Почта с восточного побережья

— Дорога-то… длинна была?

— Да как сказать? Пожалуй, вертлява. Профиль такой, сильно пересеченная местность…

Егор снял шапку, медленно, словно то был монашеский клобук, и Арсений Егорыч увидел сбоку коротко-стриженой головы сына запекшуюся длинную ссадину, тем более заметную, что снизу прихлынула к ней седина.

— И пнистая дорога-то?

— Ну! — тихо засмеялся Егор. — Да это пустяки.

Он переложил из кармана полушубка в брюки пистолет, выложил на лавку фонарик, зеленую, как тыквочка, гранату, скинул полушубок. Под полушубком он был как есть красный командир с портупеей под широкий поясной ремень, в шерстяной теплой гимнастерке, и все три его ордена полыхали, как огненные раны, поперек груди, и все три шпалы ровно лежали поперек петлиц.

— Не боишься… в этаком виде разгуливать?

— Земля-то наша, тятя. Кому другому бы на ней бояться. Кобура вот пустеет — жалко!

Сын аккуратно складывал амуницию на привалок, стягивал с себя фланелевую нижнюю рубашку с разводьями пота на спине и под мышками, и, глядя на его поковерканное шрамами запаленное тело, Арсений Егорыч понял, что с Егоркиным приходом проклятая трещина порушенного мира подползла под самые стены усадьбы…

— Ты надолго ли, Егор?

— Какая в наше время у солдата побывка! — отвечал Егор, привычно наполняя глиняный рукомойник.

— Так ведь ты, гли-ко, не солдат. Генерал, скажу… без армии только. Настрадался небось?

— Народ, тятя, больше настрадался. Мыла у тебя не найдется? Или как, золой?

Енька бросилась было к банной полице, но Арсений Егорыч придержал ее за локоть, покряхтывая, забрался на лавку, долго шелестел на полице бумагой, передал, наконец, Еньке береженые полкуска хозяйственного мыла.

— Ты уж очень роскошно, — заметил Егор, — поэкономней надо.

— И-и, мылься! Свой, поди. Гостинцев, бывало, сколько присылал!

— Да, ты уж извини, тятя. В данный момент с гостинцами туго.

— А и ладно. Что ни то образуется, — ответил Арсений Егорыч, поглаживая по голове Фильку, который замер истуканом с той поры, как зажгли лампу, и все глядел на старшего брата завороженными глазами. — Енюшка, ты помоги-ка Егорке, чай, две руки у тебя!

— Нет, Ксения Андреевна, сам я…

Полина не утерпела, высунулась в горницу, когда Егор, умытый и затянутый в ремни, разглядывал в зеркале, подсвечивая себе семилинейкой, ссадину над виском. Он обернулся на скрип, вытянул вперед руку с лампой, и Полина прислонилась к стене, занялась краской.

Егор, все так же не опуская лампы, подошел к ней ближе, посмотрел, поставил лампу на угол печи, представился.

Пожав ему руку, Полина даже за щеки взялась, до того припекло.

— Ну-ну, — сказал Егор. — Тятя, я валенки посушу. Дай во что переобуться.

Арсений Егорыч мелким бесом взвился в спальню, щипком согнал с места Полину.

— Чего здоровье-то не бережешь? Полежала бы… Но! Так накрывайте же на стол. Скатерку, скатерку льняную не забудь, Пелагеюшка! Егор, а Егор! Чарочку с устатку перехватишь? Да самодельна чарочка… Какой ноне продукт? Енька, ты принеси-ка давешнюю кокорку да огурчиков, что под берестой. Туесок-то рядом не тревожь! Ключ? Да какой тебе ключ? А! Погоди, сам открою!..

Так близ полночи собрались они за не таким уж и скудным столом. Арсений Егорыч устроился под образами, усадил по одну сторону женщин, по другую — сыновей и собственноручно нацедил каждому бражки. Егор отпил ее малую толику, а остальное, несмотря на отцово предупреждение, передоверил Филиппу, чему тот, конечно, был несказанно обрадован да еще, пользуясь семейным торжеством, и у баб добавки выцыганил. Видя такое дело, Арсений Егорыч бутыль повязал и возле себя в угол поставил.

