История фашизма в Западной Европе

Большую роль в перестройке промышленности стали играть государственные и полугосударственные концерны. Полугосударственные организации создавались выпуском гарантированных государством акций, половина которых принадлежала государству, а другая — частным пайщикам, в роли которых выступали крупнейшие тресты. Эти организации, получая постоянные субсидии из казны, быстро крепли, расширяли сферу своей деятельности и превращались в монополистов в своей отрасли.

Важнейшим военно-автаркическим комплексом был Институт промышленной реконструкции — ИРИ, государственный финансовый орган, созданный в годы экономического кризиса. После начала автаркической кампании на него была возложена реорганизация металлургической и машиностроительной промышленности путем финансирования предприятий этой отрасли. Контроль ИРИ простирался на весьма широкие сферы промышленного и финансового капитала. Он оказывал влияние на деятельность таких банков, как Коммерческий, Кредитный и Римский, финансировал металлургическую и судостроительную промышленность, участвовал в производстве синтетического каучука и целлюлозы, руководил транспортными компаниями и постройкой сети гостиниц. Наряду с ИРИ и его филиалами начали возникать другие государственные и полугосударственные объединения — к началу войны их насчитывалось около 30.

Практические результаты усилий фашистского правительства по увеличению добычи и производства стратегического сырья оказались весьма незначительными. Разработка залежей медных руд, создание ряда новых отраслей промышленности и производство заменителей требовали колоссальных материальных затрат. Горючее, вырабатывавшееся на итальянских нефтеперегонных заводах, обходилось в 4—5 раз дороже импортного бензина, искусственный хлопок стоил минимум втрое больше натурального, а синтетический каучук — более чем в 4 раза. Примерно такое же положение наблюдалось и в металлургической промышленности. Протекционистская политика фашистского правительства приводила к тому, что внутренние цены на уголь в 3 раза, а на сталь в 2 раза превышали их стоимость в Англии, в то время как полуфабрикаты металлургической промышленности стоили в Италии на 50—100% дороже, чем за границей[181].

Конечно, было бы неверным считать влияние автаркической кампании на итальянскую экономику полностью отрицательным. Как отмечали итальянские экономисты — авторы капитального труда, подводящего итоги столетней истории итальянской экономики, «наряду с решающими негативными аспектами она имела и позитивные. Гарантии сбыта в результате военных заказов, усилившийся протекционизм и прямая поддержка государства позволили некоторым отраслям не только сделать шаг вперед, но и обеспечить дальнейшее развитие, особенно после войны»[182]. Это относится в первую очередь к различным отраслям химической промышленности, в частности к производству искусственного волокна и удобрений, получившему значительное развитие.

За годы автаркии изменилась структура промышленного производства: в результате милитаризации экономики значительно вырос удельный вес машиностроительной и металлургической промышленности, сократилась доля текстильной. Благодаря развитию этих отраслей доля промышленного производства в Италии перед войной впервые превысила удельный вес сельского хозяйства в валовом производстве[183].

Однако в целом экономическая политика фашистского правительства не стимулировала развития производства. Темпы промышленного роста Италии в годы автаркии снизились по сравнению с более ранними годами. Валовое производство с 1924 г. до начала второй мировой войны выросло всего на 15%, в то время как за первые 13 лет XX в. оно удвоилось[184]. Как отмечает видный итальянский экономист Р. Ромео, перед войной темпы промышленного развития Италии были ниже, чем средние темпы развития аграрно-индустриальных стран Западной Европы[185].

С точки зрения фашистского правительства, автаркическая кампания не выполнила главной задачи, которая выдвигалась перед ней: обеспечения промышленности в случае войны. В условиях Италии, бедной природными ресурсами, полное самообеспечение сырьем вообще было нереальным. Однако фашисты не смогли использовать в должной мере даже те возможности, которые имелись. Накануне войны Италия продолжала ввозить из-за границы до 80% важнейших видов стратегического сырья.

Одним из следствий автаркии было создание промышленных комплексов с вертикальным строением во всех основных отраслях, что способствовало дальнейшей концентрации производства. Перепись промышленности 1937 г. показала, что на 345 наиболее крупных объединениях, которые составляли 0,2% существовавших в Италии предприятий, было занято 19,9% всех работников промышленности[186]. Председатель правления Коммерческого банка Э. Конти записал осенью 1939 г. в свой дневник: «В наше время, когда каждый день твердят о необходимости приблизиться к народу, создается финансовая олигархия, которая напоминает в области промышленности средневековый феодализм. Бóльшая часть производства контролируется несколькими группами, во главе которых стоит один человек. Аньелли, Чини, Вольпи, Пирелли, Донегани, Фальк и немногие другие буквально господствуют в различных отраслях производства»[187].

Эти слова, принадлежавшие видному финансовому деятелю фашистского периода, показывают, насколько далека была действительность от широковещательных планов корпоративных и автаркических программ, провозглашавших «установление государственного контроля над производством в интересах коллектива».

«Корпоративное государство», которое вначале было насторожено и с опаской встречено некоторыми представителями крупной буржуазии, как оказалось в дальнейшем, вполне устраивало итальянские монополии. В статье «Промышленники и корпорации», опубликованной незадолго до войны, А. Пирелли с удовлетворением подчеркивал, что «государство не захотело ввести в корпоративное законодательство детализированные нормы, стремясь оставить открытыми все возможности и обеспечить высшие интересы нации, не беря на себя непосредственного руководства производством, которое осуществляется инициативой отдельных предпринимателей»[188]. Промышленники видели в корпоративной системе организацию, которая не только оставляла им полную свободу действий, но и открывала новые возможности.

Построение корпоративной системы способствовало дальнейшему сближению крупного капитала с государственной властью. Представители крупного капитала были широко представлены в высших государственных и законодательных органах. В то же время, электропромышленные монополии имели в своих административных советах более 40 сенаторов и депутатов, машиностроительные акционерные общества — более 30, химические — свыше 25, текстильные — свыше 25 и т. д.[189]

«В 1940—1941 годах, — пишут авторы исследования о структуре итальянских монополий, изданного после войны Всеобщей итальянской конфедерацией труда, — связи стали еще более многочисленными и более глубокими. Можно утверждать, что не было сколько-нибудь значительного акционерного общества или группы обществ, которые не имели бы на своем содержании одного или двух представителей политической власти»[190].

