Гремящий дым

— Но я не прочь воскресить в памяти содержание этого мифа, если он, как вы говорите, объясняет происхождение какого-то названия. Тем более что за вами сегодня осталась еще одна легенда. Как вы на это смотрите?

Сказано это было со столь обезоруживающей веселостью, что мы только переглянулись с Василием Петровичем и согласно наклонили головы.

— Вот и прекрасно! — продолжал Андрей Петрович. — Попросим моего брата рассказать об этом. Его хлебом не корми, только дай поговорить о всяких там легендах и сказаниях.

— Но я, право, не знаю, о каком городе пойдет речь, поэтому, быть может, лучше, если вы… — смущенно пробормотал старик.

— Напротив, — возразил я, — так будет даже интереснее, неожиданнее, что ли.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился Василий Петрович. — Рассказывать с самого начала?

— Непременно с самого начала, это очень важно, — подтвердил я.

— Извольте, я начну, а вы продолжите.

— Оставляю за собой право прервать вас в нужном месте, — предупредил я. Василий Петрович кивнул головой и приступил к повествованию.

…Давным-давно, в незапамятные времена, в Орхомене, что находился в средней части Греции, царствовал сын бога ветра Эола Афамант. Первая его жена, богиня облаков Нефела, подарила ему двух детей — сына Фрикса и дочь Геллу. Потом он женился вторично на дочери Кадма — Ино.

Афамант души не чаял в своих детях, а Ино возненавидела их всем сердцем. Днем и ночью ее ум был занят единственной мыслью, как бы погубить ненавистных ей детей. В конце концов она составила план и тут же принялась за его осуществление. С помощью подарков ей удалось подговорить всех женщин Орхомена иссушить семена, приготовленные для посева. И когда настала пора снимать урожай, жители Орхомена не увидели на своих полях не только ни одного колоса, но даже чахлых всходов.

Страшная опасность голода надвинулась на царство Афаманта. Обеспокоенный царь снарядил посольство к оракулу Аполлону в Дельфах, чтобы узнать, в чем причина бесплодия земли Орхомена.

Хитрая, жестокая Ино предвидела это и подкупила послов, повелев им привезти из Дельф следующий ответ оракула:

— Боги вернут плодородие твоим полям и нивам, если ты принесешь им в жертву своего сына Фрикса.

Опечалился Афамант, сердце его разрывалось от горя, но ради благополучия народа он решил исполнить повеление богов и принести им в жертву любимого сына.

Ино ликовала в душе: задуманный ею злодейский план был близок к осуществлению.

И вот приготовления к жертвоприношению закончены. Юный Фрикс подведен к жрецу, в руках которого сверкает жертвенный нож. Со слезами бросается Гелла к брату, чтобы в последний раз обнять его. Афамант тяжко вздыхает, по лицу его тоже струятся слезы. Сейчас произойдет непоправимое — нож жреца вонзится в сердце его юного сына. Но что это? Не сон ли он видит? С неба спускается золотой овен[1], Фрикс и Гелла усаживаются на его шелковистую спину, и животное с драгоценной ношей взвивается вверх. Изумленная толпа безмолвно взирает на это чудо.

Быстро несется златорунный овен и вскоре исчезает в безоблачном небе. Он летит на север, потом поворачивает на восток. Далеко внизу мелькают сады, леса, нивы, вздымаются горы, между которыми змеятся ленты рек.

Испуганные Фрикс и Гелла, судорожно уцепившись за руно, смотрят вниз, и уже нет ни гор, ни полей, ни лесов, а одно бескрайнее море простирается во все стороны. Ужас охватывает Геллу, кружится у нее голова, бессильно разжимает она руки и падает в морскую пучину, прежде чем Фрикс успевает подхватить ее. Бережно принимая в свои объятия, смыкаются на ней вечно шумящие морские волны.

А златорунный овен, почувствовав, что ноша стала легче, еще быстрее несется над морем. Уже впереди в дымке виднеются очертания громадных гор. Туда, к этим горам, держит путь спаситель Фрикса. Вот море остается позади, овен замедляет свой полет и опускается на берегу реки, в цветущей долине. Это Колхида, омываемая водами реки Фасиса[2]. Здесь правит царь Эет, сын бога Гелиоса[3]. Он радушно принимает Фрикса. Пораженный рассказом о чудесном спасении юноши, Эет приносит в жертву царю богов Зевсу овна, а его золотое руно велит повесить на дереве в священной роще бога войны Ареса. Отныне никто не посмеет к нему прикоснуться, ибо сторожить золотое руно будет огнедышащий дракон, не знающий сна ни днем, ни ночью.

