История фашизма в Западной Европе

Петля фашистской диктатуры затягивалась. 24 декабря 1925 г. был принят закон о чистке государственного аппарата от «ненационально мыслящих элементов»; 31 декабря того же года — о праве префектов запрещать выпуск «опасных для общественного спокойствия газет»; 31 января 1926 г. — о процедуре лишения политических эмигрантов итальянского гражданства. Это был комплекс законов, названных «мероприятиями по защите государства»[126]. Одновременно фашизм вплотную приступил к преобразованиям самого государства в соответствии с рекомендациями комиссии 18-ти.

24 декабря 1925 г. был принят закон о правомочиях и прерогативах главы правительства. Согласно этому закону премьер должен был нести ответственность исключительно перед королем, а не перед парламентом. Было оговорено право главы правительства ограничивать парламент в некоторых его функциях, в частности право настаивать на вторичном обсуждении палатой раз отвергнутого ею законопроекта. Вслед за этим 31 января 1926 г. был принят закон о праве исполнительной власти издавать декреты и вводить их в силу, не дожидаясь согласия парламента.

Оба закона превращали правительство в центральный орган, персонифицирующий весь авторитет государственной власти, и исполнительной, и законодательной. Правда, формально правительство было ответственно перед королем, и королевский декрет обладал большей юридической силой, чем декрет главы правительства. Но действия короля были связаны согласием главы правительства и Большого фашистского совета. Вся система государственных органов пронизывалась принципом официального признания верховенства «вождя» и фашистской партии.

Была проведена и реорганизация местных органов государственной власти. Законом от 4 февраля 1926 г. вместо выборных муниципалитетов вводился институт «подеста» — старшин, назначаемых королевским декретом на пять лет[127]. Законом от 6 апреля 1926 г. усиливалась и расширялась власть префектов в провинциях[128]. И, наконец, был издан закон от 3 апреля 1926 г. о правовой организации коллективных трудовых отношений. Признание со стороны государства получали профсоюзные организации предпринимателей или рабочих, отвечающие следующим трем требованиям: 1) объединяющие в своих рядах не менее 10% лиц данной профессиональной категории, 2) способствующие не только охране экономических интересов своих членов, но и их «моральному и патриотическому воспитанию», 3) имеющие руководителей с соответствующими «моральными и патриотическими устоями». Таким образом, впервые в государственном законодательстве политические мотивы выставлялись в качестве критерия для признания профсоюзной организации. В результате этого могла быть признана организация, едва насчитывавшая в своих рядах 10% лиц данной профессиональной категории, и, напротив, отказано в признании организации, включавшей 90% лиц этой категории.

Юридическое признание со стороны государства могла получить только одна профсоюзная организация для предпринимателей или рабочих в каждой профессиональной категории. Естественно, что в качестве единственных признаваемых государством профсоюзов должны были выступать фашистские профсоюзы. Закон предусматривал запрет локаутов со стороны предпринимателей и забастовок со стороны рабочих. Все трудовые конфликты подлежали принудительному разбору в государственном суде, что было одним из существенных элементов в идеологии фашистского корпоративизма.

Само слово «корпоративизм» употреблялось фашистами в смысле общности классовых интересов, в смысле согласования этих интересов в сфере производства во имя «общих интересов нации» под руководством государства. Однако закон от 3 апреля 1926 г. не предусматривал создания корпораций, как таковых, т. е. объединения предпринимателей и рабочих в единых профсоюзных организациях по отраслям производства. Этому противились и те, и другие, а потому сами фашисты считали, что для такого объединения необходима была еще большая идеологическая и организационная подготовительная работа. В статье 3 нового закона говорилось об организациях, объединяющих или одних предпринимателей, или одних рабочих. Говорилось также о «центральных органах связи», посредством которых «организации предпринимателей и организации рабочих могут быть объединены в высшую иерархическую единицу». Таким образом, эти органы связи сводились к функциям сугубо межпрофсоюзной связи.

С другой стороны, новый закон шел явно вразрез с планами синдикализации государства, которые лежали в основе теоретических построений первых фашистских идеологов. Статья 6 закона устанавливала контроль над профсоюзами со стороны органов государственной власти. Профсоюзы превращались фактически в орудие, с помощью которого государство управляло различными социальными силами страны. Прежде всего, разумеется, речь шла об управлении рабочей массой. Бывший соратник Муссолини М. Рокка напишет впоследствии в своей книге, что «рабочие профсоюзы, твердо подчиненные государству и задушенные жесткой дисциплиной, превратились в придаток правительства»[129]. В конечном счете вместо синдикализации государства произошло огосударствление профсоюзов.

Хотя права «непризнанных» профсоюзов и были фактически сведены на нет, они не были запрещены и после закона 3 апреля 1926 г. Таким образом, продолжали существовать и ВКТ, и Конфедерация католических профсоюзов. Но они существовали чисто поминально. Их деятельность после апреля 1926 г. не была отмечена ни одной сколько-нибудь заслуживающей внимания инициативой.

Коммунисты в начале 1926 г. впервые провели свой очередной съезд уже за пределами Италии. Он состоялся во французском городе Лионе и был отмечен усилением борьбы против сектантства и «левого» уклона в партии. Что касается природы и характера фашизма, обращают на себя внимание следующие пункты разногласий. «Левые» считали фашизм чем-то вроде комедии, разыгранной правящими классами. Это утверждал, например, в ходе предсъездовской дискуссии Бордига. Он писал в газете «Унита»: «В фашизме и в генеральном контрнаступлении буржуазии мы не видим принципиальных изменений политики итальянского государства. Мы видим в них естественное продолжение этой политики демократии (имеется в виду буржуазная демократия. — Авт.) как до, так и после войны. Мы будем противополагать демократию и фашизм не в большей мере, чем мы противополагали в прошлом демократию и милитаризм»[130].

В отличие от этого в тезисах, предложенных Грамши, обнаруживается более дифференцированный подход к буржуазии в связи с ее политикой в отношении фашизма. «Вне фашизма остаются некоторые центры буржуазной оппозиции. С одной стороны, к фашизму не примкнула группа, верившая в возможность разрешения проблемы государства, которая предлагалась Джолитти. Эта группа, представляющая часть промышленной буржуазии, выдвигает программу «лейбористского реформизма» и оказывает влияние на некоторые слои рабочих и мелкой буржуазии. С другой стороны, выдвигается программа использования в качестве основы государства сельской демократии Юга и «здоровой» части северной промышленности («Коррьере делла Сера», «либерализм» Нитти) — программа, которая имеет тенденцию стать программой политической организации, настроенной оппозиционно к фашизму и опирающейся на массы Юга («Национальный союз»). Фашизм вынужден вести весьма энергичную борьбу против этих еще существующих группировок и с еще большим ожесточением бороться против масонства, которое он правильно рассматривает как организующий центр всех сил, традиционно поддерживающих государство. Эта борьба свидетельствует о том, что в блоке консервативных и антипролетарских сил все же существует трещина, которая при определенных условиях может способствовать превращению пролетариата в третий и решающий фактор политической обстановки»[131].

Естественно, что такого рода подход к вопросу об отношениях между различными группами буржуазии и фашизмом мог благоприятно повлиять на выработку более правильной тактической линии борьбы. Вместе с тем на базе общей классовой оценки фашизма он рассматривался в тезисах Грамши как результат всего предшествующего развития капитализма. Отсюда делался вывод о том, что именно исторический противник капитализма, т. е. рабочий класс, может вести наиболее последовательную борьбу против фашизма и должен стать гегемоном в этой борьбе. Выдвижением этого положения в тезисах устанавливалась связь между борьбой против фашизма и борьбой за социализм — связь, которая понималась «левыми» как тождество. В специальном разделе тезисов Грамши, озаглавленном «Движущие силы и перспективы революции», подчеркивалась необходимость союза пролетариата и крестьянства в конкретной для Италии форме союза пролетариата Севера и крестьянства Юга.