Подводя итоги корпоративистской и автаркической политики фашистского режима в предвоенные годы, можно утверждать, что она в значительной мере ограничивалась внешними результатами. Система корпораций и юридическая надстройка в виде Палаты фашизма и корпораций мало что изменили в социальном укладе государства. Более того, участие представителей крупного капитала в корпоративных и автаркических органах давало монополиям возможность еще полнее контролировать экономическую жизнь. Связь между политикой фашистского государства и интересами крупного капитала стала в этот период теснее, чем когда-либо.

Реальным результатом экономической политики фашизма был рост государственно-монополистического капитализма. Огосударствление итальянской промышленности сопровождалось концентрацией производства и укреплением позиций монополистического капитала. Расходы на автаркическую кампанию и другие мероприятия по подготовке к войне поглощали огромные средства, истощали финансы и ухудшали положение трудящихся. Увеличивались налоги, получили распространение различные экстраординарные способы изъятия средств у населения.

Развитие военных отраслей промышленности привело к повышению заработной платы лишь незначительного числа рабочих. В целом же трудящиеся Италии перед войной жили хуже, чем до мирового экономического кризиса. Основная масса крестьянства, включая широкие слои середняков, испытывала на себе усилившийся гнет налоговой политики правительства и системы обязательных поставок. От подготовки к войне особенно сильно страдали те категории населения, которые жили на заработную плату.

Оформление блока фашистских государств и милитаризация нации. Рост сил оппозиции

Одним из важных рубежей в истории итальянского империализма явилась итало-эфиопская война (октябрь 1935 — май 1936 г.). Решение Муссолини бросить Италию, едва оправившуюся от последствий экономического кризиса, в крупную военную авантюру многим современникам казалось неожиданным. На самом деле колониальная экспансия на протяжении многих лет открыто провозглашалась целью фашистского режима. Можно считать установленным, что уже в 1933 г. военная акция против Эфиопии перестала быть политическим замыслом и стала предметом практической подготовки[191]. Дело сводилось главным образом к выбору удобного момента, который дал бы возможность провести эту операцию с минимальными международными осложнениями. Дипломатическая подготовка закончилась в январе 1935 г., когда между Муссолини и премьер-министром Франции П. Лавалем было достигнуто соглашение о том, что Италия отказывается от притязаний на французские владения в Африке, а Франция предоставляет Италии свободу действий в Эфиопии. Военные действия, начатые итальянской стороной 5 октября 1935 г., не принесли боевой славы фашистским генералам. Тем не менее подавляющее преимущество в вооружении и безжалостные методы ведения войны позволили им подавить сопротивление слабо вооруженной и плохо организованной эфиопской армии.

В мае 1936 г. Эфиопия перестала существовать как самостоятельное государство и была объединена вместе с Эритреей и Сомали в колонию — Итальянскую Восточную Африку. Итальянский король добавил к своему званию титул императора Эфиопии. Основание империи было пышно отпраздновано в Риме.

Империалистическая внешняя политика итальянского фашизма толкала его к сближению с гитлеровской Германией, стремившейся перекроить карту Европы. Решающую роль в этом сыграла совместная интервенция двух фашистских государств в Испании. Как только в Испании вспыхнул мятеж против республиканского правительства, Муссолини послал на помощь Франко свои самолеты и корабли. За военной техникой последовали войска: более 50 тыс. так называемых «добровольцев» составили итальянский экспедиционный корпус в Испании[192]. Было очевидно, что Гитлер и Муссолини стремятся использовать войну в Испании для консолидации сил международного фашизма. Однако в битве при Гвадалахаре итальянский фашистский корпус понес серьезное поражение. Хотя итальянские дивизии оставались в Испании до конца гражданской войны, им так и не удалось взять реванш за эту неудачу.

Общность интересов, продемонстрированная в Испании, ускорила оформление союза между фашистскими государствами. В октябре 1936 г. Германия и Италия подписали соглашение об определении сфер влияния в Европе и на Средиземном море. Через год Италия присоединилась к японо-германскому «антикоминтерновскому пакту». Наконец, в мае 1939 г. в Берлине был подписан итало-германский договор о военном союзе — так называемый «Стальной пакт». В соответствии с его условиями, если одна из договаривающихся стран вступала в войну, другая обязана была немедленно выступить и поддержать ее «на суше, на море и в воздухе».

Эфиопская война, интервенция в Испании и крепнувший союз с Германией вдохнули силы в итальянский фашизм. Муссолини усиленно готовил страну к военным авантюрам более широкого масштаба.

После 1936 г. началась усиленная пропаганда «великой миссии Италии в мире», стали проводиться мероприятия с целью превратить итальянцев в военную нацию, готовую выступить по первому приказу дуче. После захвата Эфиопии в речах дуче появился настойчивый лейтмотив «маре нострум». «Если для других, — говорил Муссолини в Милане в ноябре 1936 г., — Средиземное море является дорогой, то для нас это — сама жизнь... и за это море, которое было Римским морем... итальянский народ встанет как один человек, готовый сражаться с решительностью, пример которой трудно найти в истории..:»[193]

Слова Муссолини разъясняли многочисленные фашистские пропагандисты. Один из главных популяризаторов фашистской идеологии, П. Орано, в книге «Муссолини — основатель фашистской империи» писал: ««Поход на Рим» должен иметь естественным продолжением «поход из Рима»... Фашизм нес в себе дыхание колониальной экспансии. Вот почему при первых известиях о движении вперед от старых границ Эритреи и Сомали итальянский народ облегченно вздохнул... Итальянское оружие, закаленное в пламени огня фашистской веры, наконец было пущено в ход...»[194]

Империалистические пропагандисты открыто говорили о намерении итальянского фашизма продолжать экспансию и пытались идеологически обосновать это. Речь шла в первую очередь о возрождении старых националистических мифов. Первое место среди них занимал миф о воссоздании «священной римской империи на указанных судьбой холмах Рима». Это была любимая параллель Муссолини. Фашистская пропаганда спекулировала также на идеях деятелей итальянского Рисорджименто о цивилизаторской миссии Италии в Африке. Однако блеск и величие Древнего Рима гораздо более импонировали замыслам Муссолини и его приближенных. Упоминавшийся выше Орано писал: «Италия Муссолини подобна Риму времен Цезарей и может быть его преемницей в Европе и во всем мире»[195].