Слух о том, что Фрикс благополучно достиг Колхиды и что золотое руно как святыня охраняется страшным драконом, донесся до берегов Греции. Знали родичи царя Афаманта, что благополучие всего их рода зависит от того, будет ли кто-либо из них обладателем золотого руна. Так предсказал оракул. И все помыслы их были направлены на то, чтобы любым способом завладеть этим руном…

— Стоп! — остановил я рассказчика. — Мне думается, нет никакой надобности столь же подробно рассказывать всю дальнейшую историю: это отнимет много времени, но не прибавит ничего существенного. Но чтобы не обрывать легенду на полуслове, я с вашего разрешения, Василий Петрович, очень коротко изложу дальнейшее ее содержание. Не возражаете?

— Конечно, он согласен, — поспешил заявить Андрей Петрович. — И я тоже. Продолжайте, пожалуйста.

— Да, да, продолжайте, — подтвердил его брат.

— Так на чем мы остановились? — я сделал минутную паузу, собираясь с мыслями. — Ах, да… Итак, кому-то из рода Афаманта предстояло похитить золотое руно у царя Эета из священной рощи. Боги предназначили совершить этот героический подвиг внуку брата Афаманта — Ясону. Когда Ясон достиг возмужания, он решил вернуть себе власть над городом Иолком, отнятую у его отца коварным Пелием. Ясон потребовал от Пелия, чтобы тот возвратил ему, как законному наследнику, царство. Пелий дал согласие, но поставил условие. Он заявил, что вернет царство только после того, как Ясон привезет золотое руно. Давая такое обещание, Пелий полагал, что немногим рискует, ведь гибель дерзкого юноши неминуема.

Но Ясон был полон сил и уверенности в успехе задуманного дела. Он кликнул клич по всей Греции, приглашая прославленных ее героев принять участие в походе за золотым руном к берегам Колхиды. Многие откликнулись на его зов и прибыли в Иолк. К тому времени был выстроен корабль «Арго», названный так по имени его строителя.

После жертвоприношений богам и прощального пиршества аргонавты пустились в путь. Много опасностей и невзгод пришлось им перенести на всем протяжении этого долгого плавания, всего не перечесть. Но, хранимые покровительствующими им богами, они наконец благополучно прибыли в царство Эета на берега Фасиса. Здесь с помощью младшей дочери царя волшебницы Медеи, которая горячо полюбила юного героя, Ясону удалось похитить золотое руно и вернуться на родину.

Вот, собственно, и весь миф об аргонавтах. Но для нас представляет интерес только первая его часть, где говорится о золотом руне, как таковом. И вот почему.

Царство мифического царя Эета в Колхиде находилось, как предполагают, там, где ныне стоит город Кутаиси. Этот город известен давно, и у древних писателей он упоминается под различными наименованиями, например, такими, как Кита, Китаис, Котезион, Котиейон, Кутатисий, Котаис и т. д. И самое любопытное заключается в том, что все эти названия в известной степени созвучны с греческим словом «куйтос», то есть кожа, шкура. Естественно, напрашивается предположение, что в названии города следует искать связь с древнегреческим мифом о золотом руне, потому что золотое руно овна — это в просторечии шкура барана.

Вы скажете, догадка? Согласен. Несомненно, только догадка. Но пока за неимением ничего более определенного приходится довольствоваться этой догадкой…

— Да-а-а, — протянул Андрей Петрович, — нелегкое это дело — расшифровка географических названий, оказывается. Но чертовски интересное! Очень интересное! Знаете что? Расскажите еще что-нибудь в этом роде, я начинаю входить во вкус все больше и больше!

— Нет, на сегодня хватит, — решительно сказал я. — Уже поздно, первый час ночи, пора спать. К тому же гроза кончается. А завтра, если хотите, мы вернемся к этой теме.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Теплые воды

Но разговор наш возобновился лишь через день, потому что Василий Петрович уехал утром следующего дня по делам в Ялту и возвратился домой лишь поздним вечером. Прощаясь, он просил в его отсутствие не затевать беседы.

Я заверил его, что он может не беспокоиться, а Андрей Петрович со своей стороны обещал не задавать мне ни единого вопроса в отсутствие брата не только о географических названиях, но и вообще по географии, истории, филологии, языкознанию и т. д.

Мы мирно провели с Андреем Петровичем весь день на море, обсуждая проблемы рыболовства, а вечером коротали время за шахматной доской.

Следующее утро застало всех нас троих на берегу моря. Расположившись в тени большой скалы, мы лениво обменивались впечатлениями о погоде, о море, о наших соседях по пляжу, число которых увеличивалось буквально с каждым мгновением.

Вдруг Андрей Петрович вскочил и замахал руками, кого-то приветствуя и приглашая.

К нам направился высокий худой мужчина в очках. Он был в плавках и купальной шапочке. Его белое тело резко выделялось на фоне загорелых фигур, усеивавших пляж.

