ладанка мужику не к лицу?..

Арсений Егорыч снова зашел к себе в спальню, заперся, долго открывал, оглядываясь на Полину, нижние ящики дубового комода, тихо ругаясь, шарил там руками, наконец нашел, что требовалось, унес в горницу.

Полина сползла с постели, стала торопливо собирать бельишко.

— Ты чего, Пелагея? — тут же спросил Арсений Егорыч.

— Проститься, — ответила Полина, подталкивая рукою непослушное горло.

Она надела на себя все, что нашлось в спальне под руками, едва натянула поверх платья тесный Енькин жакет и вышла в светлицу, боясь лишний раз шевельнуться, чтобы не выстрелила по шву тесная одежда, стала в струнку у косяка.

Арсению Егорычу ее скованность понравилась, он даже ободрил ее:

— Чё ж ты, подойди к столу-то!

— Спасибо, — прошептала Полина, — я здесь…

Егор, одетый в отцовскую толстовку с узким ремешком и в отцовские подшитые валенки, сразу ставший как-то похожим на Арсения Егорыча, без передышки выпил кринку молока, последним кусочком хлеба промокнул губы, расстегнул ворот, надел через голову шишибаровскую ладанку, и Полина снова поняла, что все происходит правильно, и сама она тоже собирается стать правой, ибо застегивался Егор так, как она видела это множество раз мысленно и наяву, — приподымая подбородок и выравнивая рукою пуговичный ряд.

Все молча смотрели на то, как он одевается, засовывает в один карман пистолет, в другой — фонарик и гранату, опоясывается кобурой поверх отцовской рубахи.

Разгоревшееся пламя ощутимо гудело за заслонкой печи, дымком уносились в предутреннее небо командирская гимнастерка и красноармейские рукавицы, и Егор, наконец, подал сигнал к дороге, присев под образами на лавку.

— Ну так, — минуту помолчав, сказал он, — пора. Только два слова. Весело с немцами вам может и не быть. Но если они узнают обо мне, всем вам будет плохо. Тятя, вы меня проводите до наледи с Филиппом, там уж и обнимемся. От наледи я лесом к Наволоку пойду, гляну — да и на Сташину ниву… Сразу забудьте, что я тут был. Да, Ксения Андреевна, полушубок мой, знаете что, тоже в печь. Что же делать? Заслонку откройте побольше. Кизяков еще в печь подбросьте, ну коровьих лепешек, чтобы запах перебить. Дело верное. Русская печь меня за такое кощунство простит, — Егор усмехнулся. — Ну, прощайте!

Полина молча ушла в горницу.

— Что ни то баба, Егорушка, — извиняясь за нее, пояснил Арсений Егорыч.

Егор пожал плечами:

— Сегодня война здесь будет, тятя! Ну, пошли!

Едва мужики вышли в сени, Полина бросилась к своей кацавейке, но Енька остановила ее:

— Возьми Егоров полушубок, молодка, зачем же добру пропадать? Да штаны дедовы натяни. Что ты в снегу без штанов-то?

— Ксения Андреевна!

— Снова заталдычила! Живо одевайся да слушай. Выберешься из дому, беги до тропки, по которой мы с тобой сюда летось брели. Не помнишь? Э! Тогда крадись кустами вниз к речке, а потом по его следу, только бегом, он мужик на ногу легкий. Уйдет — не догонишь. Нет, ты беги с полверсты вдоль речки, раз он в Наволок идет, в любом случае след пересечешь. Да смотри, здорово к нему не липни, до людей доведет — и спасибо. Ты поняла ли меня, молодка? Дай-кось спальню запру. И-и не то умею, дом-то, чай, мой. Пошли-ко, я тебя своим ходом выпущу. Шнеллер, шнеллер! Егора не догонишь — либо волкам, либо немцам на закуску пойдешь!

…Полина бежала, проваливаясь и падая в ночном снегу, леденел на ее щеке прощальный Енькин поцелуй, и она еще не знала о том, что Арсений Егорыч, вернувшись домой, уже развязывает, под нетерпеливое мычание Фильки, тряпку на бутыли с противоядием от страхов подступающей расплаты…

…Полина поднималась с четверенек, придерживая свое, собственное сердце, рвущееся, как истребитель на взлете, и разрывающее тесный Енькин жакет, поднималась и снова падала в невидимые рассветные кусты. Она, конечно, не знала еще, что Арсений Егорыч уже стучит в дверь спальни, чтобы приникнуть к ней, и, проникнув в нее, в последний раз защититься от тоски войны, дверь ходит ходуном, Енька кочергою крутит поленья в бушующей печи, хотя нет там никакого белого полушубка, а Филька уже вынимает из переборки соглядатай-сучок…

Полина купалась в снегу, вместе со льдистым воздухом глотала капли крови с разбитого невесть обо что лица, капли эти были еще солонее, еще жгучее, еще прохладнее, чем брызги янтарного моря, и Полина наверняка еще не знала, что следом за нею по снежной целине неведомо куда мчится избитый отцом, хрипящий, пьяный Филька, разогреваемый собственной болью и яростью погони, а в опустелых Выселках Енька, сложив крестом руки на груди, говорит Арсению Егорычу:

— Бей, батюшко, бей, все одно с тобой смерть…

26

Подполковник Красной Армии Егор Арсеньевич Ергунев, временно оставшийся без подчиненных, осторожно, но быстро продвигался замерзшим руслом речки Ольхуши, имея целью до наступления дня достичь известного ему старохвойного лесного массива, откуда заброшенная тропа должна была вывести его к развалинам барской усадьбы в Небылицах. Да, в Небылицах, а не в Наволоке, как он сказал домашним.

