Гремящий дым

— Каково! — расхохотался Андрей Петрович. — Арбитр-то наш оказался докой по части географических имен! Сдаюсь, сдаюсь! Против двух знатоков выступать не осмелюсь.

— Но я надеюсь, Василий Петрович, мы еще вернемся к этой теме, — сказал я. — У вас, вероятно, в запасе есть какие-нибудь интересные истории о крымских названиях?

— С большой охотой, когда угодно, — ответил старик. — Кое-что найдется.

— Только, чур, не сейчас, — заявил безапелляционно Андрей Петрович. — Предлагаю перенести разговор на вечер. Прежде не мешает отдохнуть, чтобы вести беседу на свежую голову.

Если бы я не боялся показаться назойливым, то охотно продолжил бы беседу — так мне не терпелось услышать что-либо новое, что можно было бы включить в свою книгу. Но, не желая быть невежливым, я поддержал предложение Андрея Петровича, и мы разошлись по своим комнатам.

Понт Эвксинский

Предсказание Василия Петровича сбылось: к вечеру ветер усилился, небо заволокло свинцовыми тучами, хлынул ливень. Море грохотало, сверкали молнии, раскаты грома то сливались с ревом волн, то чередовались с ним.

Сокрушаясь, что не можем расположиться в излюбленном месте в саду, под навесом из виноградных лоз, мы устроились на застекленной террасе.

— Бр-р — повел я плечами, — не завидую тем, кто сейчас в открытом море. На суше и то неуютно себя чувствуешь, а там…

— Что и говорить, — согласился Василий Петрович, — в такой шторм морякам нелегко приходится, но…

— Но, — подхватил его брат, — для тех, кто навсегда связал свою жизнь с морем, никакие бури не страшны. Привычка и опыт!

— Да и оснащены теперь корабли так, что могут успешно противостоять самому жестокому шторму, — добавил Василий Петрович.

— А каково было древним грекам, представляете? — воскликнул я. — Ну, тем самым, которые гибли на своем утлом суденышке и кричали «ялос!». Наверное, они попали в такую же бурю, какая сейчас бушует за окнами.

— Беднягам пришлось туго, — сочувственно вздохнул Андрей Петрович. — И в конечном счете они поплатились жизнью, попав в такую передрягу.

— Недаром греки, когда они впервые проникли за Босфор, назвали море Понт Аксинский, то есть негостеприимное море, — задумчиво произнес Василий Петрович.

— Вы полагаете, что бурливость моря послужила поводом для такого наименования? — спросил я.

— Такая точка зрения бытует в известных мне литературных источниках, — развел руками старик. — А у вас есть иное мнение?

— Несомненно, — живо ответил я. — Впрочем, это не столько мое мнение, сколько некоторых исследователей, к голосу которых я присоединяюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Не бури и штормы, которые приходилось испытывать древним во время их плаваний по нашему Черному морю, побудили их назвать его негостеприимным. Отнюдь не это. Причина совершенно в другом.

— В чем же? — с внезапно проснувшимся интересом спросил Андрей Петрович, откладывая в сторону «Курортную газету», которую он бегло просматривал.

— Она очень проста. И состоит она в том, что для древних греков негостеприимным было не само море, а его берега. А еще точнее, не берега, а жители, их населявшие…

Андрей Петрович недоуменно пожал плечами, брат его не пошевельнулся, весь обратившись в слух.

— Да, да, именно жители, — продолжал я. — Они, мягко выражаясь, не очень любезно встречали чужеземцев, вступая с ними в сражения, убивая пришельцев, а взятых в плен приносили в жертву своим богам, чтобы умилостивить их.

Вот почему древние греки назвали море негостеприимным, а вовсе не из-за его бурливости. И добавлю к этому, что в те времена создавались легенды примерно такого содержания: «Тот считался погибшим, кто осмелился проникнуть в этот страшный бассейн, ибо за ним живут люди на вечнозеленых равнинах, где все сверкает золотом, серебром и драгоценными каменьями, а само море заколдовано и губит всех без исключения чужестранцев, которые пытаются туда проникнуть, чтобы они не смогли завладеть этой страной и поведать миру о богатствах Тавриды».