Тезисы, предложенные Грамши, были серьезным шагом вперед по сравнению с позицией Итальянской Коммунистической партии в первые годы ее существования, по сравнению с «Римскими тезисами» 1922 г. Вместе с тем нельзя не видеть, что эти тезисы не давали еще ответов на многие вопросы, порожденные новой исторической обстановкой борьбы против фашизма, вопросы, на которые удалось ответить лишь много позднее. Пока что в качестве единственной альтернативы предлагалась «диктатура пролетариата», хотя и в новой формуле «рабоче-крестьянского правительства». Утверждение более гибкой тактики не вылилось еще в конкретные поиски путей соглашения с социалистами. Слишком сильно давил груз старых разногласий и полемики; да и положение в международном рабочем движении, которое характеризовалось обострением идеологической борьбы между Коминтерном и социалистами, никак не способствовало этому.

Между тем фашизм сделал еще один важный шаг на пути установления тоталитарной диктатуры. 31 октября во время празднования годовщины прихода фашистов к власти было совершено четвертое за год покушение на Муссолини. Как и три предыдущих, оно было неудачным: человек, стрелявший в Муссолини, был убит на месте. Не исключено, что это была провокация. Во всяком случае новое покушение послужило предлогом для массовых репрессий, и они не замедлили последовать.

6 ноября Муссолини принял отставку министра внутренних дел Федерцони, сам заменив его на этом посту. Вслед за этим была проведена серия мероприятий по ликвидации остатков буржуазной демократии. Был издан закон о роспуске всех «антинациональных» партий, что формально завершало переход к однопартийной системе. Парламент принял решение о лишении депутатских мандатов всех авентинцев. Антифашистская печать запрещалась. Для всех заподозренных в антифашизме лиц устанавливалась так называемая политическая, или административная, высылка. При каждом полицейском управлении и при каждом штабе легиона национальной милиции учреждалась «служба политического следствия». Было объявлено о введении смертной казни «за покушение на жизнь, неприкосновенность и свободу короля, королевы или главы правительства». Наконец, был учрежден Особый трибунал по защите государства[132]. Последнее особенно явственно шло вразрез со статьей 71 Альбертинского статута (конституционного акта, принятого после объединения Италии), гласящей: «Никто не может быть изъят из ведения своих судей. В соответствии с этим не могут быть созданы чрезвычайные суды или комиссии».

Карательные законы, изданные фашистским правительством в ноябре 1926 г., были названы «чрезвычайными», так как они были введены лишь на пять лет. Но затем срок их действия постоянно возобновлялся, и они сохранили силу До конца фашистского режима. В числе первых арестованных в ноябре 1926 г. был руководитель коммунистической партии Антонио Грамши. Многие антифашисты почти сразу же эмигрировали за границу, главным образом во Францию. Из всех оппозиционных фашизму партий одни только коммунисты сохраняют свой подпольный центр в Италии. Наряду с этим вместе с социалистами и республиканцами они имеют и свой заграничный центр во Франции. В целом как коммунистическое, так и социалистическое движение переживает в то время период острого внутреннего кризиса.

Возможности для борьбы против фашизма были значительно сужены. В то же время «чрезвычайные законы» значительно расширили вмешательство фашистского государства во все сферы жизни итальянского общества. Ранее формально допускалось существование оппозиционных режиму партий, которые представляли собой в политической области своего рода секторы, свободные от официальной идеологии. Теперь с этим было покончено. До «чрезвычайных законов» разрешалось объединение трудящихся в свободные ассоциации — профсоюзы для защиты своих экономических интересов. Теперь государство получило право запрещать неугодные с его точки зрения профсоюзы, расширив таким образом свои компетенции в экономической области. Вторгаясь в одну за другой области гражданского общества, элементарных человеческих отношений и личных убеждений, до сих пор свободных от прямого государственного вмешательства, фашистское государство все более превращалось во всеобъемлющий, или, как стали уже в то время говорить, тоталитарный, организм.

Следующим важным этапом в этом процессе было опубликование 21 апреля 1927 г. так называемой «Хартии труда». Этот акт исходил от Большого фашистского совета — высшего органа фашистской иерархии, который, однако, формально не обладал законодательной властью. Поэтому сама «Хартия труда» не была законом, но она стала основой, на которой впоследствии был разработан ряд законодательных актов.

«Хартия труда» состояла из двух основных разделов: «Корпоративное государство и его организация» и «Коллективный трудовой договор — гарантия труда». Статья I «Хартии» гласила: «Итальянская нация является организмом, цели, жизнь и средства действия которого превышают силой и длительностью цели, жизнь и средства действия составляющих этот организм отдельных лиц и групп их. Она представляет моральное, политическое и экономическое единство и целиком осуществляется в фашистском государстве». По заключению фашистского профессора К. Костаманья, эта статья содержала «политическую формулу» фашизма и синтезировала все догматические понятия, присущие доктрине фашистского государства[133]. Нет сомнений, что данная статья являлась своего рода общим исходным пунктом идеологии фашистского тоталитарного государства.

Из других статей первого общего раздела «Хартии труда» особый интерес с теоретической точки зрения представляет статья VII. Процесс превращения фашистского государства в тоталитарное находит здесь свое отражение во вмешательстве государства в сферу частной хозяйственной инициативы: «Корпоративное государство смотрит на частную инициативу в области производства как на наиболее действенное и наиболее полезное для интересов нации орудие». Но «так как частная организация производства является функцией национального значения, то организатор предприятия отвечает перед государством за ход производства». В статье IX уточнялись случаи и формы государственного вмешательства в сферу производства: «Вмешательство государства в производство может иметь место лишь тогда, когда отсутствует частная инициатива, или когда она является недостаточной, или когда в этом замешаны политические интересы государства. Вмешательство это может принять форму контроля, поощрения или непосредственного управления».

С теоретической точки зрения обращают на себя внимание выводы, которые фашисты делали в «Хартии труда» из проповедуемой ими идеи о «сотрудничестве производительных сил во имя общих национальных интересов». В статье VII имеется следующее утверждение: «...из сотрудничества производительных сил вытекает взаимность их прав и обязанностей. Всякий техник, служащий или рабочий является активным сотрудником предприятия, управление которым находится в руках работодателя, несущего за него ответственность». Многие фашистские комментаторы трактовали это утверждение как поворот в экономической теории и, естественно, в самой экономике. Так, Л. Мерлино высказывался, например, следующим образом: «Предприниматель, как и рабочий, рассматривается в качестве трудящегося, призванного обслуживать нацию. Поэтому предприниматель уже не является абсолютным хозяином предприятия, а лишь управляет им в интересах коллектива. И этот коллектив, используя государство, побуждает предпринимателя к труду и вознаграждает его за труд. Если же предприниматель ленится, то коллектив в качестве наказания лишает его собственности и берет на себя его функции»[134].

Такого рода выводы можно было сделать, лишь руководствуясь практическими интересами фашистской пропаганды. На деле это никак не соответствовало реальному положению вещей. Прежде всего, и это главное, хотя в «Хартии труда» и говорилось о корпорациях и корпоративном государстве, ни того ни другого в Италии на самом деле не было. Парадокс тем более очевидный, что еще королевским декретом от 2 июля 1926 г. было образовано специальное министерство корпораций. Этим же декретом было предусмотрено создание Национального совета корпораций, который должен был иметь консультативные административные функции[135]. Вслед за этим в сентябре — октябре того же года серией королевских декретов были признаны законными шесть конфедераций предпринимателей, промышленников, землевладельцев, коммерсантов, владельцев сухопутного и внутреннего водного транспорта, владельцев морского и воздушного транспорта, владельцев банковских учреждений.

Казалось бы, после этого и тем более после опубликования «Хартии труда» фашисты в соответствии с пропагандируемыми ими принципами должны были приступить к созданию корпораций. Они должны были бы создать соответственно корпорацию, объединяющую предпринимателей с рабочими и служащими, занятыми в промышленности, корпорацию, объединяющую землевладельцев с батраками и сельскохозяйственными рабочими, корпорацию, объединяющую коммерсантов с рабочими и служащими торговых предприятий, и т. д. Но этого не случилось. И прежде всего потому, что классовые противоречия между предпринимателями и рабочими были реальностью, с которой приходилось считаться даже фашистам. Среди рабочих, даже если они были фашистами, был еще довольно сильным дух классовой солидарности, что нашло свое выражение в их стремлении к сохранению единой Конфедерации фашистских профсоюзов, объединявшей рабочих и в известной мере противостоявшей предпринимательским организациям. С учетом этого ликвидация подобной единой организации была не таким уж простым делом и требовала времени и известной подготовительной идеологической работы.