— Приветствую вас, Сергей Михайлович, на берегу Черного моря, — пожимая руку бледнотелому незнакомцу, весело сказал Андрей Петрович. И, обращаясь к нам, добавил:

— Прошу любить и жаловать. Мой московский приятель Сергей Михайлович Королев, доцент, кандидат исторических наук, превосходный собеседник, гм… гм…

— Мне кажется, вы сказали более чем достаточно, — остановил его Сергей Михайлович, добродушна улыбаясь. — Давайте знакомиться.

Мы обменялись рукопожатиями. Завязался непринужденный разговор, и вскоре Сергей Михайлович, оказавшийся человеком общительным, чувствовал себя в нашей компании как рыба в воде, да простит мне читатель это избитое сравнение.

Андрей Петрович потащил своего друга купаться. Я последовал за ними. Накупавшись вдоволь, мы растянулись на горячей гальке, и Андрей Петрович со свойственной ему напористостью немедленно затеял разговор на интересующую его тему.

— Мы все в сборе, — заявил он, — и можем продолжить позавчерашнюю нашу беседу…

— Жарко, — проворчал Василий Петрович, подмигнув при этом мне, — настроения нет говорить…

— Э, нет, дорогой брат! — возмутился Андрей Петрович. — Уговор был? Был! Так будьте любезны держать слово!

— Ничего не поделаешь, Василий Петрович, — сказал я, тяжело вздохнув, — придется выполнять обещанное…

— Ах вы лицемеры! — расхохотался Андрей Петрович, немедленно разгадав нашу нехитрую игру. — Небось сами рады-радешеньки поговорить, а туда же… делают вид, что с их стороны это большое одолжение…

Я и Василий Петрович в свою очередь засмеялись, а Сергей Михайлович недоуменно поднял брови:

— Может быть, вы меня посвятите?..

— Разумеется, посвятим, — подхватил неугомонный Андрей Петрович, — и, сверх того, попросим принять самое деятельное участие в нашей беседе, которая, думаю, будет для вас небезынтересной.

— О чем же у нас сегодня пойдет речь? — в раздумье спросил я. — Вы имеете в виду что-нибудь определенное?

— Еще бы! К вашему сведению, я не сидел сложа руки и приготовил кое-какие вопросы, — не без самодовольства ответил Андрей Петрович. — И вот вам первый из них: Тбилиси!

— Ого! — не удержался я от восклицания. — Должен признать, что у вас неплохой вкус к названиям, Андрей Петрович.

— В каком смысле?

— Названия все выбираете такие, о которых есть что рассказать. В тот раз Одесса, нынче Тбилиси.

— Пустое! Чистая случайность! — махнул рукой Андрей Петрович с равнодушным видом, стараясь не показать, что польщен моим замечанием. — Однако не будем тратить драгоценного времени…

— Не будем, — согласился я. — Василий Петрович, вам что-нибудь известно о происхождении названия города Тбилиси?

— Очень немногое. Не припомню сейчас, где читал, но там было сказано примерно следующее: «тбили» или «тпили» — по-грузински означает «теплый», и Тбилиси переводится как «место теплых вод»…

— Серные источники подразумеваются, видимо? — перебил его брат.

— Да, по всей вероятности, — подтвердил Василий Петрович. — У грузин есть легенда, которая связывает возникновение города и его названия с этими теплыми источниками, но я, к сожалению, не смогу ее воспроизвести… — он смущенно хмыкнул, — запамятовал…

— Это дело поправимое, — пришел я на выручку, — я ее помню во всех подробностях…

— Послушаем, — потирая руки от удовольствия, сказал Андрей Петрович. — Обожаю всяческие легенды!

— Недаром говорится, что от ненависти до любви один шаг, — усмехнулся я. — Позавчера вы придерживались совершенно иного мнения о легендах и сказаниях…

— Кто прошлое помянет, тому глаз вон, — беспечно отозвался Андрей Петрович.

— Ваша правда, — согласился я. — Ну так слушайте, о чем гласит предание. Попробую воспроизвести его как можно более обстоятельно.

…Близился полдень. Густая листва деревьев почти не пропускала жгучих солнечных лучей, и все же воздух в глубине леса, напоенный испарениями земли и растительности, был зноен и душен.

Птицы лениво перепархивали с ветки на ветку, стрекотали цикады, под ногами лошадей потрескивал бурелом.

Шумная кавалькада медленно пробиралась сквозь лесную чащу, нагруженная охотничьими трофеями. К седлам всадников были приторочены пестрые связки фазанов и другой дичи. Слуги, следующие в арьергарде, везли трех косуль и двух кабанов, подвешенных за ноги к толстым жердям. Рядом бежали собаки, высунув длинные розовые языки и искоса поглядывая на лакомую добычу.

Всадники оживленно переговаривались, вспоминая охотничью потеху — каждую меткую стрелу, удачный удар ножом, и неустанно восхваляли твердую руку и зоркий глаз царя.