— Все это в высшей степени занятно — и легенда, и ваши рассуждения, — заметил Андрей Петрович. — Но пока я не вижу, чтобы ваши доводы были более убедительны, чем те, против которых вы выступаете. Хоть убейте, не вижу.

— Минуточку терпения, Андрей Петрович, минуточку терпения, и я постараюсь разрешить ваши сомнения.

— Что ж, послушаем, — с явным сомнением произнес Андрей Петрович, удобнее располагаясь в кресле и закидывая ногу на ногу.

— Я уже привык к лихим наскокам моего брата, — извиняющимся тоном сказал Василий Петрович, — и не принимаю их близко к сердцу. И вам советую отнестись к ним точно так же.

— Что вы, что вы! Напротив. Мне всегда импонировали агрессивные собеседники, именно такие, как ваш брат… Итак, я повторяю, что море древние греки назвали негостеприимным не из-за его бурливости. Иначе как вы объясните то обстоятельство, что позднее те же греки переименовали море, дав ему противоположное по смыслу название — Понт Эвксинский, то есть море гостеприимное? Неужели оно с тех пор изменилось, стало более спокойным? Неужели его поверхность более не возмущали никакие бури и штормы? Согласитесь, что дело не в этом. Море оставалось столь же бурным в определенные времена года, каким оно было и прежде, каким оно бывает и в наши дни.

Как бы в подтверждение моих слов терраса осветилась вспышкой молнии и почти одновременно грянул громовой раскат невероятной силы.

— И тем не менее из негостеприимного оно превратилось в гостеприимное, — продолжал я после минутной паузы. — А почему? Да потому, что греки со временем укрепились на берегах моря, создали там свои колонии — словом, обжились на новых местах.

— Резонно! — в восхищении вскричал Андрей Петрович. — Что на это скажет мой брат? Послушаем, а? — И он заговорщически подмигнул мне.

— Право, не знаю, что вам на это ответить, — тихо сказал Василий Петрович. — Спорить с вами было бы бессмысленно, так как все, что вы сказали, очень логично и убедительно. Но… я остаюсь при своем мнении. Давайте проследим, какие изменения претерпевало название моря в различные времена…

— Не знаю, для чего вам это понадобилось, — перебил я его, — но извольте, пожалуйста… Одно время оно именовалось Судгейским или Сурожским по имени богатейшего города Судгеи, располагавшегося там, где стоит нынешний Судак; известно оно было и как Русское море; упоминалось под именем Хазарского; итальянцы, которые обзавелись в Крыму торговыми факториями, называли его Mare magnum — Большим морем. Дали они ему такое имя, очевидно, потому, что оно представлялось им значительно большим, нежели Пропонтида, нынешнее Мраморное море…

— А турки, — подхватил Василий Петрович, — назвали море Фанар Кара-денгиз — Злое Черное море. И тут мы волей-неволей вынуждены вернуться к тому, с чего я начал, а именно к бурному характеру его, которому море и обязано, уверен, своим названием. Нет, нет, не прерывайте меня, — продолжал старый экскурсовод, заметив мой протестующий жест. — Мне хочется рассказать вам одну из многочисленных легенд, бытовавших у турок и крымских татар в свое время. Я ее услышал много лет назад от одного местного старожила…

— Опять легенда, — страдальчески простонал Андрей Петрович. — Спаси нас бог и помилуй! Мне кажется, на сегодня достаточно и одной. — Он с надеждой посмотрел на меня, видимо рассчитывая, что я его поддержу, но, тут же вспомнив, какую заинтересованность я выказал ко всяким преданиям и сказаниям в разговоре за обедом, махнул рукой и с обреченным видом уселся поглубже в кресле.

— Продолжайте, пожалуйста, Василий Петрович, — рассмеялся я. — Ваш брат с не меньшим интересом, чем я, выслушает эту историю. Я вижу, что он не на шутку заинтересовался нашим спором и только делает вид, будто ему скучно.

— Если говорить правду, то вы правы, — в свою очередь рассмеялся Андрей Петрович.

— Этот поэтический вымысел, содержание которого я попытаюсь коротко изложить, — начал Василий Петрович, — как нельзя лучше объясняет, мне кажется, природу названия, данного турками морю. Вот он.