Классовые противоречия между рабочими и предпринимателями сплошь и рядом прорывались за рамки «идеологического единства» между ними в политических и профсоюзных организациях фашизма. Классовый эгоизм буржуазии вызывал неоднократные упреки и угрозы со стороны фашистских руководителей, которые вынуждены были считаться с настроениями масс. С другой стороны, рабочие, записанные в фашистские профсоюзы, пытались использовать в своих классовых интересах некоторые, пусть даже демагогические, обещания и лозунги фашистского руководства. Так, в частности, случилось с некоторыми пунктами той же «Хартии труда», второй раздел которой, как уже отмечалось, был посвящен вопросу о «коллективных трудовых договорах и гарантиях труда». Здесь провозглашался принцип оплаты труда исходя не только из интересов предпринимателя, но и из потребностей рабочего, говорилось о повышении оплаты ночной и сдельной работы, о праве рабочих на ежегодный оплачиваемый отпуск, о компенсации для уволенных не по их вине рабочих и т. д.

Эти принципы, как и сама идея корпоративизма, не вызывали восторга у довольно значительной части буржуазии. Для достижения «классового сотрудничества» многие предприниматели считали вполне достаточным широко разветвленный аппарат подавления фашистского государства. Как и прежде, они продолжали противиться объединению в корпорации вместе с рабочими, пусть даже записанными в фашистские профсоюзы. И эти настроения не только были одной из важных причин «задержки» образования корпораций, но и создавали впечатление о серьезных противоречиях между буржуазией как классом и фашизмом как государственной властью. Во всяком случае фашистская пропаганда усиленно работала в этом направлении, насаждая тем самым тезис о «надклассовом» характере фашистского государства. Эта пропаганда особенно усилилась в период экономического кризиса, поразившего Италию в 1927 г.

В целом итальянская промышленность вплоть до 1926 г. продолжала развиваться по восходящей линии. Инвестированные в акционерные общества капиталы возросли в 1925 г. на 8 млрд. лир, а в 1926 г. — на 5 млрд. лир, составив к этому времени 40 с лишним млрд. лир[136]. Но все это происходило в условиях довольно сильной инфляции. В 1927 г. в стране начался экономический кризис. По сравнению с 1926 г. индекс производства обрабатывающей промышленности упал с 83 до 80. производство чугуна сократилось с 513 тыс. до 489 тыс. т, стали — с 1883 тыс. до 1721 тыс. т, автомобилей — с 65 тыс. до 55 тыс. Общий индекс сельскохозяйственного производства уменьшился с 97 до 88. Число безработных в стране увеличилось со 181 тыс. до 414 тыс.[137]

В период начавшегося кризиса усилились требования со стороны промышленников об уменьшении заработной платы рабочим с целью снизить себестоимость продукции, облегчив ее выход на внешние рынки. Но уменьшить заработную плату рабочим нельзя было без снижения прожиточного минимума, который почти не изменился. И вот правительство предприняло кампанию по принудительному снижению розничных цен и квартирной платы, что задевало интересы части средних слоев населения, и одновременно кампанию по уменьшению заработной платы рабочим. В мае 1927 г. она была уменьшена на 10—12%, а прожиточный минимум с августа 1926 по август 1927 г. снизился всего на 8%. Проигрыш рабочих от мероприятий по уравниванию цен и заработной платы очевиден.

Параллельно экономическому наступлению против рабочего класса фашисты продолжали свою деятельность, направленную на окончательное искоренение демократии. Дело в том, что в Италии продолжал еще существовать старый парламент, избранный на основе «порочных», с фашистской точки зрения, либерально-демократических принципов. Правда, с 1924 г. произошли изменения в составе самого парламента. После ухода депутатов Авентинской оппозиции и исключения коммунистов он стал почти целиком фашистским или во всяком случае профашистским. Муссолини не стоило особого труда проводить через него задуманные им мероприятия в тех случаях, когда эти мероприятия нуждались еще в формальном одобрении парламентом. Но срок полномочий парламента истекал, и надо было решать вопрос о новых выборах. Проводить их на основе старых, либерально-демократических принципов значило бы противоречить утвердившейся к этому времени во всех звеньях государственного аппарата официальной фашистской корпоративной идеологии. В этот момент на сцене и появляется комиссия 18-ти с проектом своей реформы.

В мае 1928 г. был опубликован закон о реформе политического представительства. Согласно установленным в нем нормам право выдвижения кандидатов принадлежит прежде всего «признанным законом профсоюзам» (ст. 3), а также «признанным законом юридическим лицам и ассоциациям, существующим де-факто, при условии, что они имеют- национальное значение или преследуют цели культуры, воспитания, взаимопомощи и пропаганды» (ст. 4). В порядке пояснения можно сказать, что под «юридическими лицами» и «ассоциациями» подразумевались разного рода общественные, культурные и учебные учреждения и организации, находившиеся, как правило, под фашистским контролем.

Выдвижение кандидатов «признанными законом организациями» было первой ступенью новой избирательной системы. Кандидатов в депутаты выдвигалось вдвое больше числа установленных мест в парламенте (800 кандидатов на 400 мест). Вторая ступень новой избирательной системы — отбор кандидатов для голосования: «Большой фашистский совет (БФС) составляет список депутатов, выбирая их по своему усмотрению из общего числа кандидатов, а также вне его, если, это требуется необходимостью включить в список лиц, получивших известность в области наук, литературы, искусств, политики или военного дела, не попавших в число кандидатов» (ст. 5). По существу это означало, что депутаты парламента просто-напросто назначались фашистской партией в лице БФС. Правда, фашистский теоретик Эрколе писал по этому поводу, что «БФС выступал здесь не в роли директивного, а в роли консультативного органа, и окончательное решение осталось за избирателями»[138].

Действительно, новый закон предусматривал еще третью ступень прохождения кандидатов — всеобщее голосование по списку, утвержденному БФС. Но это только создавало иллюзию привлечения всего народа к решению вопроса о составе парламента.

В самом деле главной теоретической предпосылкой фашистской реформы был довод о том, что избиратель, как таковой, не может сам сделать сознательный выбор, а поэтому посылает в парламент, как правило, «безответственных делегатов». Отсюда старый принцип буржуазно-демократической доктрины «общенародного представительства» должен быть заменен, согласно фашистам, принципом «профессионального представительства». В этом слышались отголоски идеи «корпоративного парламента» — идеи, весьма популярной в Италии после первой мировой войны. И установленный фашистами порядок выдвижения кандидатов в депутаты через профсоюзы и другие ассоциации мог показаться даже осуществлением этих идей.

Но та или иная идея может приобретать разный смысл в зависимости от конкретных исторических условий, в которых ее пропагандируют и пытаются провести в жизнь. В Италии существовал фашистский режим. Все оппозиционные или даже просто независимые от этого режима партии и организации были ликвидированы. Все так называемые «признанные законом» профсоюзы и ассоциации были фашистскими профсоюзами и ассоциациями, и их кандидаты были прежде всего представителями и носителями интересов и идей фашизма, а не той или иной профессиональной категории или сословия. Кандидаты и депутаты предлагались руководящими органами профсоюзов и ассоциаций, которые, безусловно, были связаны с партийными и правительственными органами. Если говорить о председателях фашистских конфедераций, то все они, согласно уставу фашистской партии 1926 г., входили в Большой фашистский совет. Что же касается последнего, то он выступал в качестве главного фильтра всего механизма отбора и просеивания. Можно было быть уверенным, что список кандидатов, отобранных БФС, состоял из 100-процентных приверженцев режима. Так называемое «всеобщее голосование» производилось не по отдельным кандидатурам, а по всему списку путем приписки внизу бюллетеня «да» или «нет» (ст. 6). Естественно, что в этих условиях роль избирательного корпуса могла быть только пассивной, а не активной. Он голосовал за составленный фактически без его участия список. Говорить о «всеобщем голосовании» в смысле старой буржуазно-демократической доктрины уже было нельзя. Еще с одним «пережитком» либерализма и демократии было покончено.

В плане вопроса о сращивании государственного и партийного аппарата обращает на себя внимание тот факт, что в новом законе право окончательного составления списка депутатов парламента было предоставлено Большому фашистскому совету, который формально не был ни правительственным, ни государственным органом. Возникавшие таким образом с формально-юридической точки зрения несоответствие было устранено законом о строении и правомочиях Большого фашистского совета, принятым в декабре 1928 г. Это один из важнейших законодательных актов фашизма, завершивший и закрепивший процесс огосударствления фашистской партии.