Другое направление идеологической кампании касалось роли фашизма в современном мире. Если в начале 30-х годов Муссолини говорил о том, что «фашизм — это не товар для экспорта», то теперь в его высказываниях все чаще стала звучать мысль об «исторической неизбежности» распространения фашизма на весь мир. Очевидная разница в идеологической базе и политической структуре итальянского фашизма, с одной стороны, и германского национал-социализма — с другой, заставляла Муссолини искать возможно более приемлемых для гитлеровского союзника формулировок.

Так, в своей газете «Пополо д'Италиа» он писал: «Каждая нация будет иметь «свой» фашизм, т. е. фашизм, приспособленный к особым условиям определенной нации. Не будет фашизма, который можно экспортировать в готовой форме, но будет комплекс учений, методов и особенно достижений, которые постепенно охватят все государства Европы и явятся новым фактом в истории цивилизации»[196].

Утверждение о «мировой роли» фашизма начало звучать в выступлениях Муссолини все настойчивее. Его примеру следовали идеологи итальянского фашизма и их признанный глава — философ Дж. Джентиле. Осенью 1936 г. он следующим образом обосновывал «историческую миссию» итальянского фашизма: фашизм призван оздоровить больную Европу, «испорченную» демократией, и повести ее на борьбу с «азиатским большевизмом». Это была идеологическая установка, которой следовала вся фашистская пропаганда.

Важнейшую роль в формировании слепой веры масс должен был играть миф о человеке, «ниспосланном Италии провидением». Прославление Муссолини в эти годы достигло апогея. Далеко в прошлое отошли те времена, когда Муссолини был только главой правительства: официально он продолжал возглавлять Совет министров и руководил несколькими министерствами, но для массы граждан он должен был представляться чем-то неизмеримо бóльшим. Сам титул — дуче (военный вождь), заимствованный у Древнего Рима, говорил о той роли, которую предназначал себе Муссолини.

Вера в непогрешимость и всемогущество дуче должна была подкрепляться соответствующими организационными и воспитательными мероприятиями. Главная роль в «дисциплинировании нации» отводилась фашистской партии. А. Стараче, который был ее секретарем с начала 30-х годов, вошел в историю как один из наиболее ревностных сторонников превращения итальянцев в безропотных исполнителей воли Муссолини. Методом дисциплинировании нации он считал запись в фашистскую партию и контролируемые ею организации максимального числа итальянцев. Результатом было резкое увеличение рядов фашистской партии, которая в октябре 1937 г., по официальным данным, насчитывала более 2 млн. членов, а вместе с подчиненными ей организациями (не считая профсоюзных) контролировала более 10 млн. итальянцев[197].

Излюбленными темами фашистской пропаганды стали военная подготовка нации и физическая культура. При этом особое внимание обращалось на подрастающее поколение, из которого должен был формироваться «человек эпохи Муссолини».

Чтобы воспитать идеального солдата для будущей войны, решительного и убежденного, способного действовать, а не рассуждать, недостаточно было усилий школьных педагогов. Существовавшие до этого массовые молодежные и детские организации в 1937 г. были объединены в Итальянскую ликторскую молодежь— ДЖИЛ, организацию военного типа, задачей которой было обучать молодежь «жизни в фашистском коллективе» и осуществить ее военную подготовку. Лозунг ДЖИЛ гласил: «Верить, повиноваться, сражаться».

Шкода и ДЖИЛ формировали молодое поколение. Забота о душах взрослого населения поручалась министерству народной культуры, созданному в 1937 г. Перед ним ставилась задача добиться подчинения целям фашизма всей культурной и интеллектуальной жизни нации. За исключением средней и высшей школы, которая оставалась в компетенции министерства национального образования, все остальные виды культурной деятельности в стране постепенно перешли под контроль нового министерства.

В области культуры и образа жизни мероприятия фашизма носили название «культурной мелиорации»; с особой силой она развернулась в 1938 г. Эта кампания развивалась по многим направлениям, важнейшими из которых были борьба против «иностранного» влияния и «буржуазных привычек». Один из активнейших апологетов мероприятий фашистского режима, Де Стефани, писал в то время: «Многое еще можно сделать в области нематериального импорта: образа мышления и жизни, экзотических привычек, которые мы усваиваем... Фашистский режим должен контролировать не только импорт товаров, но и импорт идей и образа жизни»[198].

Борьба с «иностранными привычками» зачастую принимала смехотворные формы: так, энергичная пропаганда велась против обычая пить чай, и находились писаки, всерьез доказывавшие, что эта привычка «ослабляет нацию». Широкие мероприятия проводились в области литературы. В Италии давно уже были запрещены многие иностранные авторы, которые по различным причинам не нравились фашистским властям. В 1939 г. была создана специальная комиссия, составившая список запрещенных книг. Под запрет попали, в частности, произведения Гоголя, Тургенева, Толстого и других русских классиков, поскольку их имена были связаны с «большевистской Россией».

После начала сближения Италии с Германией в стране стали появляться нововведения, которые были непосредственным заимствованием методов Гитлера. Так, увидев на военных парадах в Германии «прусский шаг», Муссолини предписал ввести его в Италии под названием «римского шага». Захлебываясь от восторга, фашистские газеты описывали эту новую манеру маршировать как «неотвратимый шаг легионов, для которых каждый поход — завоевание».

Гораздо более серьезные последствия вызвало заимствование у гитлеровцев расистской идеологии и антисемитского законодательства. В июле 1938 г. был опубликован манифест, подготовленный группой фашистских «ученых» и официально определявший отношение фашизма к «проблемам расы». Важнейшие положения этого манифеста, состоявшего из 10 пунктов, гласили, что итальянцы «в своем большинстве» относятся к арийской расе и существует «чистая итальянская раса», которую следует всячески оберегать от чужеродных элементов[199]. Через несколько месяцев были приняты первые расистские законы: людям еврейской национальности запрещалось преподавать в школах, а члены академий, институтов, различных научных и культурных организаций лишались своих постов. В ноябре Совет министров Италии, по представлению Большого фашистского совета, одобрил новую серию законов, которые по сути дела исключали евреев из национальной жизни[200]

Если в плане национальной политики итальянский фашизм стремился внушить итальянцам чувство превосходства над другими народами, то в плане социальном предвоенные годы характеризовались возвратом к «антибуржуазной» демагогии. В своих выступлениях Муссолини все чаще упрекал «буржуазию» в непонимании национальных задач. В октябре 1938 г. он «уточнил», что именно он понимает под этим словом. «Буржуазия может быть экономической категорией, — говорил он, — однако это прежде всего моральная категория, это особое настроение, своего рода темперамент, это образ мышления, прямо противоположный фашизму... излишек рационального разума, враждебный первородным, неизменным и глубоким формам человеческого бытия, — таковы основные черты буржуазии...»[201]

Таким образом, слово «буржуазия» для Муссолини не означало определенной социальной категории. Речь шла лишь об «образе мышления», об отсутствии «рационализма», мешавших ему превратить итальянца в «аскетического, сурового и молчаливого бойца». По инициативе секретаря фашистской партии Стараче осенью 1938 г. была организована «антибуржуазная» выставка карикатур. Художникам предлагалось высмеять такие «буржуазные пережитки», как рукопожатие, цилиндр и вечерний туалет, застольные игры, привычку пить чай в пять часов, преклонение перед евреем и т. д.