…Пророк Аали, зять Магомета, обладал тем самым мечом дуль-факар, который был ниспослан Магомету аллахом. С помощью этого меча Магомет мог одерживать победы не только над людьми, но и над злыми джиннами. Оружие бога — дуль-факар обладал чудесным свойством выполнять волю своего владельца, поражая врагов на любом расстоянии. Посланный хозяином, он летел с быстротой молнии, так что глаз человеческий не в состоянии был проследить его полета.

Аали неусыпно хранил драгоценный дар Магомета, пока не пришла пора ему расстаться с земной жизнью. Задумался он тогда, как быть с дуль-факаром, кому он достанется после его смерти. Долго размышлял Аали и в конце концов решил, что ни его сыновья, ни вообще никто из людей не должен владеть этим чудесным мечом. Утвердившись в этой мысли, старик приказал позвать сыновей и сказал им:

— Дети мои, возьмите этот меч, назначение которого вам неизвестно, садитесь на корабль и плывите до самой середины моря. Когда вы достигнете середины моря, бросьте меч в волны, и он опустится на самое дно и будет там покоиться вечно.

Повинуясь приказанию умирающего отца, сыновья взяли меч и пустились в дальний путь. Достигнув берега моря, они стали совещаться, как им поступить. Один сказал, что безрассудно топить меч, который, наверное, представляет большую драгоценность, другие согласились с ним: зачем лишаться столь необыкновенного меча, если можно закопать его до времени в определенном, известном только им одним месте, а отцу сказать, что повеление его исполнено в точности.

Так и было сделано. Но когда они возвратились и предстали перед отцом, тот в ярости поднялся с постели (гнев придал ему силы) и, обличив их в непослушании, воскликнул, потрясая руками: «Я не умру до тех пор, пока дуль-факар не окажется на дне моря. И помните, что никакие ваши ухищрения не помогут. Аллах просветлил мой взор, и от него ничего не скроется!»

Посрамленные сыновья, удостоверившись в невозможности сохранить для себя таинственный меч, вынуждены были снова отправиться в дорогу. Дуль-факар был извлечен из тайника, куда был ими запрятан, и доставлен на середину моря. Воля отца — пророка Аали — была ими исполнена: чудесный меч с легким всплеском опустился в морскую глубь. И с этого мгновения тихие дотоле воды моря закипели, заволновались, тщетно силясь выбросить из недр своих страшное оружие…

— Фу, чепуха какая! — с неподдельным возмущением воскликнул Андрей Петрович. — И вы с серьезным видом можете выслушивать подобные бредни? — Этот вопрос адресовался, конечно, мне.

Я улыбнулся и хотел было ответить, но Василий Петрович предупредил меня.

— Разве я не сказал в самом начале, что это чистейший вымысел? Само собой разумеется, я рассказал легенду не для того, чтобы сразить вас неопровержимым доводом. Но пойми же наконец, что даже сказки порой могут служить подспорьем в исторических изысканиях. В данном случае авторы легенды попытались как-то объяснить бурный характер моря, и сделали они это так, как могли, на уровне своих возможностей, своего развития, своих знаний, наконец. Так что сказка сказкой, а бурливость моря на протяжении веков волновала воображение жителей его берегов. Это для меня совершенно бесспорно.

— И вы полагаете, что в эпитете «черное» люди отразили эту бурливость? — спросил я. — Боюсь, что не смогу с вами согласиться. Турки назвали море Фанар Кара-денгиз — Злое Черное море, и первое слово до некоторой степени соответствует его особенностям, но черное… Мне думается, причина возникновения этого наименования кроется в другом.

— Еще какая-нибудь легенда? — с наигранным испугом спросил Андрей Петрович.

— На этот раз нет, — рассмеялся я. — Не легенды, а некоторые факты и соображения, с помощью которых можно, мне кажется, сделать кое-какие выводы.

— Что ж, послушаем, — сказал Андрей Петрович и принял свою излюбленную позу, закинув ногу на ногу.

— Заслуживает внимания следующая догадка. Название Черное море произошло оттого, что будто бы татары, долгое время господствовавшие в Крыму, имели обыкновение все темноватые цвета называть черными.