Егору, по всей видимости, было не до застолья. Выхлебал он полчугунка щей из серого крошева, драчену под огурчики умял, даже небось и не заметил, что огурчики-то клинской хрупчатой породы, засолены в самое новолунье, потом за кокорку принялся.

— Эко ты, — заметил Арсений Егорыч, — ровно с молотьбы вернулся!

— Точно так оно и есть, — ответил, не разгибаясь, Егор, — молочка бы!..

— Слыхали мы твою молотьбу, знатно цепы стучат, на всю округу… А корову-то, Марту, запускаем уже, двойню понесла!

— Ну! Война войной, а продуктивность продуктивностью?

— Что ни то пофартило! Бычок из себя невидный был, однако добро сучковат оказался. Принеси, Енюшка, черный горшочек, что в углу. Тама вечернее-то? Ау, теперь отела ждем, каково выйдет. Так вот все хлопоты и идут, разогнуться некогда, Егорка. Пей, пей молоко-то, до сретенья еще подоится… Это уж к слову так, что запускаем… Ты подложи-ка ему малинки сушеной, Енюшка, ситцевая торбочка в среднем ящике лежит.

Егор управился с молоком, отодвинул от себя посуду, крошки со скатерти в ладонь смел, с ладони в рот кинул, и посуду после него бабам мыть не надо было — так она по-солдатски аккуратно, до глянца, обработана оказалась.

— Благодарю! — сказал Егор. — Курить я так и не приучился, тятя. Так что приступим сразу к делу.

— Какое там дело! Не куришь, спиртного не приемлешь. А по женской то ись линии как? Слыхано было, женился вроде?

— Было, тятя.

— Ну и чего же?

— Да так… Меня в командировку послали…

— Долго была эта командировка?

— Три года.

— Эва, чего уши насторожили? Стол не убран стоит! Дело вам до всего!.. Три года, Егорушка, это же цельная война… Орденов-то там нахватал?

— И там тоже.

— Н-да… Аттестат твой крепкое нам был подспорье. Только уж, бог дал, бог взял, с августа по нему, конешно дело, уж ни копейки. Немец-то, поди, Москву взял?

— Москву немец не взял и не возьмет, тятя. Ты найди-ка кусок ветошки, еще пакли клочок помягче, без ости, да и лучинку отщипни. Или веретенцо. Как, Ксения Андреевна?

В наступившем молчании едва уловимо пропульсировала за лесом короткая автоматная очередь.

— Видишь, напоминают, — усмехнулся Егор, — пора и мне пушку в порядок приводить. Так дайте, Ксения Андреевна, мне какой-нибудь тряпочки потоньше, посуше.

Он вытащил из гнезда кобуры протирку, вынул из кармана свой офицерский пистолетик, стал разбирать его на углу стола, на принесенном Енькой обрывке ситцевой, может быть еще материной, дореволюционной, кофтенки.

Арсений Егорыч придвинулся к сыну вместе с лампой.

— Далече палят-то? — спросил он, оглядываясь на женщин.

— У Ситенской вырубки.

— Верст пять будет, — понизил голос Арсений Егорыч. — А как же мы-то?

— Правды хочешь, тятя? — спросил Егор, снимая с пистолета затвор и проглядывая на свет лампы ствол. — Найди пакли-то, подзакоптился… Немцы будут здесь завтра.

— То ись как это?

— А так. Воюют они неплохо и по всем правилам. Ночью по неведомым лесам очертя голову они не полезут. Сегодня они уже и в Небылицах, и на Фалевских хуторах, и на Ситенской вырубке побывали. Сейчас кофе пьют, боеспособность восстанавливают, ну а с рассветом эту дорогу проверят. Да и пора им, сам подумай, на Выселки заглянуть. От Наволока вон одни головешки, а тут вермахтом и не пахло. Несправедливо. «Физелер-Шторх» пролетал вчера?

— Чиво такое?

— Ну, самолетик такой?