В течение тех месяцев, что он действовал здесь, Егору не раз во имя прояснения обстановки приходилось вспоминать милые и немилые далекие подробности, но в последние полтора дня он, наоборот, не позволял себе сколько-нибудь размягчаться и отвлекаться на сантименты, хотя они и прорывались к душе его на каждом шагу.

Поздно ночью, когда он вышел из лесу и поверху ползком приблизился к краю обрыва над Выселками и залег, наблюдая, в снегу, его вдруг обуяло теплейшее видение детства: мать в темном теплом платке, одну руку она прячет за спиною, другой протягивает ему ломоть ноздреватого круглого хлеба, показывает на масложомный станок, вокруг которого священнодействует с инструментом Осип Липкин, только что впервые запустивший мельницу, но Егор упирается, и тогда мать, улыбаясь, одной рукой подтаскивает его к станку, где что-то вкусно почавкивает и сипит, и по блестящей стенке сползает удручающая Осипа золотая струйка, мать отламывает у Егора кусок хлеба, подбирает на хлеб эту струйку, а это оказывается только что отжатое льняное масло, теплое, тающее на хлебе, Егор сам уже ждет, когда набежит на хлеб капля за каплей необычайное лакомство, и Осип перестает бренчать ключами, и, когда хлеб кончается, мать опускает из-за спины руку, и в ней снова кусок кисловатого хлеба — лучший гостинец его детства…

И Егор, лежа с пистолетом под березой, стиснул саднящий висок, потому что, может быть, тогда и закончилось его недолгое детство, потому что станок по требованию отца отрегулировали, как положено, и матери скоро не стало. Так подполковнику Ергуневу всю жизнь и снится ее рука с куском хлеба в ласковой каемочке льна…

Сейчас, петляя по льду по прогалинам, где меньше снега, вглядываясь из-за кустов в очертания следующего мыска, Егор усилием мускулов, двигающих порванную осколком кожу над виском, изгоняет из памяти поднимающиеся одно за другим воспоминания об ольхушинских заводях с тяжелыми голубыми стрекозами, гнущими стволы водяной травы, с круглоротыми ельцами, выходящими к галечным и песчаным перекатам, с веселыми ельцами, которые клюют, пожалуй, на все на свете: и на дождевых червей, и на хлебные катыши, и на подкорышей, и на серых мелких кузнечиков… Удить ельцов в течении надо внахлыст или в проводку, не дай бог, если зеваешь с подсечкой, тогда уж проще для нервов брязгать воду прутиком, просто так… Язей в Ольхуше меньше, чем ельцов, удить их надо много терпения, но дядя Антон утверждал, что, судя по всему, есть для этого один отличный способ — ловить их на вареное мясо ольхушинских бурых раков. Жаль, не удалось этого проверить, да и с дядей Антоном повидаться помешала испанская война…

Испанская война, финская война, японская война, та мировая война, эта мировая война… в народе, кажется, уже и календарь привыкли вести по войнам. Это понятнее, чем от рождения Христа… И у меня уже было три войны, за каждую — по ордену и, можно считать, по шпале… И ничего другого у меня нет и, очевидно, никогда не будет… только курсы, училища, академии и война, поскольку охотники до русской земли переведутся еще не скоро. Но ведь Ольхуша-то будет течь, всегда будет. И лес будет расти, растет же, так и удивляет подлеском. Вот еще бы сыночка на земле оставить, ядреного, лесного, вроде дяди Авдея… Эх, погиб старый бобыль, пал смертью храбрых…

Довольно, подполковник Ергунев! Вы оказались в тылу неприятеля, и поэтому с вас не снята ответственность за разведку в зоне третьей ударной армии, а на днях вы обязаны будете сместиться юго-западнее, в зону четвертой ударной.

А мы что делаем?

Вы знакомы с местностью, подполковник Ергунев, и вы командир, а все личные элементы должны быть исключены. Вы собираетесь на авантюру, не имея для задуманной операции хотя бы минимальной группы прикрытия!

Дядя Авдей вчера тоже не имел никакой группы прикрытия, он наткнулся на немцев, он мог бы уйти, но он начал сражение, оповестил группу и отвел на себя взвод автоматчиков. Каково-то ему было с одним пистолетом?