Но есть и другое предположение: моряки, плывшие от Эгейского моря через проливы Дарданеллы и Босфор к берегам Тавриды и Колхиды, находили, точнее, усматривали большой контраст между светлыми, лазурными красками вод Греческого архипелага и более темными оттенками поверхности моря, именуемого ныне Черным. Я склонен согласиться с последним предположением; оно мне кажется наиболее правдоподобным.

— Вам кажется? — иронически повторил Андрей Петрович. — Только кажется? А ведь говорят, что в споре рождается истина… Где же ваша истина, я вас спрашиваю? Один говорит одно, другой совершенно иное утверждает. А кто из вас прав? Кому из вас прикажете верить? Вам или брату?

— Нет, вы только послушайте его, Василий Петрович! — не на шутку возмутился я. — Подавай ему истину в получасовой беседе! Как будто это так просто. Можно подумать, что в его математике все проблемы решаются в два счета. Истина! Мы ее ищем, милейший Андрей Петрович, понимаете? Ищем! И со временем найдем! А пока довольствуемся тем, что удается обнаружить в книгах, преданиях, архивных материалах. Сравниваем, сопоставляем и… спорим. И право, я не знаю занятия, более интересного и увлекательного!

— Ищущие да обрящут! — заключил шутливо Андрей Петрович. — Преклоняюсь перед всеми и всяческими исследователями. И умолкаю. И готов слушать сегодня легенды сверх программы.

Мы все рассмеялись. Я подошел к двери террасы и чуть приотворил ее. Вместе с влажным воздухом на террасу ворвался шум непогоды: грозные удары волн, свист ветра в листве деревьев, шелест дождевых струй, отдаленные раскаты грома — гроза уходила на юг, в море.

Аргонавты и Одиссей.

Кутаиси и Одесса

— Льет как из ведра, и никаких проблесков, никаких намеков на прекращение грозы. — Прикрыв плотно дверь, я возвратился к своему месту.

— Ну и пусть себе льет, — беззаботно откликнулся Андрей Петрович. — Люблю в такую погоду сидеть дома и под барабанную дробь дождевых капель читать, размышлять, разговаривать и… слушать занимательные и поучительные истории, в том числе легенды.

— Иронизируете? — усмехнулся я.

— Ничуть, — самым серьезным тоном заявил Андрей Петрович. — Не такой уж я безнадежный скептик и рационалист, как вам могло показаться по моему поведению сегодня. Просто у меня такая манера. Ничего не могу поделать со своим характером. Нет, в самом деле я не шучу, когда прошу вас рассказать еще что-нибудь о ваших географических названиях: оказывается, это чертовски увлекательная штука.

— Что я слышу? — изумился Василий Петрович. — Поразительная метаморфоза! Мой брат обращен в нашу веру! Чудеса, да и только!

— Ну что ж, я польщен этим, — сказал я. — Но о чем же нам рассказать Андрею Петровичу? Может быть, вы сами подскажете? — обратился я к нему.

Ответ не замедлил последовать.

— Нет ничего легче. Вот вам тема: Одесса. Не знаю почему, но в моем представлении название этого города всегда ассоциируется с именем небезызвестного Одиссея.

Андрей Петрович смущенно улыбнулся и продолжал:

— Помнится, в юности я читал гомеровскую «Одиссею», и некоторые строки этой поэмы сохранились в моей памяти. Ну например, вот эти, которыми она, кажется, и начинается.

И он продекламировал:

«Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

— Все перепутал, — расхохотался Василий Петрович. — Это же не «Одиссея», а «Илиада».

— Возможно, — нисколько не смутившись, сказал Андрей Петрович. — Во всяком случае если стихи я и перепутал, то довольно хорошо запомнил, как Одиссей обманул циклопа Полифема и выжег ему единственный глаз, чтобы спастись от неминуемой гибели, как благополучно миновал остров Сирен, томился в плену у Цирцеи и нимфы Калипсо и после долгих лет отсутствия возвратился наконец на родной остров Итаку к своей верной жене Пенелопе.