Этот процесс нашел свое отражение в статье ее устава (1926 г.), предусматривавшей, что в Большой фашистский совет, остававшийся формально высшим партийным органом, входят не только деятели партии, как таковые, но и все министры вообще. Фашистская партия превращалась в «организацию общественно-правового характера, используемую фашистским правительством для конституционных и административных целей». Теперь в статье 1 нового закона о БФС указывалось: «Большой фашистский совет является верховным органом, согласовывающим и сосредоточивающим в себе всю активность режима, вышедшего из октябрьской революции 1922 г. Он осуществляет законодательную функцию в установленных законом случаях и должен, кроме того, давать заключения по всяким другим вопросам — политическим, экономическим или социальным — государственной важности, по которым его запросит глава правительства».

Таким образом, БФС брал на себя функции, являвшиеся, согласно старой буржуазно-демократической доктрине, прерогативой исключительно государственных органов. Узаконение вмешательства БФС в сферу государственной деятельности нашло свое выражение и в ряде других статей нового закона: «Заключение БФС должно быть получено по всякому вопросу, имеющему конституционный характер» (ст. 12) ; «сохраняя в силе полномочия и прерогативы главы правительства, БФС составляет и обновляет списки лиц, которых он считает годными в случае вакансии для выполнения правительственных функций» (ст. 13).

Со своей стороны представители высшей законодательной и исполнительной государственной власти расширяли сферу своего вмешательства в сугубо партийные дела: «Статут Национальной фашистской партии утверждается королевским декретом по предложению главы правительства, премьер-министра, государственного секретаря, БФС и Совета министров» (ст. 14) ; «секретарь Национальной фашистской партии назначается королевским декретом...» (ст. 15) ; «члены Национальной директории фашистской партии назначаются декретом главы правительства...» (ст. 16); «федеральные секретари Национальной фашистской партии назначаются декретом главы правительства...» (ст. 18).

Таким образом, новый закон подтверждал и стимулировал процесс сращивания государственного и партийного аппарата в фашистской Италии. Своего рода символом и фокусом этого процесса был сам Муссолини, объединивший в своей персоне главу фашистского правительства, главу фашистской партии и главу Большого фашистского совета. Отметим в этой связи, что сама система отношений между партией и государством в фашистской Италии несколько отличалась от той, которая сложилась позднее в фашистской Германии. Роль фашистской партии в Германии была большей, в то время как в Италии она сводилась к «простому орудию государства, необходимому для ведения националистической пропаганды», для идеологического приобщения к государству широких слоев итальянского населения[139].

Фашистское государство и монополии

Фашисты утверждали тезис о надклассовом характере своего государства, которое-де с помощью диктатуры фашистской партии осуществляет мероприятия, направленные на достижение «общих интересов». Действительно, интересы крупных монополий далеко не всегда были явственно различимы за ширмой лозунга «общих интересов». Иногда эти мероприятия проводились в плане борьбы за укрепление капиталистической системы в целом и были сопряжены с определенными материальными издержками той или иной группы буржуазии. К числу подобных мероприятий можно отнести попытки государственного регулирования экономики путем принудительного сокращения ввоза сырья и продуктов из-за границы. Это было связано с попытками фашистского правительства уменьшить катастрофически растущий дефицит внешней торговли. Естественно, что некоторые группы буржуазии в результате кое-что и потеряли. В то же время политика автаркии (политика, направленная на достижение большей независимости от ввоза сырья и продуктов из-за границы) способствовала обогащению других групп буржуазии. Например, в результате так называемой «битвы за хлеб» значительно обогатились некоторые слои сельской буржуазии. В целом, если говорить не о той или иной группе, а обо всем классе буржуазии и тем более о крупной монополистической буржуазии, то она извлекла выгоду из вмешательства государства в экономику, в том числе и из введения в нее элементов государственного капитализма.

Эти элементы вносились в итальянскую экономику по большей части для ускорения процесса концентрации и централизации капитала. Итальянский исследователь Р. Ромео обращает внимание, в частности, на такие мероприятия фашистского правительства, как сосредоточение права эмиссии в одном учреждении — Итальянском банке, а также на наделение государства полномочиями и в отношении регулирования инвестиций иностранных капиталов в Италию[140]. В результате первого из этих мероприятий Итальянский банк получил контроль над валютными операциями во всей стране. После того как этот банк был реорганизован и государство обеспечило за собой прямое или косвенное обладание большинством акций, концентрация капитала достигла в Италии небывалой степени. Второе мероприятие — регулирование инвестиций иностранных капиталов в Италию — давало государству возможность стимулировать развитие той или иной отрасли производства. При этом вмешательство государства, как правило, сопровождалось давлением на предпринимателей с целью добиться большей концентрации производства, что вело на практике к росту и усилению монополий.

Весьма характерно, что фашистское правительство отменило довольно высокие в прошлом налоги, препятствовавшие слиянию предприятий, и установило систему фискальных льгот, которые делали слияние даже выгодным. В тех случаях, когда слиянию обществ мешали финансовые причины, правительство предоставляло кредиты. Так было, в частности, в случае с химическими предприятиями, где были даны субсидии для образования крупнейшего треста по выработке красок и взрывчатых веществ АСНА. Этот трест с капиталом в 95 млн. лир образовался путем слияния трех крупных предприятий. Были случаи, когда дело доходило даже до прямого политического давления. В Триесте, например, существовали две мощные промышленные группы — Косулич и «Ллойд Сабаудо». Последняя находилась под контролем Коммерческого банка; правительство вмешалось и заставило этот банк путем вознаграждения за другие операции уступить принадлежавшие ему акции Косуличу. В результате последний объединил почти все судоходные компании и судостроительные верфи Венеции — Джулии, создав таким образом гигантский трест.

Определение степени концентрации финансового капитала в Италии всегда представляло большие трудности главным образом из-за того, что основу структуры крупной капиталистической экономики в этой стране составляли акционерные общества. Анонимный характер капиталов в них всегда давал возможность производить тысячи комбинаций, явных и тайных. Существовали самые различные способы контроля над этими капиталами, позволявшие сосредоточивать их в руках отдельных лиц или сравнительно небольших групп. В целом установлено как достоверный факт, что развитие акционерных обществ в Италии содействовало концентрации капитала и связанному с этим образованию капиталистических монополий, а это в свою очередь порождало опасные по своим последствиям привилегии политического и экономического характера[141]. И в этой связи небезынтересны следующие данные о развитии акционерных обществ и акционерного капитала в Италии[142].

С 1920 по 1930 г. число акционерных обществ в Италии возросло с 5541 до 17 384, т. е. в 3 с лишним раза, сумма капиталов, сконцентрированных в этих обществах, — с 17 784 817 тыс. до 52 280 765 тыс. лир, т. е. примерно втрое. Отдельные из входивших в них обществ увеличили свои капиталы в гораздо больших пропорциях: электрическое общество «Эдисон» за 1921 — 1929 гг. — со 180 млн. до 1350 млн. лир, т. е. более чем в 7 раз; электрическое общество «Адриатика ди элеттричита» — со 100 млн. до 400 млн. лир, т. е. в 4 раза; химическое общество «Италчементи» за 1919—1929 гг., — с 16 500 тыс. до 108 млн. лир, т. е. более чем в 6 раз; текстильное общество ФИСАК за 1921—1928 гг. — с 10 млн. до 70 млн. лир, т. е. в 7 раз.

По мере того как хозяйственный аппарат организовывался на все более централизованной основе, государственный аппарат испытывал растущее влияние крупных монополий. Ряд мероприятий хозяйственного порядка, цены и т. п. все чаще непосредственно диктовались крупными финансовыми и промышленными монополиями, а государство лишь принимало их к сведению и регистрировало. Весьма показательно в этой связи усиление процесса сращивания государственного и капиталистического хозяйственного аппарата: 175 из 400 депутатов, избранных в 1929 г., занимали оплачиваемые посты в административных советах крупных акционерных обществ. Значение этого станет еще понятнее, если учесть, что один депутат сотрудничал в 43 акционерных обществах, один — в 33, один — в 28, двое — в 26, один — в 23, один — в 20, один — в 19, трое — в 18[143]. В подобных условиях, естественно, невозможно говорить, вопреки утверждениям фашистов, о «независимости» государства от капиталистических монополий и о государственной деятельности, направленной на достижение «общих интересов».