— Наведывалси…

— Ну вот… Слушай, нет ли у тебя ружейной смазки или машинного масла, надо бы тэтэшечку протереть, а?

Егор вылущил из обоймы два сиротливых, как цыплята, желтых патрончика, ветошкой по ним поерзал, на свет пощурился, поразглядывал, как уездный ювелир, бывало, попавшую под руку стекляшку, еще потер, покатал задумчиво по ладони.

— Ну и антиллерия у тя, генерал, — вздохнул Арсений Егорыч, слыша, как холодно потеют в валенках ноги, — у Авдея и то поболе было.

— Было… И у меня еще три обоймы есть… Так как насчет масла?

— Откуда тут быть энтому маслу? Графскую пищаль, как сосцы раздойной корове, сметаной мажу.

— А канистра-то в притворе, батюшко? — напомнила от печи Енька.

— Цыть! Чего ж ты молчишь, лихоимка! Запамятовал совсем! Филька! Ты где? Филька! Дрыхнешь? Точно. Я те подрыхну! Вставай, вставай, я те говорю! На мельницу сходи. На мельницу, за посудиной. Я вот те! За кандейкой, говорю! Ну, которую пушкари за коня оставили. Свели коня-то у меня, Егорушка, и пса верного пристрелили, да уж…

— Слышал, — неопределенно ответил Егор.

Филька вылупился на разобранный пистолет, замычал, закрутил головой, замахал ручищами.

— Что ты, Филипп! Спокойнее. Ну, спокойнее. Ничего не пойму.

— Чай, из такого же Фокса, друга его, уложили… Вот он и сдурел от пистоля… Дак, говоришь, правильно немцы воюют?

— Кое-что у них есть… Лес прочесывают развернутым строем, глубину строя выдерживают, как на параде. Офицер скомандует: «Форвертс!» — идут, молчит — стоят. Пулеметов, как и положено, — по одному на взвод. Ну и расстреливают тоже аккуратно. Слышал про Осипа Липкина?

— Как же не слышал! Я же вчерась Авдею два мешка хлеба отвалил.

— Да? Он сюда заходил? Когда?

— Вот те и когда! Ополдень заходил, револьвер, говорю, казал… Война, конечно, но мастеровых-то на́что бить?

— Ну, они же под новый порядок людей причесывают. А кто под гребенку не подходит — к стенке пули…

— А за тобой шли?

— И за мной тоже. Собак у них вчера не оказалось да лыжников, а то еще хуже было бы, — ответил Егор и покосился на всхлипнувшую Полину. — Что, мачеха, плачешь? Скоро мы их еще злее воевать научим… Только нашу злость им не превзойти, нет, духу не хватит. А пуля — это плохо, тятя.

Егор стал собирать пистолет. Детали крутились у него в горстях, и пистолет собирался быстро, будто сам собой, словно Егор его не собирал, а, как снежок, лепил. Последней появилась из нагрудного кармана обойма, нырнула в рукоять с тихим стуком, будто кто ложкой по зубам провел. Егор осмотрел две других, присвистнул:

— Задача такова: машинка пусть при мне посохнет, согреется, а то вся запотела… — Он обнажил светлые наручные часы, постучал, померил пальцем по циферблату. — В нашем распоряжении пять часов. Вы, Ксения Андреевна, прокалите мне, пожалуйста, на угольках, на чистой сковороде, пясточку соли покрупнее, чтобы керосин обезводить. Да, и налейте полчашки керосину. Невероятно, но факт: на рабочем оружии есть ржавчина, которую требуется убрать. Второе: найдите, пожалуйста, мне рубаху попроще и попросторнее и какие-нибудь посконные, брюки. Ясно? Ты, тятя, одевайся, пойдешь с Филиппом на мельницу за канистрой. Кстати, я там наследил немного… будет к лучшему, если вы мои следы затопчете… Немецкая жандармерия в следах разбирается. Вот. Ну, а я вас прикрою. Попутно рекогносцировку проведем. Фонарик, тятя, ты возьмешь, но светить будешь только внутри мельницы, при закрытых дверях. Вот, попробуй, сюда — горит, сюда — выключено.