— Э, любезный друг, — не скрывая удивления, заметил я. — У вас неплохая память, вы сами прекрасно все знаете. Да и не имеет смысла тратить время на более обстоятельный рассказ о странствиях Одиссея, потому что, как бы тщательно мы ни вникали в подробности, связи его имени с нашей Одессой нам не найти.

— Жаль, — разочарованно протянул Андрей Петрович. — А я как-то даже привык к этой мысли. И мне очень нравилось такое объяснение.

— Что поделаешь. Приходится вас огорчить, — с улыбкой ответил я.

— Не беда, попробую пережить, — беспечно рассмеялся Андрей Петрович. — Однако я требую компенсации. С легендой или без легенды, как угодно, но вы должны объяснить, откуда появилось название Одесса.

— В той мере, насколько это возможно, постараюсь удовлетворить ваше любопытство, если только… — я вопросительно взглянул на Василия Петровича, — если только ваш брат, давнишний черноморский житель, не пожелает сам взять слово.

— Нет! Нет! — замахал тот руками. — Мои знания об Одессе очень скудны, и я с величайшей охотой выступлю на этот раз в роли слушателя, а не рассказчика. Продолжайте, прошу вас.

— Что ж, будь по-вашему, — согласился я. — Итак, повторяю, что Одиссей здесь ни при чем. С названием Одесса не следует связывать никаких преданий, мифов, легенд, и поэтому мой короткий рассказ будет несколько суховат. Проделаем небольшой исторический экскурс.

Если бы вы могли заглянуть сейчас в «Перипл Понта Эвксинского», составленного Аррианом в 137 году нашей эры, то обнаружили бы там упоминание, что место, занимаемое нынешней Одессой, было известно и заселено еще в те далекие времена, с которых начинается счет новому летосчислению. Затем в III и IV веках гавань была разрушена варварами, и проходит большой период, прежде чем снова можно встретить в исторических источниках упоминание об этом участке Черноморского побережья.

В XIV столетии польские хронисты упоминают селение Качибей, или Коцюбиево. Косвенные сведения свидетельствуют о том, что Качибей в XV веке находился под покровительством Литвы, а впоследствии подвергся разрушению войсками турецкого султана Мухаммеда II. Еще позднее Качибей был восстановлен и стал известен под именем Хаджибея. По Ясскому миру в 1792 году Хаджибей переходит к России, а в начале 1795 года наименование Хаджибей навсегда исчезает из обихода, уступая место новому названию — Одесса.

— Все это великолепно, что вы рассказали! — нетерпеливо воскликнул Андрей Петрович. — Но откуда это название взялось? Не придумали же его!

— Вот именно придумали! Точнее, пожалуй, не выразишься.

— Но кто? Как? И почему Одесса? Ведь должно же быть какое-то объяснение?

— Разумеется, оно существует. Утверждают, что город своим названием обязан Российской императорской академии наук, которая предложила это наименование в память древнего эллинского селения Одессоса, или Одиссоса, располагавшегося некогда в пятидесяти с лишним километрах от нынешнего города к северу, на левом берегу Тилигульского лимана.

— А почему древнее селение называлось Одессос? — продолжал атаковать меня вопросами Андрей Петрович. — Может быть, все-таки Одиссей?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил я. — Но с Одиссеем его связывать нет никаких оснований, по моему мнению. Для этого нет даже косвенных причин, сколько бы вы ни искали… А вот название другого города, который, правда, не лежит на берегу Черного моря, но находится сравнительно неподалеку от него, по предположению некоторых исследователей, имеет прямое отношение к другому общеизвестному древнегреческому мифу — об аргонавтах. Вы его, конечно, знаете?

— Город или миф? — лукаво спросил Андрей Петрович.

— Само собой разумеется, не город, а миф, потому что вам вряд ли известно, какой город я подразумеваю, — ответил я.

— Как вам сказать, — замялся Андрей Петрович. — Я помню миф очень смутно, в самых общих чертах. У Джека Лондона, по-моему, есть песенка в одном из рассказов. Погодите… Как это в ней говорится?.. Ага… вспомнил:

Как аргонавты в старину, Покинули мы дом, И вот плывем тум-тум-тум-тум За золотым руном…

— Действительно, в самых общих чертах, — иронически заметил Василий Петрович.