Путем усиленной идеологической обработки и принудительной организации масс фашистскому режиму удавалось подчинить своему влиянию некоторую часть населения, в первую очередь мелкую буржуазию. Однако важную роль в том, что для постороннего наблюдателя того времени Италия могла показаться готовой по первому зову собраться в «океанскую толпу», чтобы прослушать очередную речь Муссолини, играл широко разветвленный полицейско-репрессивный аппарат.

Тем не менее фашистские апологеты громко кричали о «полной и окончательной» победе фашизма и выражали уверенность в том, что «итальянская нация» сумеет добиться империалистических целей, которые он намечал. В предисловии к «Актам Большого фашистского совета», вышедшим в свет весной 1938 г., Муссолини делил историю итальянского фашизма на три периода: в течение первого периода, по его словам, были «заложены гранитные основания фашистского режима», второй период характеризовался примирением с Ватиканом и фашизацией национальной жизни. «Третий период, — писал Муссолини, — можно назвать триумфальным»[202].

Фашистская пропаганда настойчиво вдалбливала в головы итальянцев, что фашизм полностью восторжествовал, преобразовав само существование нации. Мемуары руководителей итальянской полиции, фашистских иерархов и монархических генералов, опубликованные после войны, рисуют картину, весьма далекую от той, которую пыталась изобразить фашистская пропаганда. Коррупция в государственном и партийном аппарате, грызня и интриги в ближайшем окружении Муссолини, рост оппозиционных настроений — все это находит отражение в воспоминаниях деятелей фашистского режима.

В конце 1938 г. итальянская полиция провела широкое обследование настроений в стране. Его результаты были малоутешительны для фашистского режима. «Общественное мнение, — пишет бывший руководитель политического отдела тайной полиции Г. Лето, — которое часто неосознанно хорошо ощущает приближение великих исторических кризисов, начало выражать неопределенное беспокойство... Несомненно, итальянский народ, после того как прошел период подъема, вызванный завоеванием империи... стал все больше отходить от фашистской идеологии, начал высмеивать ее высших представителей. Вокруг фашистского режима стала образовываться пустота»[203].

Именно в момент мнимого триумфа, в момент, когда, казалось, фашистский режим все держал в своих руках, в итальянском обществе нарастало чувство протеста, которое затем привело к активному движению Сопротивления. Этот процесс явился одним из основных моментов истории итальянского фашизма. Демагогические лозунги «обновления», которые обеспечивали поступательное движение итальянского фашизма в 20-х годах окончательно выродились. Искусственное насаждение невежества, проповедь мистического начала, раздувание культа грубой силы вызывали все больший протест итальянцев.

До сих пор в итальянской исторической литературе мало сказано о борьбе трудящихся против фашизма в предвоенной Италии. Между тем, несмотря на массовый террор, лишивший трудящихся организованной силы и выведший из строя наиболее активную часть противников фашистского режима, они продолжали сопротивление фашистской диктатуре. В предвоенные годы это сопротивление не выливалось в массовые фронтальные действия, для организации которых у антифашистов не было сил. Скорее это было капиллярное распространение антифашистских идей, которые постепенно все глубже проникали в массовую базу фашизма, подтачивали и размывали ее изнутри.

В общих чертах картину этой борьбы отражают документы Особого трибунала, который рассматривал дела наиболее активных антифашистов. Подавляющее большинство людей, осужденных Особым трибуналом, были рабочими, крестьянами и ремесленниками. Как правило, они принадлежали к коммунистической партии. После 1936 г. число дел, подлежащих рассмотрению Особого трибунала, постоянно росло[204]. Документы Особого трибунала за 1937 г. регистрируют новые явления, которые возникли в антифашистском движении, первые шаги на пути создания единого фронта. В октябре 1937 г. состоялся известный процесс над представителями Единого антифашистского фронта, действовавшего в Милане. Его участники проводили активную работу в пользу республиканской Испании и распространяли антифашистскую литературу.

Основная работа Особого трибунала в 1938—1939 гг. по-прежнему заключалась в рассмотрении дел коммунистических организаций. Из судебных отчетов видны два основных направления, по которым развертывалась деятельность коммунистов в тот период. Это — проникновение в фашистские организации с целью использовать легальные возможности для борьбы против фашизма и сбор средств помощи народу Испании.

В актах Особого трибунала за 1938—1939 гг. фигурируют в основном коммунистические группы. То же самое подтверждает и Г. Лето: «После начала войны в Испании деятельность Особого трибунала заметно оживилась. Коммунисты проявляли особую активность: они пытались организовать типографии, выпускали листовки. Почти все жертвы Особого трибунала были, естественно, коммунистами, потому что другие партии не подавали в стране признаков жизни»[205].

Материалы Особого трибунала дают далеко не полную картину антифашистского движения: много дел антифашистов проходило через другие судебные инстанции, фашистский режим часто расправлялся со своими противниками и без посредства судебных органов. Однако эти документы неопровержимо свидетельствуют о том, что коммунисты были в авангарде антифашистской борьбы.

Важную роль в ослаблении фашистского режима сыграло то обстоятельство, что стремление критически переосмыслить происходящее охватывало в первую очередь молодое поколение. Именно в той части населения, на которую фашизм пытался оказать наибольшее идеологическое воздействие, дисциплинировать и превратить в свой резерв, стали раздаваться протесты против навязываемых сверху догматов.

Разочарование в вере, которую стремились им привить, вело к отдалению молодых итальянцев от фашизма. Этот процесс стимулировался нарастающим противоречием между пропагандой фашизма и реальным ходом дел в стране. В 30-х годах во многих городах страны стали появляться новые антифашистские группы. Часто они состояли из представителей интеллигенции и создавались в студенческой среде, но были группы рабочей молодежи, а в областях Эмилия — Романья такие группы возникали среди молодых крестьян. Эти группы становились все более многочисленными.