А каково будет мне? А я и не должен ни с кем связываться. Я должен пройти незаметно и связаться только с Шубиным, с партизаном Шубиным, бывшим заведующим военным отделом…

На осколок Егор нарвался, когда, не выдержав, привстал, услыша тишину на другой стороне леса.

Авдей Ергунев увел за собой один взвод, но три других взвода привел к лагерю тоже местный житель. Шел он под прикрытием автоматчиков, но Егор отлично запомнил и узнал его костлявое лицо, только выстрелить по нему прицельно немцы так и не дали, огнем настолько прижали к земле, что, лишь оградившись разрывами гранат, удалось отойти.

Три взвода при всех пулеметах вел местный житель по летней тропе через Цыганское болото, да, собственно, иного пути он и не знал, потому что только этот путь показал ему когда-то давно сам Авдей. По одной стежке сюда они пришли, но, поклялся себе подполковник, уйдут разными.

Охранение вчера несколько рано открыло огонь, не удалось обойти немцев, да это, пожалуй, было бы и не под силу. Полевые жандармы развернулись в цепи, прямо от поясного ремня извергая потоки пуль из коротких черных автоматических машинок МП-38-40, фонтанчики гильз плясали перед их животами, подсумки у них не пустели, и тогда Егор приказал как можно медленнее и тише отступать к устью двух речушек у Ситенской вырубки и беречь гранаты для подрыва за собой переправы. Выходить там из болота было опасно, так как с восточного берега близко подходила дорога, но там был самый тонкий, сильно заснеженный лед и самый глухой лес за порубкой. Этим маршрутом с трудом воспользовался даже Авдей, когда на прошлой неделе в благословенную метель выводил пленного лейтенанта Райнера с документами через линию фронта. Мужики всей округи опасались этого Чертового кубла, и колхоз имени Шубина потому и отдал этот лес на порубку ситенским жителям, что они одни могли работать там, где даже зимою болото дышало газовыми пузырями через тонкий лед.

На самой переправе немцы накрыли группу минометами Стокс-Брандта, подвезенными по дороге, но эти же минометы сделали и доброе дело, размолотив переправу. На болоте перед переправой остались двое убитых бойцов и прикрывавший отход лейтенант Бондаренко. Бондаренко заслужил эту честь: он забыл убрать выложенное на снег для выморозки паразитов обмундирование, и рыскавшая над вершинами деревьев авиетка опознала месторасположение группы.

В лице дяди Авдея был потерян связной с партизанским отрядом Шубина, и потому Егору в глухом лесу за порубкой ничего не осталось, как разделить измученный отряд на две достаточно боеспособные единицы, чтобы они могли просочиться на юго-запад, поручить командование одной из них политруку, поставить задачу, назначить пароли, время и места встреч. Все это не заняло у него и минуты, тем более что второй группой в единственном числе был он сам. Он не знал, как объяснить людям свое решение. Возбуждение боя уже спадало в них, они лежали вокруг молча, безразличные, как забытые при трелевке обрезки стволов, но он не мог позволить им быть безразличными.

— Ребята, — сказал он, — нас осталось слишком мало. Вопрос нашей жизни и вопрос следующей задачи — в соединении с отрядом Шубина. Рация в болоте, в деревнях появляться нельзя, и лучше всех эти места знаю я. Вот мой ТТ, здесь еще пять патронов. Кто думает, что я дезертир, стреляйте. На́! — Егор ткнул пистолет ближайшему бойцу и стал лицом к ели.

Он стоял долго.

Слышно стало, как сзади поднимаются один за другим из снега бойцы, потом кто-то выругался, и тогда политрук тронул Егора за плечо:

— Возьми пистолет, командир. Будем считать, что подлецов в группе по-прежнему нет.

— Тогда так: семь километров, да, еще семь километров без передышки. Это будет значить, что мы гарантированно оторвались от немцев. Иванцов, за мной! Остальные — цепочкой, дистанция двадцать шагов, замыкающие — двое вместе.

Старой ситенской трелевочной тропой, по которой, бывало, ситенские мужики вывозили по одному хлысту на лошади, где он когда-то охотился с дядьями, Егор дремучим ельником вывел группу за пределы сельсовета, отдал карту политруку и сказал на прощанье:

— Теперь идите этим лесом и только на запад. Этот лес идет до Западной Двины. Послезавтра вечером я буду ждать вас на восьмом километре лужицкой дороги в трехстах метрах на запад, здесь. Пароль: три сорочьих очереди. Отзыв: две. Ждите меня два дня. Если там не будет меня, будет Шубин. Все.

Политрук обнял его и сказал:

— Командир, дом родной — время не родное.

— А я не о родных. Я не знаю, дошел ли до Шубина Авдей. Я смогу узнать это или на Выселках, или у Шубина.

— Ты не властен так рисковать… возьми хоть гранаты.

— Давай одну. Спасибо.

— Все будет как надо.

— Береги людей, комиссар, их у тебя всего восемь…

Позднее он укорял себя за выходку с пистолетом, все-таки это была истерия, но очень уж устали люди, и нужно было их поднять и заставить поверить в правильность его действий.