24

Арсений Егорыч горестно обиделся на Егора за то, что заставил он отца среди ночи выбираться за ограду, карабкаться к мельнице, а сам в укрытии остался. Прикрыл — по воинскому уставу.

Взбираясь по глубокому Егоркину следу, угнетенно чувствовал себя Арсений Егорыч.

После первых радостных объятий, когда калитку заперли как следует, начало входить в душу его раздражающее беспокойство, тоска неминучая, оттого что сын, провонявший потом и порохом, воровски прибрел среди ночи, воевода без войска, и, вместо того чтобы просить у отца совести и защиты, взялся командовать, туды ни то сюды. Командир без полка! Досталось ему, видать, сегодня, коли на ходу сном его морит. Сколько верст по снегу просигал? Жалко все ж таки, родное семя… пал бы в лесу, и про могилку его никто бы не рассказал… Родное, конечно, семя, да уж отвеянное, в стороне прорастает. Ино б дело — усадьбу ему по смерти передать, чтобы в распыл не пошла… А на что ему усадьба? Да с такой войною он и пары годков не протянет, хо-хо, того гляди, отец сына переживет… Эва как! А Пелагея затяжелела, могу, значит, ударять еще… да… вот о чем надо думать! Вота где последний завет, вот где последний шанец! Вот уж где божий перст просветил! Только бы, господи прости, не загостился Егорка, под огонь не подвел… ни себя ведь, ни его не спасу… ушел бы! Герману родного сына не подаришь. Ушел бы за-ради бога! Неужли я-то не вывернусь?

С замком возиться пришлось долго, и каждый поскрип ключа раздавался так резко и далеко, что даже ворон взметнулся откуда-то снизу на березовый сук, с полотняным хрустом сложил там крылья и каркнул затем недовольно. Арсений Егорыч ткнул Фильку в грудь и прислушался, но в безлунном небе и на засыпанной снегами земле стояла тишайшая тишь.

Филька от отцовского толчка покачнулся, видать, Егорово да бабье доброхотство не пошло ему впрок. Может, еще где в суматохе снова к бутыли приложился? Арсений Егорыч принюхался к Фильке, ничего оглушающего не уловил, но остался при том мнении, что Филька захмеление свое пополнил. Душа Арсения Егорыча облилась горечью и желчью, но дознание пришлось отложить до более способного времени, так как не дремал за Цыганским болотом исправный автоматчик и более злободневные проблемы теребили ум.

Арсений Егорыч со злостью крутанул ключ, дужка замка распалась, и он втолкнул в притвор впереди себя Фильку, вошел следом, закрыл дверь и после недолгой возни заскорузлыми пальцами включил фонарик.

Внутри было холодно и сухо, пахло крысиным пометом, керосином и прелой полынью. Выдохся в ергуневской мельнице сложный живородный аромат свеженамолоченного зерна, теплой ржаной мучицы, намекающего на веселье ячменя и кисловатой овсяной дерти. Дух тут был как в старом склепе, откуда покойника вынесли и где владетелями стали пауки и серые крысы.

Вся нижняя половина притвора, где, бывало, перед зевом самотаски суетились с мешками мужики, была плотно заставлена разобранными частями зерноочистителей, сменными плоскими ситами для отделения отрубей, деталями шерстечесального и масложомного агрегатов. Какое богатство пребывало втуне! Арсений Егорыч даже в темноте зажмурился и постоял с закрытыми глазами. Потом нашарил фонариком зеленую канистру, показал ее Фильке, заставил поднести к двери, а сам поднялся по беззвучным ступеням наверх, к приемному ковшу.

Здесь все всплошную, поблескивая, словно барская сортовая мука, покрывал тонкий нежный иней, и Арсений Егорыч попробовал его с пальца на язык, шевельнул зерновой потрясок и немного испугался, когда руку с фонариком заметно потянуло к магнитам-уловителям.