Стремление к уяснению политических позиций толкало их к сближению с уже существовавшими партийными течениями. Молодых людей мало привлекали призывы к ожиданию и осторожности, раздававшиеся со стороны консервативных оппозиционных деятелей. Наибольший отклик среди молодежи имели призывы к действию и единству, бескомпромиссное осуждение правящего класса, которое они находили в подпольных обращениях коммунистической партии.

Было бы неправильным считать, что все оппозиционные группы, возникшие среди молодежи в 1936—1940 гг., в дальнейшем полностью влились в коммунистическую партию, однако их подавляющее большинство пошло именно по этому пути.

Приход молодого поколения в ряды коммунистической партии позволял ей продолжать трудную борьбу в условиях подполья. Более того, за годы нелегальной деятельности произошли значительные изменения в соотношении сил внутри антифашистского лагеря. В 1926 г. коммунистическая партия была одной из партий меньшинства антифашистского фронта. Накануне войны она объединяла самые активные силы антифашизма и была партией, которая располагала наибольшим числом подпольных организаций внутри страны. Кроме них в ряде городов Северной Италии имелись группы социалистов, а также организации нового антифашистского движения «Справедливость и свобода», возникшего в 1929 г. и пользовавшегося влиянием преимущественно у интеллигенции.

Гражданская война в Испании усилила объединительные тенденции, наметившиеся в среде итальянских антифашистов во второй половине 30-х годов. Все итальянские антифашистские партии и группы восприняли войну в Испании как первую возможность выступить против фашизма с оружием в руках. Уже в августе 1936 г. на Арагонском фронте вступила в бой «4-я итальянская колонна», насчитывавшая более сотни бойцов, а в октябре из итальянских добровольцев-антифашистов был создан батальон имени Гарибальди, преобразованный впоследствии в бригаду. Гарибальдийцы сыграли важную роль в знаменитом сражении под Гвадалахарой, во время которого потерпел поражение итальянский экспедиционный корпус, посланный Муссолини на помощь Франко.

Итальянские антифашисты считали долгом чести доказать, что лучшая часть итальянского народа не причастна к действиям Муссолини. На стороне республиканской Испании плечом к плечу сражались коммунисты и социалисты, члены движения «Справедливость и свобода» и антифашисты, не принадлежавшие к политическим партиям. Наибольший вклад в создание итальянских формирований внесла коммунистическая партия. Из 3354 итальянских добровольцев в Испании почти 2 тыс. человек были коммунистами[206]. Общим лозунгом итальянских добровольцев был призыв «Сегодня — в Испании, завтра — в Италии!»

Вступление Италии в мировую войну. Военные поражения и кризис фашистского режима

Когда 1 сентября 1939 г. Гитлер, напав на Польшу, развязал вторую мировую войну, итальянский Совет министров опубликовал заявление о том, что Италия намерена придерживаться статуса «неучастия». Подобный оборот дел был большой неожиданностью для многих, в том числе и для Гитлера.

Объяснение этому следует искать прежде всего в том, что после многолетних усилий фашистского режима Италия оказалась все же не подготовленной к войне. Вскоре после заключения «Стального пакта» Муссолини послал в Германию генерала Каваллеро, который вручил Гитлеру пространный меморандум. Констатируя, что война между «плутократическими консервативными нациями» и «бедными нациями» неизбежна, Муссолини высказывал мнение, что потребуется не менее трех лет для военной, политической и моральной подготовки к этой войне.

Большое место в меморандуме Муссолини уделил рассуждениям об общей стратегии. Так, он высказывал мнение, что на Западе война будет носить позиционный характер и лишь на Востоке и Юго-Востоке Европы страны «оси» смогут проявить свой динамизм. Он предлагал «для обеспечения стран «оси» сырьем и промышленными поставками» захватить Грецию, Румынию и Турцию. Не предвидел затруднений Муссолини и в расправе над Польшей, «до того как ей будет оказана конкретная помощь»[207].

В Германии, где уже был выработан план действий и велась усиленная подготовка к его осуществлению, туманные рассуждения Муссолини были встречены весьма холодно. Гитлер ничего не ответил Муссолини, и до августа 1939 г. итальянская сторона продолжала считать, что отсрочка войны принята немцами. Лишь после свидания итальянского министра иностранных дел Чиано с Риббентропом, происшедшего 11 августа 1939 г. в Зальцбурге, итальянцам стало ясно, что начало войны — вопрос ближайшего будущего. Весь остаток августа 1939 г. Муссолини переходил от одной крайности к другой. То он заявлял, что Италия должна выступить для достижения своих целей на Балканах, то начинал рассуждать, что страна совершенно не готова к войне и воевать не может.

15 августа Муссолини беседовал с Чиано шесть часов подряд и говорил «с грубой откровенностью». Он сказал, что Италия «не должна следовать за Гитлером с завязанными глазами», в случае если Франция и Англия выступят в защиту Польши. Однако еще есть вероятность, хотя и небольшая, что они воздержатся от вмешательства. В этом случае Италия должна выступить вместе с Германией, потому что она также надеется «получить часть добычи». «Таким образом, — по мнению Муссолини, — надо было найти решение, которое позволило бы: а) если демократии атакуют, «не теряя чести», оторваться от Германии; б) если демократии «проглотят пилюлю», воспользоваться случаем, чтобы раз и навсегда свести счеты с Югославией»[208].

Это был план действий мелкого хищника, который, следуя по стопам более сильного партнера, жадно осматривается вокруг в надежде урвать свою долю. Не испытывая никакой солидарности к своему собрату, он готов при первых признаках серьезной опасности спрятаться в кусты, бросив союзника на произвол судьбы.

25 августа в Рим прибыло послание, в котором Гитлер давал понять, что нападение на Польшу последует в ближайшее время, и просил «понимания с итальянской стороны». Можно было по-всякому толковать эту фразу, и Муссолини решил вступить со своим партнером в торг. Вечером Чиано продиктовал послу в Берлине ответ Муссолини на личное послание Гитлера: «Если Германия атакует Польшу и конфликт будет локализован, Италия окажет Германии любой вид политической и экономической помощи, которую от нее потребуют. Если Германия атакует Польшу и ее союзники контратакуют Германию, я предпочел бы не брать на себя инициативу по развязыванию военных действий... учитывая современное состояние итальянской военной подготовки, о которой неоднократно и своевременно сообщалось вам, фюрер, и Риббентропу.. Однако наше выступление может быть немедленным, если Германия тотчас же предоставит нам военные средства и сырье, необходимые для того, чтобы выдержать удар, который англичане и французы направят преимущественно против нас»[209]. Это было заведомым вымогательством: в составленном вскоре списке значилось 170 млн. т военных материалов, для транспортировки которых понадобилось бы 17 тыс. железнодорожных эшелонов. Даже при желании Германия не способна была выполнить требования итальянцев. В своем ответе от 27 августа Гитлер просил лишь не сообщать о решении Италии соблюдать нейтралитет, продолжать мобилизационные мероприятия, чтобы держать в напряжении Францию и Англию.