Сам царь Вахтанг Горгосал не принимал участия в веселом разговоре. Отпустив поводья, он со снисходительной улыбкой прислушивался к болтовне спутников, небрежно перебирая гриву своего скакуна пальцами, унизанными перстнями.

На левом плече у него сидел нахохлившись любимый сокол, готовый в любое мгновение устремиться в погоню за добычей. Всякий раз, как раздавался взрыв хохота, которым сопровождалась очередная шутка веселых охотников, сокол недовольно поводил головой, как бы осуждая беспечность и легкомыслие этих странных существ.

Вдруг впереди, где-то высоко в листве, раздалось тяжелое хлопанье крыльев. Крупный фазан, вспугнутый шумом, поднялся в воздух, сверкая ярким оперением.

Царь Вахтанг напрягся, взгляд его сделался сосредоточенным и острым, рука схватилась за лук. В тот же миг сокол стрелой взвился в небо и погнался за удаляющейся от лесной чащи птицей.

Царь натянул поводья и привстал на стременах.

— Вперед! — воскликнул он, охваченный охотничьим азартом. — Этот красавец от нас не уйдет!

И, пришпорив коня, Вахтанг поскакал в том направлении, куда устремляли свой полет фазан и преследующий его сокол.

Охотники последовали за своим повелителем, оглашая воздух лихим гиканьем. Земля задрожала, сотрясаемая тяжелым конским топотом. В испуге заметались в вышине птицы; юркнула в дупло белка; попрятались в норки мелкие зверушки; поджав уши, из-под копыт выскочил заяц и пустился наутек под веселое улюлюканье охотников.

Царь Вахтанг, возбужденный преследованием, скакал впереди через редкий кустарник, не спуская глаз с двух удалявшихся птиц.

Расстояние между преследователем и жертвой — соколом и фазаном — заметно сокращалось. Сокол настигал фазана, и тот, чувствуя приближение хищника, заметался из стороны в сторону. Несколькими взмахами крыльев сокол поднялся еще выше в небо и, поравнявшись со своей жертвой, ринулся на нее. Еще мгновение — и обе точки слились в одну и камнем упали вниз.

С гиканьем и победными возгласами кавалькада помчалась к месту падения птиц. Впереди неслись собаки, науськиваемые ловчими.

Охотники рассыпались цепью и обшаривали каждый кустик в поисках упавших птиц. Царь, остановившись под раскидистым деревом, нетерпеливо наблюдал за ними, раздраженно покусывая пышный ус.

Но вот с левой стороны донесся звонкий собачий лай и торжествующие крики людей. Глаза царя радостно сверкнули, и он властным движением руки, державшей поводья, послал своего скакуна вперед. Несколько минут спустя конь вынес седока на поляну, где столпилась группа всадников.

Один из них, спешившись около небольшого водоема и засучив рукава куладжи[4], сосредоточенно рассматривал фазана, распластавшегося неподвижно на дне источника. Тут же рядом покоилось и тело сокола.

— Оба мертвы, — подняв голову, сообщил он. — Сейчас я их достану. — Он погрузил правую руку в воду, но тотчас же выдернул ее обратно.

— Вода горячая! — в крайнем изумлении воскликнул молодой охотник. — Чудо! Вода горячая, — в суеверном страхе повторил он.

Окружающие разом заговорили, выражая недоверие к словам товарища. Двое или трое из них соскочили с лошадей и опустили пальцы в воду. На их лицах отразилось удивление, смешанное с суеверным страхом.

— Он прав! В самом деле! Вода и правда горячая! — перебивая друг друга, закричали они, невольно пятясь от таинственного источника.

— Чего вы страшитесь? — презрительно бросил царь Вахтанг. — Неужели среди вас не найдется ни одного, кто решился бы вытащить из воды мертвых птиц? В таком случае я сам… — и он сделал движение, намереваясь спрыгнуть на землю.

— Нет, царь! — вскричал тот самый молодой охотник, что первый обнаружил чудесные свойства водоема. — Прости минутное малодушие и дозволь сделать мне самому то, что следовало сделать с самого начала, — достать птиц!

Царь милостиво улыбнулся и кивнул головой в знак согласия.

Ободренный этим знаком, юноша стремительно бросился к источнику и, погрузив в него обнаженную руку, вытащил сначала фазана, а потом и сокола. Держа обеих птиц за ноги, он вернулся к царскому скакуну и протянул их Вахтангу со словами:

— Это твой трофей, доблестный царь, что прикажешь с ним делать?

— Сокола пусть закопают в землю рядом с источником. — Вахтанг вздохнул с сожалением. — Он был мне верным помощником и мог бы еще не раз послужить, если бы не увлекся так… А фазана возьми себе. Отвезешь домой, пусть мать сварит его или поджарит…