С другой стороны, говоря о связях фашизма с монополистическим капиталом, не следует впадать в упрощение. В фашистском государстве господствовала политическая партия, массовую базу которой составляла мелкая и средняя буржуазия. Расхождения, которые иной раз возникали между фашистским государством и крупными монополиями, имели далеко не всегда чисто показной и «театральный» характер, как об этом писалось в памфлетной литературе 20-х годов. В этих расхождениях находило свое выражение и реальное столкновение интересов мелкой и крупной буржуазии. В конечном счете речь идет об относительной самостоятельности фашистской власти — факт, который был зафиксирован в марксистской мысли уже в 20-х годах довольно определенно. Антонио Грамши писал в 1924 г. о тенденции фашистской власти быть не просто «инструментом» в руках буржуазии, а действовать «согласно своей внутренней логике»[144]. В плане отношений между фашистским государством и монополиями особого внимания заслуживают проблемы фашистской внешней политики. Будучи империалистическим и агрессивным по самой своей природе, фашистское государство продолжало во внешней политике традиции итальянского империализма. В этом отношении фашистское государство призвано было «не нарушать закон, а исполнять его». Можно говорить лишь об ином акценте, ином, более показном и бравурном внешнем облике, когда, как писал Алатри, соображения престижа превалировали над реальными политическими и экономическими потребностями страны[145]. В этом отношении итальянский фашизм унаследовал довольно много от довоенного национализма, вобрав в себя весь его пафос, обильно пропитанный и подслащенный древнеримскими «заветами».

Однако итальянский фашизм в 20-х годах действовал еще крайне осторожно, не преступая тех границ, за которыми открылась бы перспектива большой войны или во всяком случае серьезных международных осложнений. В исследованиях, посвященных внешней политике Италии в то время[146], отмечается, в частности, обострение ее противоречий с Францией. Эти противоречия восходили еще к дофашистскому периоду, когда между двумя «латинскими сестрами» развернулось соперничество за влияние на Балканах, господство на Средиземном море, за преобладание в Тунисе и других африканских колониях. На Балканах итальянской политике окружения Югославии французы противопоставили политику, сформулированную в лозунге «Балканы — для балканских народов». За этим лозунгом скрывалась борьба Франции против проникновения Италии в Албанию и за усиление Югославии как противовеса Италии и проводника французского влияния в странах Балканского полуострова. Борьба между Италией и Францией на Балканах, как и борьба по вопросу о притязаниях Италии на обеспечение своих «интересов» во французском Тунисе и расширение границ своей колонии Ливии, пока что не вышла из сферы дипломатических переговоров и закулисных сделок, но была чревата взрывом. Способствовало обострению итало-французских противоречий и то, что значительная часть итальянской антифашистской эмиграции обосновалась во Франции: французская дипломатия пыталась использовать это обстоятельство как козырь в своей политической игре, чем особенно досаждала правительству Муссолини.

В значительной мере на почве антифранцузской устремленности итальянской внешней политики в 1924—1926 гг. происходит сближение между Италией и Англией. То же самое можно сказать об укреплении связей между Италией, с одной стороны, Болгарией и Грецией — с другой. Обе эти балканские страны имели серьезные противоречия с Югославией, что и пыталась использовать итальянская дипломатия в борьбе против французского влияния на Балканах. Итальянской дипломатии удалось добиться значительного усиления политического и экономического влияния Италии в Албании, во многих отношениях фактически подчинить себе эту страну, превратив ее в главный плацдарм на Балканах. Однако расширение итальянского влияния на Балканах настораживает Англию, и в 1927—1928 гг. намечается некоторое охлаждение англо-итальянских отношений. Агрессивные устремления фашистской Италии становились все более явными, и это усиливало ее противоречия не только с Францией, но и с другими великими державами[147].

В исследованиях, посвященных внешней политике Италии в эти годы, справедливо устанавливается связь между основными направлениями этой политики и интересами и устремлениями крупного монополистического капитала. Однако и в этом случае не следует впадать в упрощения и забывать, что в условиях фашистского государства чисто волевые импульсы и произвол руководителей приобретали особое значение. Здесь и соображения престижа, о которых писал П. Алатри, и идеология, которая имела свою внутреннюю логику, далеко не во всем совпадающую с политикой, в том числе и с прагматической политикой монополистического капитала.

Хотя в 20-х годах итальянский фашизм и не проявил себя на международной арене сколько-нибудь заметной агрессивной акцией, его внешнеполитические амбиции были выражены довольно определенно. Первый наш долг, — говорил Муссолини, — увеличить наши вооруженные силы. Мы должны быть готовыми к определенному времени мобилизовать 5 млн. людей и иметь возможность их вооружить. Мы должны увеличить наш флот и так усилить наши военно-воздушные силы, чтобы шум их моторов заглушил все другие шумы, а тень от них затмила солнце над итальянской землей.

Фашистское государство и церковь

Для укрепления фашистской диктатуры особое значение имело урегулирование отношений между государством и Ватиканом. Ведь официально Ватикан не признавал итальянское либеральное государство, вышедшее из Рисорджименто. И хотя форма этого государства кардинально изменилась: из либерального оно превратилось в фашистское, а отношения у Ватикана с фашистами были лучше, чем с либералами, — тем не менее ватиканский вердикт непризнания остался в силе. Фашистское государство с его тоталитарными притязаниями не могло, разумеется, примириться с существованием обширной сферы духовного воздействия, имеющей, пусть даже чисто формально, антигосударственную окраску. Фашизм уничтожил и принудил к сотрудничеству все другие нефашистские организации, в том числе и католические организации светского характера. Но уничтожить церковь, как показал опыт других стран, нельзя. Вернуться к антирелигиозным лозунгам первых лет фашизма и попытаться изгнать влияние церкви из сферы духовной жизни людей фашистам было не под силу. Ведь церковь проникала в такие глухие уголки, в такие тайники человеческих душ, в какие никакая фашистская идеология не могла бы проникнуть. И вывод для фашистов напрашивался сам собой: надо заключить с церковью союз.

Влияние церкви в Италии было очень сильным, и поэтому попытки примирения с ней делались и в прошлом, когда у власти находились либералы. Фашизм в значительной мере ускорил этот процесс сближения, внеся в него нечто новое — тоталитарные притязания государства на — жизнь итальянского общества. В итальянском обществе не должно оставаться ничего, хотя бы в малейшей степени, оппозиционного государству — таков был принцип фашизма в отличие от либерализма, по самому характеру своей идеологии допускавшего наличие подобных сфер. Возможно, что в личном плане для Муссолини сыграло роль и честолюбие, ибо всем в Италии была известна фраза Криспи о том, что «величайшим государственным деятелем Италии окажется тот, кто разрешит римский вопрос».

Со своей стороны Ватикан решил начать переговоры с Муссолини лишь после того, как убедился в силе его диктатуры. На решение Ватикана повлияло и то, что Муссолини не требовал никаких гарантий сохранения светского характера итальянского государства, как это делали либералы. Напротив, Муссолини неоднократно говорил о стремлении придать государству религиозный оттенок, о «католической миссии» итальянского народа и т. п. В общем атмосфера для переговоров, начавшихся еще в августе 1926 г., была весьма благоприятной. И если тем не менее они длились два с половиной года, то это объяснялось стремлением разрешить весь сложный и запутанный исторический комплекс взаимоотношений между церковью и государством.

Соглашение о примирении между церковью и государством в Италии было подписано Муссолини и личным представителем папы кардиналом Гаспарри в феврале 1929 г. По месту подписания соглашение получило название Латеранского. Это соглашение состоит из трех документов: Политического трактата, Финансовой конвенции и Конкордата.