Каково же было действительное состояние итальянской военной машины осенью 1939 г.?

После войны в Италии было потрачено море чернил, чтобы доказать слабость вооруженных сил страны. Больше всего усердия проявили представители высших военных кругов, которые помогали Муссолини готовиться к войне и несли вместе с ним ответственность за состояние армии. Эти работы свидетельствуют прежде всего о том, что итальянская армия была совсем не такой, какой ее изображала фашистская пропаганда и какой ее привыкли видеть во время многочисленных военных парадов.

И это происходило в то время, как военный бюджет Италии быстро возрастал. С 1930 по 1937 г. военные ассигнования страны исчислялись примерно в 5 млрд. лир ежегодно, в бюджете 1937/38 г. они поднялись до 6 млрд., а в следующем году достигли 8 млрд. Наконец, в 1939/40 г. на военные цели было затрачено 11 млрд. лир. В конце 1939 г. были опубликованы общие цифры военных расходов: по официальным данным, фашистская Италия затратила на подготовку к войне более 133 млрд. лир[210]. Может быть, этих денег было недостаточно, чтобы подготовить непобедимую армию, но их явно должно было хватить, чтобы армия была в гораздо лучшем состоянии, чем в августе 1939 г.

Приводимые итальянскими генералами цифры рисуют столь мрачную картину[211], что невольно возникает вопрос, каким образом, начав войну в условиях, когда запасов в лучшем случае якобы должно было хватить на шесть месяцев, орудия итальянской армии стреляли, самолеты летали, а солдаты, пусть не так уж хорошо, но все же были одеты и получали пищу на протяжении трех лет войны.

Дело заключается в том, что все статистические выкладки, приводимые итальянскими военными специалистами, основывались на предварительных ориентировочных цифрах, которые были намечены штабами еще до начала войны. В итальянской исторической и военной литературе не было попыток рассчитать действительные нужды вооруженных сил на основе данных военных лет. Сопоставление имевшейся военной техники и военных материалов с предварительными наметками создает заведомо ложную картину. Реальным критерием для такого рода анализа могло бы послужить сравнение итальянской армии с армиями Англии и Франции. Такое сравнение говорит, что каждый из двух основных противников Италии в отдельности по основным показателям вооружения не превосходил того, чем обладала Италия[212].

Таким образом, не только понимание серьезных недостатков в подготовке вооруженных сил удержало Муссолини от выступления в сентябре 1939 г. Он руководствовался при этом и желанием выждать более благоприятный момент, понаблюдать некоторое время со стороны, как пойдут дела у его партнера.

Период «нейтралистских» колебаний Муссолини был кратковременным. Империалистические интересы итальянских правящих кругов настойчиво толкали к участию в войне. Итальянский посол во Франции Р. Гуарилья в канун 1940 г. приехал в Рим. По его словам, он мало виделся с политическими деятелями, зато часто встречался с представителями промышленных кругов. «Может быть, кто-нибудь из них помнит, — пишет он, — как во время встреч в Гранд-Отеле я говорил, что они с бóльшим успехом, чем кто-либо в Италии, способны противостоять стремлению Муссолини участвовать в конфликте. Они держали в руках промышленное производство, которое является основой войны. Муссолини был склонен пренебрегать мнением политических деятелей и военных, считая себя бесконечно выше их, но ему труднее было бы возражать руководителям итальянской промышленности... Однако я с сожалением должен был констатировать, что среди них, так же как среди тех, кто навещал меня в Париже, господствовало восхищение немецкой промышленной мощью, соединенное с убеждением, что возможности промышленности США раздуты американскими газетами»[213]. Осторожный дипломат Гуарилья не пишет прямо, что его собеседники стремились к войне на стороне Германии, однако из его слов это вытекает со всей непреложностью.

Решающее влияние империалистических расчетов на позицию фашистской Италии хорошо понимал Гитлер. Делая общий обзор положения на совещании военных руководителей рейха 23 ноября 1939 г., он говорил: «Италия имеет важные объекты для укрепления своей империи. Фашизм и лично дуче являются главной движущей силой этой идеи. Королевский двор против этого. До тех пор пока дуче будет жить, можно быть уверенным, что Италия ухватится за любую возможность для достижения своих империалистических целей»[214].

Гитлер был убежден, что наиболее широкие перспективы для захватов открывает итальянскому империализму союз с Германией, и не ошибался. В мае 1940 г. Муссолини принимал в своем кабинете крупнейших итальянских промышленников и произнес перед ними речь. Он не только заявил, что Италия в ближайшее время вступит в войну, но и утверждал, что она готова к войне в военном и экономическом отношении. «Никто из присутствовавших в кабинете не осмелился протестовать против последнего утверждения Муссолини в той части, которая его касалась», — записал Гуарилья в своем дневнике[215]. Легко предположить, что не столько боязнь противоречить диктатору, сколько солидарность с его словами заставила руководителей итальянской промышленности согласно промолчать.

Чиано регулярно заносил в дневник критические записи в адрес политики Муссолини; представители военной верхушки после войны единодушно утверждали, что каждый из них «сделал все», чтобы удержать Муссолини от вступления в войну. Но нет ни одного — пусть даже не слишком надежного — свидетельства о том, что заправилы крупного капитала что-либо предпринимали. Осенью 1939 г., когда дальнейший ход войны еще не определился, итальянские промышленники были целиком согласны с идеей Муссолини повременить и использовали время, наживаясь на торговле с воюющими сторонами. Однако было ясно, что это не может длиться вечно.