Он посветил вдоль потряска, заглянул в жерло жерновов. Почти несношенная поверхность камня мигнула ему в ответ мелкими мерцающими зазубринками, и он, опускаясь, с одобрением и лаской погладил кованые обручи на жернове-бегуне — добротную работу Осипа Липкина. Осипова рачительная душа уже беседовала с седобородыми праотцами, а дело рук его, хотя и неподвижно, но внушительно, существовало в сей бренной юдоли, и Арсений Егорыч перекрестился на жернова, вспомнив про Осипа.

«Господи, господи, как же я без него-то мельницу запущу?»

Арсений Егорыч вздохнул, покосился на обильно умащенный тавотом регулятор, из-за которого ему когда-то придавило левую руку, скользнул взглядом по длинному, увешанному сосульками, уходящему в темноту горизонтальному валу, но до конца в том направлении, в колодец шлюза, где покоилось водяное колесо, досматривать не стал, будто навстречу ему мог выглянуть оттуда утопленник Ёкиш.

«Надо бы поведать о нем Егору, пока бабы не вытрепали. Для тебя, мол, для красных, берег, да вот грех вышел… Ничего, до лета бы дожить, кто ни то за харчи да за чисто серебро найдется Осипа заменить. Подпол в спальне вскрою, хозяйство оживлю… Деньги в любом деле пуще свежей крови».

Филька похрапывал на корточках у двери, мельница молчала, только хрустнули под валенком ссохшиеся крысиные палочки. Перво-наперво вымести это дело надо будет.

…Крыс одно время на Выселках развелось превеликое количество, будто пузырь какой лопнул, причем тогда уже, когда мельницу Арсений Егорыч закрыл и дорогу к ней засеял. Плодовитые крысиные выводки усадьбу наверняка бы на труху пустили и его бы со свету свели, если бы не Авдей. Приманки на них брат раскидывал, ловушки ставил, ядами травил, ружьем отпугивал — мало помогло, Крысы людей бояться разучились, кошку загрызли, скот тревожить начали, яйца куриные воровать. Собаку — и ту покусали. Тогда Арсений Егорыч по совету знахаря Лягкова стал подворье, как при чуме, болотным корнем на углах обкуривать да охапками бузины обкладывать. От усадьбы отлегло, так ведь и наружу носа не высунуть. Снова Авдей вступился, привез из района сроком до зимы длинноволосую собачонку, обрубок на коротких ножках, по имени Фокс. Плату за этого Фокса пришлось отдать немалую, поскольку хозяином ей был купцов Ражевых сторож Иван Копытов, по прозвищу Иван Хранитель, а цену за свои услуги Иван назначал сам. Однако и собачка себя окупила, крыс давила хлеще, чем хороший кот мышей, и настолько Арсению Егорычу запомнилась, что он, заведя себе снова беспомесного волкодава, назвал его Фоксом.

Крысиная напасть Арсения Егорыча тем напугала, что никак он не мог уразуметь, почему столько их вдруг расплодилось, когда мукомольство и всякий иной хлебный промысел, пропитание то есть, на Выселках иссякли. Серые хвосты до того ему в ту пору домерещились, что он и на людей нет-нет да и заглядывался, не змеится ли за кем по следу чешуйчатая плеть… рассудком, одним словом, едва не тронулся…

— Тьфу, — сказал мельнице Арсений Егорыч, — а все-таки наша взяла. И от хвостатых один мусор остался, и от Шишибаровых — голая пустынь, а мы, бог не выдаст, ищо поздравствуем… Вставай, Филька!

Филька спал, притулившись к стене, и Арсений Егорыч не отказал себе в небольшом нравоучении: стукнул Фильку валенком в бок да ослепил фонариком.

— Ты что жа отца родного так караулишь? Ты что жа это, а? Ну-кось бери кандейку, ну-кось, ну-кось! Взял? Успокойся, Филюшка, не серчай, и то правда, спать тянет, как-никак кромешная ночь кругом…

25

Полина в ту ночь засыпала, просыпалась одна в безлюдной постели, неясно было, чего больше накапливалось — сна или бессонницы, тихо, но непрерывно горела за дверью дорогая керосиновая лампа, Арсений Егорыч разговаривал там с Енькой и сыновьями, и позвякивало, вернее сказать — шелестело там оружие, которое чистил Егор.