Главными пунктами Политического трактата были признание Италией государства Ватикан (небольшой части территории Рима) под верховным суверенитетом Святого понтификата, с одной стороны, и признание этим последним королевства Италия во главе с династией дома Савойя — с другой. Конечно, реальное значение имело только первое, т. е. признание Италией Ватикана в качестве суверенного государства. Что же касается признания Ватиканом Италии, то она и без этого признания была общепризнанным государством и бесспорным субъектом международного права. «Этот факт, — писал Д. Канделоро, — имел преимущественно формальное значение, но с исторической точки зрения был положительным, ибо устранял некоторое недоверие в отношении итальянского государства, которое, хотя в гораздо меньшей степени, чем в эпоху Рисорджименто, могло еще оказывать известное влияние на католиков, особенно послушных воле святого престола»[148]. Этот общеисторический аспект соглашения- не исключает, разумеется, его конкретно-исторического значения. Поскольку носителем государственного суверенитета в момент подписания соглашения выступало фашистское государство, то признание церковью итальянского государства объективно в тех конкретно-исторических условиях означало признание фашистского государства.

Таким образом, фашизм мог извлечь и действительно извлек определенную идеологическую выгоду из признания итальянского государства Ватиканом. Цена, заплаченная фашизмом за полученную им выгоду, не ограничивалась только признанием суверенитета государства Ватикан. В общем-то это не было сколько-нибудь большой жертвой,. учитывая мизерность территории государства Ватикан и его многолетнее существование де-факто. Гораздо более поразил современников тот факт, что, согласно Финансовой конвенции, фашистское государство обязалось выплатить Ватикану огромную по тому времени сумму — 750 млн. лир наличными и 1 млрд. лир ценными бумагами. Фашисты тем самым обязались выплатить долги, вытекавшие из давних обязательств итальянского государства в отношении Ватикана и накопленные за долгие годы отказа пап от официальных сношений с представителями государственной власти.

В то же время, согласно Конкордату, церковь получила преобладающее влияние в школе и в области брачно-семейного законодательства, государство обязывалось закрыть доступ к ряду должностей священникам-вероотступникам, следить за тем, чтобы в Риме не происходило ничего такого, что противоречило бы «священному характеру вечного города», и т. д. Таким образом, Конкордат ограничивал в ряде областей юрисдикцию государства и глубоко задевал его светский характер. «Положение, создавшееся в результате заключения Конкордата, — писал Канделоро, — характеризовалось, несомненно, переходом государства на менее передовые, менее современные идеологические позиции, к менее передовым и менее современным правовым институтам, чем те, которых оно добилось к концу Рисорджименто»[149].

В конечном счете примирение между церковью и государством в это время было достигнуто ценой серьезных уступок за счет позиций, завоеванных итальянским государством в течение целой исторической эпохи, прошедшей под знаком Рисорджименто. Об этом говорил в своей речи в сенате Бенедетто Кроче. Заключив это соглашение, подчеркивал он, фашистское государство отрекалось от всего, что было современного в итальянском государстве, вышедшем из Рисорджименто[150].

В литературе тех лет много говорилось в связи с Латеранским соглашением о полном подчинении церкви фашизму, о ее полном слиянии с фашизмом и т. п. Вряд ли можно с этим согласиться. По одной из статей Конкордата, Ватикан, например, сохранял широкую сеть своих организаций, объединенных в так называемое «Католическое действие». За этими организациями признавалось право деятельности, «направленной на осуществление и распространение католических принципов, вне каких-либо политических партий и под непосредственным руководством церковной иерархии». Комментируя эту статью, Канделоро писал: «Таким образом основное ядро католического движения в Италии было сохранено и после 1929 г. как сила, которую Ватикан мог, в известной степени, предоставлять в распоряжение фашизма, но которая не должна была сливаться с фашистскими организациями»[151]. Добавим, что сосуществование этих двух сил — Ватикана и фашизма, — неизбежно стремившихся к охвату всех сторон жизни итальянца от рождения до смерти, не было лишено определенных противоречий и столкновений интересов.

Фашизм и антифашизм

В марте 1929 г. в Италии состоялись парламентские выборы, впервые проводившиеся по принятой годом ранее новой фашистской избирательной системе. «Да» или «нет» — одно из этих двух слов избиратель должен был поставить под всем списком депутатов, отобранных большим фашистским советом и внесенных в избирательный бюллетень. Эти выборы рассматривались фашистами «как акт морального единства, ибо впервые на них выступала одна партия»[152]. В этих условиях безудержной демагогической пропаганды, террора и запугиваний фашистам удалось добиться подавляющего большинства: из 9673 тыс. зарегистрированных избирателей в голосовании участвовало 8 663 412, из них «за» проголосовало 8 519 669; бюллетеней со словом «нет» было подано 135 671[153].

Выборы проводились 24 марта 1929 г., т. е. на следующий день после празднования 10-й годовщины создания фашистской организации. И это было не случайно. Фашисты пытались придать выборам характер торжественного плебисцита по вопросу об отношении к фашизму вообще, утверждая, что 24 марта 1929 г. был узаконен созданный ими «новый тип государства». Они говорили даже о «новой политической цивилизации». Вот что писал, например, фашистский теоретик Ф. Эрколе: «Фашизм переместил суверенитет от избирательных масс — силы сырой и аморфной, стоящей вне государства, — к большим институтам, являющимся частью государства. Иными словами, он переместил суверенитет от сил неограниченных и чуждых государству, к системе государственных институтов, вбирающих в себя всю социальную жизнь. Утверждение Муссолини о том, что не должно существовать суверенитета вне и против государства, стало реальностью. Это был новый тип политической цивилизации»[154].

Фашизму в это время в известной мере удалось добиться консолидации своего режима, хотя многое здесь ограничивалось чисто внешними и показными формами «единства и сплоченности». В то же время для антифашистской оппозиции это был один из самых тяжелых и сложных периодов борьбы.

Еще до официального запрета нефашистских партий все они в той или иной мере были ослаблены фашистскими репрессиями и внутренними разногласиями. Разногласия обострились как между партиями, составлявшими Авентинский блок, так и между ними и коммунистической партией. Коммунисты обвиняли авентинцев в пассивности. Сами они в это время были действительно наиболее активной антифашистской партией. Об этом свидетельствует, в частности, секретное письмо к префектам министра внутренних дел Федерцони от 10 апреля 1925 г., в котором отмечается особая активность именно коммунистической партии. «Печатное изобилие всякого рода, — говорится в письме, — указывает, что партия располагает многочисленными и хорошо оборудованными подпольными типографиями»[155].

В августе 1925 г. министр внутренних дел направляет префектам новый секретный циркуляр о деятельности ИКП. «Организация и пропаганда коммунистов в нашей стране, — пишет он, — достигла такого систематического развития, что требует особого внимания органов защиты государства». В циркуляре отмечаются различные формы организационной и пропагандистской деятельности ИКП, названия издаваемой ею печатной литературы, обращается особое внимание на коммунистическую пропаганду в казармах и т. д.[156]

Секретарь фашистской федерации района Лациале Сабина сообщал 16 ноября 1925 г. министру внутренних дел: «В ночь на 5 ноября по всему городу было расклеено большое число коммунистических листовок. В ночь на прошлое воскресенье листовки были расклеены вновь. В результате расследования удалось раскрыть широкую коммунистическую подпольную группу. Есть основания полагать, что она является частью общенациональной организации...»[157] Из квестуры Реджо-Эмилии доносили 18 ноября 1925 г. королевскому прокурору: «Активность коммунистов по всей провинции значительно возросла»[158]. Из префектуры Пармы сообщалось о деятельности коммунистов по созданию подпольных вооруженных групп[159] и т. д.

После роспуска ВКТ в январе 1927 г. почти одновременно были воссозданы две новые конфедерации: одна — по инициативе реформистов Буоцци и Бенси во Франции, другая — по инициативе коммунистов в подполье в самой Италии. И сразу же между этими двумя конфедерациями развернулась острая полемика в плане общих разногласий между социалистами и коммунистами. Полемика между этими двумя отрядами итальянского рабочего движения усилилась в связи с созданием в эмиграции в марте 1927 г. блока антифашистских партий, получившего название Антифашистская концентрация.