Успешное начало гитлеровской «молниеносной войны», по мнению вице-президента фашистской Конфедерации промышленников А. Пирелли, «опрокинуло вероятность длительной войны на истощение». Надежды на получение сырья с завоеванных территорий и жажда распространить сферу приложения капиталов на самые широкие районы Средиземного моря побуждали промышленников способствовать политике Муссолини. А. Пирелли в предисловии к своей книге «Экономика и война», написанном в июне 1940 г., давал следующее обоснование империалистических притязаний Италии: «Разрешение средиземноморской проблемы является не только политической проблемой и вопросом престижа, но жизненной необходимостью, дальнейшим условием более широкого развития экономики»[216].

Ощущая единодушную поддержку руководящих групп монополистического капитала, Муссолини не обращал особого внимания на робкие возражения военных, говоривших о недостаточной технической подготовленности армии.

В конце концов вопрос о вступлении в войну был решен.

10 июня 1940 г., в день вступления в войну, Муссолини произнес очередную речь перед многотысячной толпой. Он говорил, что Италия выступает на стороне «бедных и молодых народов» против «народов бесплодных и дегенерирующих». Это было повторением старых тезисов фашистской пропаганды, и Муссолини не считал нужным искать никаких других обоснований. Он не формулировал конкретных претензий к Франции и Англии, ограничившись заявлением, что эти страны стремились держать Италию «пленницей Средиземного моря». Что касается целей войны, то они были весьма широковещательными, хотя и выражались в общей форме: «Мы беремся за оружие для того, чтобы разрешить проблему наших морских границ... 45-миллионный народ не может быть свободным, если у него нет свободного доступа к океанам». Муссолини торжественно заявил, что Италия не намерена втягивать в конфликт пограничные с нею страны, перечислив Швейцарию, Грецию, Турцию и Египет[217].

Было ясно, что движущим мотивом правящих групп Италии было стремление не опоздать к финалу. В июне 1940 г. мало что изменилось в военной подготовке страны по сравнению с августом 1939 г. Несмотря на все усилия, подготовка армии улучшилась ненамного: об этом итальянские военные заявляли не только Муссолини, но и своим немецким коллегам. Не было в стране и подъема милитаристских настроений[218].

Конечно, известия о немецких победах, которые раздувались фашистской пропагандой, не могли не оказать воздействия на некоторую часть населения. Однако Муссолини хорошо знал, что секторы общественного мнения, охваченные милитаристской пропагандой, весьма ограниченны. Недаром, уверяя Гитлера в том, что «не в силах более сдерживать воинственный пыл итальянского народа», он в то же время говорил Чиано, что «пинками в зад» заставит итальянцев сражаться.

Неверно утверждение, что Муссолини принял решение о вступлении в войну под нажимом Германии, которая в то время нуждалась в этом гораздо меньше, чем осенью 1939 г. Что касается отношения гитлеровского окружения, то, как писал в своих воспоминаниях главный представитель немецкой разведки в Италии Э. Дольман, «вступление Италии в войну было воспринято в Германии с ироническими улыбками и насмешками; когда немцы думали о боевых качествах итальянской армии, они сразу вспоминали Капоретто» и ждали от итальянского вмешательства «не выгод, а трудностей»[219].

Единственной социальной категорией населения Италии, прямо заинтересованной в том, чтобы расчеты Муссолини оправдались, была крупная буржуазия. Характеристика позиции итальянского правящего класса дана в заявлении Итальянской коммунистической партии в связи с вступлением Италии в войну. «Фашистская плутократия, — говорилось в этом документе, датированном июнем 1940 г., — которая в течение 18 лет угнетает Италию, совершила новое преступление. Она ввергла наш народ в кровавую бойню. Как подлый и хищный разбойник, она выждала удобный момент, чтобы урвать свою долю добычи, и напала на французский народ в тот момент, когда он, преданный своей буржуазией и ввергнутый ею в катастрофу, боролся за свое существование, за национальную независимость»[220].

Понадобилось всего несколько месяцев, чтобы радужные надежды итальянских правящих кругов поблекли. На двух главных фронтах — в Греции и Северной Африке, — итальянские войска понесли серьезные поражения, а военно-морские силы лишились половины своих тяжелых кораблей.

Немецкий военный атташе в Италии генерал Ринтелен следующим образом рисовал положение союзника к концу 1940 г.: «Италия после шести месяцев участия в войне вынуждена полностью перейти к обороне. Англичане господствуют на Средиземном море... Итальянские колонии находятся в опасности. Владения в Восточной Африке отрезаны от метрополии: вопрос заключается только в том, когда они попадут в руки противника... Итальянская армия, предназначенная для захвата Греции, ведет тяжелую оборонительную войну, и ее положение вызывает самые серьезные опасения». Доклад Ринтелена заканчивался мрачными прогнозами: «Италия не в силах самостоятельно вести войну на Средиземном море, и разгром Италии мог бы отрицательно сказаться на ведении операций немецкой армией»[221].

Военные неудачи фашизма сразу же сказались на положении в стране. Нельзя утверждать, что начало второй мировой войны и вступление в нее Италии вызвали немедленный подъем антифашистских настроений. Они резко усилились лишь после первых поражений фашистской армии и с началом экономических трудностей.

Итальянские историки Л. Сальваторелли и Д. Мира пишут, что «рубеж 1940—1941 гг. может быть отмечен как момент наибольшего падения морального духа итальянского народа»[222]. Действительно, падение престижа фашистского режима в начале 1941 г. было крайне заметным: слишком обнаженно выступило истинное положение вещей. Если лживость утверждений о «социальном обновлении» общества, которое символизировала корпоративная система, была очевидной еще до этого и служила причиной высвобождения части молодого поколения из-под влияния фашизма, то теперь рушился миф о могучей и великой Италии, на протяжении многих лет поддерживаемый усилиями фашистской верхушки. Призыв в армию крупных контингентов из запаса давал возможность многим на собственном опыте убедиться в неподготовленности Италии к военным походам. В то же время роль младшего партнера Германии унижала национальное достоинство итальянцев.

Рост враждебности к фашистскому режиму становился столь очевидным, что он вызывал нечто вроде паники у представителей правящей верхушки. 12 декабря 1940 г. Чиано, по его словам, советовал Муссолини «сделать что-нибудь, чтобы поднять моральное состояние людей». «Нужно обратиться к сердцу итальянцев, — говорил Чиано. — Дать им понять, что речь идет не о судьбе фашистской партии, а о родине, вечной, общей для всех, стоящей над людьми, временем и фракциями»[223]. В трудный момент фашистские иерархи начали отличать понятие «родина» от понятия «фашистский режим» для того, чтобы заставить итальянцев жертвовать собой; это произошло после того, как на протяжении многих лет они доказывали нерасторжимость этих понятий.