В этот блок вошли обе социалистические партии (максималисты — ИСП и реформисты — ПCЛИ), республиканская партия, эмигрантская ВКТ и эмигранты-масоны из так называемой Лиги прав человека. Общая формула борьбы против фашизма, на которой была основана Антифашистская концентрация, напоминала в некотором роде формулу Авентина. Поэтому коммунисты, например, называли иногда новый блок «Авентином № 2». Они сразу же расценили этот блок как одну из разновидностей мелкобуржуазной и даже буржуазной оппозиции, критиковали отсутствие в его программных установках ясно выраженной цели борьбы за завоевание власти пролетариатом и т. д. В этой критике было довольно много полемической страсти, которая зачастую мешала тому, чтобы отделить позитивное от негативного в Антифашистской концентрации. Во-первых, по сравнению с Авентином участники нового блока отказались от своего рода «легалитарных предрассудков», главным из которых в прошлом были надежды на выступление монархии против фашизма. Участники Антифашистской концентрации совершенно определенно стали на республиканские исходные позиции. Отсюда, кстати, и другое название их блока — Республиканская концентрация. Во-вторых, сама по себе тенденция к объединению усилий пролетариата с демократическими группами буржуазии и мелкой буржуазии отнюдь не противоречила, как показал исторический опыт, задаче борьбы против фашизма. В общем теоретическом плане вряд ли можно оспаривать взгляды, высказанные, например, в социалистической газете «Аванти!»: «В Антифашистской концентрации осуществляется слияние всех сил, враждебных фашизму. Пролетарские комитеты — это лишь сектор антифашизма. И поскольку эти комитеты отделяют себя от других сил, они снижают тем самым эффективность своей борьбы»[160].

Однако это были лишь теоретические рассуждения. На практике же поиски платформы, приемлемой для единства действий с демократическими группами буржуазии и мелкой буржуазии, все более отделяли максималистов и реформистов от коммунистов с их программой борьбы за диктатуру пролетариата. Но предложить взамен этой программы что-либо ясное и доступное пониманию широких масс трудящихся никто еще в лагере антифашистов не мог. Концепция новой демократии, органически сочетающей общедемократические и социальные задачи, все еще не созрела. Именно поэтому Антифашистская концентрация превращалась в центр не всегда действенной агитации, отзвуки которой все слабее слышались в Италии. В то же время коммунисты продолжали оставаться наиболее активной антифашистской силой.

Характерно, что репрессии, к которым прибегали фашисты, обрушивались в первую очередь на коммунистов. Один из самых крупных процессов, организованных Особым трибуналом, состоялся в мае 1928 г. над группой руководителей коммунистической партии, среди которых был и арестованный ранее Антонио Грамши. Все они по обвинению в деятельности, направленной против фашистского государства, были приговорены к длительным срокам тюремного заключения и ссылке, Грамши — на 20 лет[161]. Вслед за этим состоялся большой процесс членов подпольной коммунистической группы в северном промышленном районе, деятельность которой доставляла фашистам большое беспокойство[162].

Новым и весьма положительным фактором было зарождение леволиберальных и леводемократических центров антифашистского сопротивления. В 1925 г. во Флоренции Гаэтано Сальвемини и Карло Росселли издавали антифашистскую газету «Нон мол-ларе!» («Не отступать!»). В 1926 г. в Милане Карло Росселли издавал антифашистский журнал «Куарто стато» («Четвертое сословие»). Это, естественно, создавало предпосылки для сближения пролетарского и либерально-демократического секторов антифашизма. Но все эти возможности будут реализованы уже в последующий период, на пути борьбы за создание единого антифашистского фронта в Италии.

Глава третья

Фашистский корпоративизм и империализм. Крах фашистского режима в Италии

(Г. С. Филатов)

Завершение строительства «корпоративного государства» и политика автаркии

Экономический кризис охватил Италию в 1930 г. и достиг апогея в основных отраслях промышленности в 1932 г. За этот период промышленное производство сократилось более чем на 1/4,безработица выросла в 3,5 раза и хозяйственная жизнь страны пришла в упадок[163]. Особая острота кризисных явлений в итальянской экономике, связанная с ее слабостью, послужила одной из причин усиления вмешательства государства в экономическую жизнь. В то же время мероприятия фашистского режима в хозяйственной области вписывались в более широкие рамки завершения строительства «корпоративного государства», охватывавшего социальную и экономическую жизнь страны.

Основные принципы корпоративной политики были изложены еще в «Хартии труда», одобренной Большим фашистским советом в 1927 г., однако осуществление этих принципов началось значительно позднее. В 1930 г. в законодательном порядке были определены функции Национального совета корпораций, существовавшего до тех пор лишь номинально, а в 1934 г. стали создаваться сами корпорации.

Практически это должно было означать преобразование профессиональных союзов в отраслевые корпорации, которые объединили бы предпринимателей и лиц наемного труда. Были созданы 22 корпорации, соответствовавшие различным отраслям народного хозяйства: промышленности, сельского хозяйства, торговли, банков, транспорта и т. д. Кроме того, в каждой провинции был создан экономический совет, координировавший деятельность корпораций в местном масштабе. Во главе всей организации стоял Национальный совет корпораций, в который помимо представителей работодателей и трудящихся входили делегаты фашистской партии, министры и их заместители, различные эксперты и специалисты: таким образом, как в самих корпорациях, так и в Национальном совете непосредственные представители производства оказывались в меньшинстве. Более того, все члены совета назначались правительственным декретом, что полностью превращало его в бюрократический орган[164].

Строительство «корпоративного государства» было закончено в 1939 г. реорганизацией высших законодательных органов государства. Место палаты депутатов заняла палата фашизма и корпораций, которая формировалась совместно фашистской партией и Национальным советом корпораций. Фашизм покончил с видимостью выборности, которая до тех пор сохранялась при формировании высших законодательных органов. Новое устройство отвергало «предрассудок», согласно которому представительство обязательно должно основываться на выборности. Вместо этого, как говорилось в докладе автора проекта реформы Джакомо Ачербо, утверждался принцип «прямого, органического и последовательного выражения ценностей, сил и интересов фашистского режима: с одной стороны, всего народа, охваченного и дисциплинированного фашистской партией, а с другой — производительных слоев, организованных в синдикально-корпоративную систему»[165].

Таким образом, реальное осуществление корпоративной системы было далеко от синдикалистских идей раннего периода фашистского движения и даже от «равноправного сотрудничества производительных сил», которое провозглашала «Хартия труда». На ее характер наложил отпечаток тот процесс обюрокрачивания государства и усиления государственного начала в жизни страны, который переживал итальянский фашизм в 30-х годах. «Так называемое самоуправление производительных категорий, — говорил автор законопроекта об учреждении корпораций Рокко, — прекрасно сочетается с государственным вмешательством: личные интересы производителей являются не целью, а средством; они являются орудием, используемым государством в своих интересах»[166]. Однако было бы ошибочным рассматривать корпоративное переустройство исключительно как элемент тотального огосударствления общественной жизни в Италии. Не случайно после многих лет проволочек итальянский фашизм приступил к строительству корпоративной системы в тот период, когда мировой экономический кризис наглядно показал органические пороки капитализма. Корпоративная система была призвана решить две задачи, которые имели важнейшее социальное и политическое значение: доказать способность фашизма «обновить» старую схему капиталистических отношений и в то же время противопоставить новую схему социалистической системе, успехи которой в Советском Союзе были очевидны.

Корпорации изображались как надклассовые организации, призванные осуществить «социальную справедливость», преобразование классовых отношений в «постоянное и гармоническое сотрудничество». «В корпоративной системе, — писал фашистский профессор Э. Тозарелли в 1940 г., — классовая борьба, знаменитый «социальный вопрос», который занимал народы и экономистов, сменяется сотрудничеством классов, осуществляемым посредством трудовых коллективных договоров, мирным разрешением классовых конфликтов»[167].

Другой апологет корпоративной системы, А. Пальяро, приписывал корпорации способность не только преодолеть классовые противоречия, но и уничтожить классы как таковые: «Фашизм мощной воспитательной работой ликвидировал всякую оппозицию и разделение между различными категориями труда... Сейчас в Италии понятия «буржуазия», «пролетариат», «мелкая буржуазия» и тому подобные являются словами, которые не содержат ничего, кроме исторической реминисценции»[168].

Социальная действительность была прямо противоположной тому, что утверждала фашистская пропаганда. Так называемым «классовым миром», который выражался в отсутствии массовых выступлений трудящихся, фашистский режим был обязан в первую очередь своему репрессивному полицейскому аппарату, тотальному подавлению всякой оппозиции. Что касается «сотрудничества труда и капитала» внутри корпоративной системы, то здесь дело свелось к подчинению интересов трудящихся интересам частного капитала и использованию представителями монополий корпоративных органов в своих целях. Промышленники имели полную возможность решать в свою пользу вопросы условий труда и экономических отношений между работодателями и трудящимися. Паритетное начало, формально принятое в корпоративных органах, было сплошной фикцией: в то время как промышленники представляли в них реальную силу, от имени трудящихся в них выступали профсоюзные чиновники, назначаемые фашистскими властями.