Несмотря на тяжелое положение итальянской армии и явное ослабление внутреннего фронта, как только Муссолини узнал о нападении Гитлера на Советский Союз, он тут же присоединился к «походу на Восток». В официальных выступлениях Муссолини делал упор на идеологический характер войны, подчеркивая, что фашистская Италия считает своим долгом участвовать в «походе против коммунизма». Этот же мотив он широко использовал во время переговоров с Гитлером. Официальная пропаганда получила указание срочно извлечь на свет лозунг верности фашистской Италии «старому знамени антикоммунизма», временно сданному в архив в годы действия германо-советского пакта.

Безусловно, мотивы идеологического «крестового похода» имели определенное влияние на внешнюю политику Италии: это вытекало из самой сущности фашистского режима. Однако они объясняли в первую очередь юридический акт присоединения Италии к агрессивной войне против Советского государства, а не поспешность, с которой Муссолини стремился послать своих солдат на Восток. Его действия свидетельствовали о том, что, несмотря на свои провалы и неудачи, Муссолини все еще надеялся на успех в соревновании с Гитлером.

Для усиления позиций фашистской Италии после победы необходимо было участие в войне на Восточном фронте. Муссолини было достаточно ясно, что обещания Гитлера превратить Украину в «общую базу продовольственного и военного снабжения» останутся пустым звуком, если соотношение сил внутри фашистского блока не позволит Италии настаивать на своей доле.

Соображения по этому поводу Муссолини высказал в июле 1941 г., выступая на заседании Совета министров: «Есть одна мысль, которая часто приходит, мне в голову: после немецкой победы над Россией не будет ли слишком велика диспропорция между немецким и итальянским вкладом в дело «оси»? В этом вопросе заключается основная причина, побудившая меня послать итальянские силы на русский фронт»[224].

При описании судьбы войск Муссолини на советско-германском фронте многие авторы сравнивают эту кампанию с участием итальянских войск в походе Наполеона. Действительно, здесь имеется ряд аналогий. Оба раза итальянские войска участвовали в войне в качестве вассалов более сильного партнера. В 1941 г. из соображений престижа Муссолини послал на Восток свои лучшие дивизии. Точно так же в 1812 г. в «великую армию» Наполеона были направлены отборные батальоны. В обоих случаях участие в войне закончилось сокрушительным разгромом итальянских войск. В 1812 г. войска Евгения Богарне и Мюрата оставили в России 70% своих людей и 100% материальной части и лошадей. Немногим меньшими были потери 8-й итальянской армии, разгромленной зимой 1942/43 г. на Дону.

События на Дону знаменовали собой серьезный кризис «оси Берлин — Рим». Разгром итальянских войск на советско-германском фронте образовал глубокую трещину в фашистском блоке, и взаимное недовольство приняло самые крайние формы. «Разгром на Дону, — пишет английский историк Ф. Дикин, — явился важнейшим поворотом в отношениях между двумя странами. Более того, он представляет собой решающий психологический крах фашистской войны»[225].

Отсутствие «духа сотрудничества» отмечалось с обеих сторон и раньше, особенно во время африканской кампании, когда итальянские и немецкие войска впервые действовали совместно. Но то, что произошло на Восточном фронте, далеко превзошло наблюдавшиеся ранее разногласия. Здесь речь шла о решающих битвах на главном для Германии фронте. Поэтому тот факт, что итальянцы, как считал Гитлер, «подвели» под Сталинградом, вызвал у фюрера бурную реакцию. Со своей стороны итальянское командование не без оснований считало одной из причин неудачи авантюристскую стратегию Гитлера.

На советско-германском фронте итальянская армия понесла самое сокрушительное поражение во время второй мировой войны. Его идеологические и политические последствия были не меньше, чем потеря целой армии. Муссолини отозвал остатки экспедиционных сил также и потому, что итальянские солдаты категорически отказывались сражаться против русских. Враждебное отношение итальянских солдат к фашизму, которое рождалось на фронтах войны, нигде не принимало столь отчетливых форм, как в рядах итальянской экспедиционной армии в России.

Крах итальянского фашизма

К 1943 г. все внешние и внутренние факторы, которые вели итальянский фашизм к краху, сплелись в один узел. Военное положение страны резко ухудшилось. Итальянские войска под Сталинградом и в Северной Африке понесли тяжелое поражение. Остатки ливийской армии вместе с дивизиями Роммеля отступили в Тунис, где руководители держав «оси» безуспешно пытались Создать новый театр военных действий.

Итальянская экономика разваливалась. Снижение производства наблюдалось даже в тех областях, где в первые годы войны имелся известный подъем. Стала остро ощущаться нехватка электроэнергии. Металлургическая промышленность переживала трудное время: выплавка стали значительно упала даже по сравнению с довоенным временем. Сократилась выплавка алюминия, который, согласно автаркическим планам, должен был заменить ряд цветных металлов. В большом беспорядке находились финансы: огромные расходы на войну привели к быстрому росту дефицита государственного бюджета. Как писал экономист Гуарнери, за три года войны «были полностью исчерпаны накопления предыдущих поколений... продолжение усилий в таких же масштабах могло привести лишь к полному краху»[226].

Тяжелейшее положение, в котором оказалась итальянская экономика, убедительно свидетельствовало о полном провале социально-экономической политики фашизма. Автаркическая политика давала минимальные результаты, а корпорации оказались бессильными регулировать хозяйственную жизнь.

Население все более открыто выражало свою вражду к войне и фашистскому режиму. «Самым серьезным явлением, — писал начальник политического отдела полиции Лето, — было молчаливое гражданское неповиновение. Так население демонстрировало свое отношение к войне и существовавшему режиму. Это был результат усталости и враждебной пропаганды... Никто более не выполнял своего долга, и полиция ежедневно регистрировала нарастание этого процесса»[227].

В деревне крестьяне отказывались выполнять обязательные поставки продуктов. Участились случаи стихийных выступлений крестьян против фашистских чиновников, пытавшихся изъять эти продукты силой. Рабочие на предприятиях не слушали руководителей фашистских профсоюзов, уговаривавших их повысить производительность труда. В 1942 г. на заводах и фабриках произошли первые волнения; они носили экономический характер, однако требование мира и другие лозунги политического характера постепенно проникали в сознание трудящихся. Как пишет один из непосредственных организаторов деятельности компартии в Италии, У. Массола, из 41 стачки, произошедшей зимой 1942/43 г., более половины носило политический характер[228].