Профессиональное объединение промышленников — Конфиндустрия — продолжало играть видную роль в системе фашистского государства. Что же касается эффективности корпоративных органов в разрешении трудовых конфликтов, то об этом красноречиво говорят цифры, опубликованные в печати: в 1936 г. из более чем 130 тыс. конфликтных дел корпорации разрешили 14 тыс., в 1937 г. из 142 тыс. — также только 14 тыс.[169] Обилие трудовых споров, попадавших в корпоративные органы, служило свидетельством непримиримости классовых интересов, а низкий процент решенных дел говорил о полной неспособности этих органов установить какое-либо подобие «классового сотрудничества».

Однако, по заявлениям фашистской пропаганды, корпоративное устройство должно было знаменовать собой не только «социальную революцию», но и установление «нового типа руководства экономической жизнью». По словам фашистских экономистов, он заключался в преодолении антитезы между либеральной свободой и социалистической централизацией. Роль арбитра в производственном процессе отводилась государству, которое должно было вносить в него плановое начало. «Основной принцип, — писал Тозарелли, — состоит в том, что государство, не занимаясь непосредственно производительной деятельностью, направляет ее и регулирует экономическое развитие нации. Государственная власть приобретает характер государственной диктатуры, противоположной классовой диктатуре, присущей социалистической системе»[170].

На деле итальянский фашизм был весьма далек от установления эффективной государственной диктатуры в области экономики, поскольку он не только не покушался на принцип частной собственности па средства и орудия производства, но и постоянно подчеркивал его незыблемость. «Институт частной собственности представляет собой самый высший синтез, к которому пришли путем длительной исторической эволюции», — писал в 1940 г. экономист П. Микелис[171].

Вмешательство фашистского правительства в экономические дела, усилившееся в годы мирового экономического кризиса, имело главной целью помочь крупным капиталистическим объединениям. При этом роль корпорации была весьма скромной, поскольку эта помощь осуществлялась или традиционными путями, или специально созданными органами. В тексте закона о принудительном картелировании предприятий одной отрасли, принятого в 1932 г., который теоретики фашизма считали первым актом вмешательства правительства в экономическую жизнь, корпоративные органы по сути дела игнорировались. Решение о принудительном картелировании принималось большинством голосов промышленников данной отрасли, иначе говоря — волею Конфиндустрии.

В новом издании закона о картелировании, который вышел в 1937 г., корпорациям отводилась гораздо более значительная роль. Так, они должны были контролировать слияние промышленных предприятий, и новые консорциумы обязывались отчитываться в своей деятельности перед корпорациями. Однако председателями корпораций, к которым направлялись эти отчеты, были представители тех самых консорциумов, которые они должны были контролировать. Нет ничего удивительного в том, что эти отчеты никогда не приводили их к каким-либо решениям. Как пишет итальянский экономист Дж. Гуалерни, подробно исследовавший деятельность корпоративных органов, «эта документация никогда не служила для глубоких и серьезных исследований деятельности отдельных консорциумов, а те обзоры, которые делались, ограничивались простой регистрацией, без какой-либо оценки их влияния на экономику страны»[172].

Важной прерогативой, которую получили корпорации по закону 1937 г., было монопольное право давать разрешение на открытие новых предприятий. Однако на практике и в этом случае решение попадало в руки руководителей Конфиндустрии. Если они не были заинтересованы в открытии нового предприятия, то проходили месяцы и даже годы, прежде чем корпоративные органы давали подобное разрешение, и, наоборот, дело шло необычайно легко и быстро, если этому способствовали могущественные промышленные группы.

«Национальные интересы», а под ними чаще всего подразумевались планы усиления монополистических объединений, служили этикеткой для различных спекулятивных сделок. Система выдачи корпорациями лицензий на постройку новых предприятий оказалась еще одним средством в руках монополий для удушения какой-либо конкуренции. Это приняло столь широкие масштабы, что даже находило отражение в официальных документах того времени. Так, во время обследования хода строительства новых предприятий, проведенного в 1939 г., инспекция труда во Флоренции заявила, что «решения корпоративных органов всегда направлены на ограничение числа новых предприятий, что приводит к закреплению существующего положения в пользу монополий», а комиссия по труду Рима отметила, что «существует стремление захватить лицензии с единственной целью — исключить появление новых соперников»[173].

В то время как корпорации объявлялись «основой государства», в действительности они часто были лишены возможности воздействовать на экономическую и социальную жизнь страны, ограничиваясь выработкой различного рода рекомендаций и проектов. Заседания корпоративных органов проводились редко, проходили сумбурно и носили чисто теоретический, а иногда схоластический характер.

В 1937 г. газета «Реджиме фашиста» поместила статью, в которой говорилось: «Если бы дуче собрал в одной комнате своих лучших сотрудников и предложил им написать сочинение на тему «Корпорации», и то не было хотя бы двух, которые были бы одного мнения»[174]. В последние годы существования фашистского режима и после его краха многие фашисты-корпоративисты признавали неэффективность отдельных элементов системы, а иногда и всего корпоративного сооружения в целом. Дж. Пала в журнале «Экономна фашиста» писал, что «все согласны с тем, что корпорациям не удалось получить того развития, которое давало бы им право занять достойное место среди основных институтов режима, приобретя реальные и практические функции, превратившие бы их в руководящий орган национальной экономики... Корпорации живут отрешенной от действительности жизнью, обсуждая какой-либо вопрос только в том случае, если инициативу в этом направлении проявляли иные органы, и не имеют никакой возможности для практической, серьезной и полезной деятельности»[175].

После войны бывшие корпоративисты делали еще более знаменательные заявления. Так, один из теоретиков корпоративной системы, Дж. Паломба, писал в 1950 г.: «Совершенно очевидно, что корпоративная экономика существовала только в умах некоторых из нас — теоретиков, которые пытались, исходя из более или менее фантастических постулатов, основать то, что называлось новым строем. В действительности существовала лишь корпоративная политика и изменения касались лишь законодательных норм, ибо «гомо корпоративус» оставался обычным «гомо экономикус», который под влиянием обстановки лишь надел черную рубашку и принял прочие внешние атрибуты фашизма»[176].

Иными словами, это означало, что крупный капитал использовал корпоративную систему только в той степени, которая способствовала его экономическим и социальным интересам. Капиталист, надевший черную рубашку, продолжал заботиться в первую очередь о собственных доходах.

Основные процессы итальянской экономической жизни в 30-х годах были связаны с «битвой за автаркию». Сам термин «политика автаркии» получил распространение в середине 30-х годов, однако усилия фашистского правительства для сокращения зависимости Италии от ввоза стратегического сырья стали предприниматься значительно ранее и главным образом в промышленности. Толчком для этого послужило применение экономических санкций против Италии во время итало-абиссинской войны.

По замыслу фашистских руководителей, политика автаркии должна была осуществляться путем выработки у итальянцев «автаркического духа», перестройки промышленности, направленной на достижение экономической независимости, путем сокращения импорта и увеличения экспорта. Главной целью этих усилий была подготовка к войне. «Автаркию следует понимать как общий принцип безопасности и усиления государства, который... регулирует обмен в соответствии с задачами нации, добиваясь ее независимости в определенных обстоятельствах, какими являются войны», — писал один из экономистов того времени, О. Фантини[177].

Для выработки у итальянцев «автаркического духа» был мобилизован весь пропагандистский аппарат. В бесчисленных статьях, брошюрах и исследованиях доказывалась необходимость автаркии для существования государства и достижения «высших целей итальянской нации».

Однако создание «автаркического духа» оказалось чрезвычайно трудным делом. Особенно сложным было «перевоспитание» в духе «национальных задач» хозяев итальянской экономики — крупных промышленников и финансовых заправил. Время от времени на страницах итальянских газет и экономических журналов появлялись гневные обвинения в адрес крупных промышленников. Так, некто П. Капоферри в сентябре 1938 г. писал в журнале «Экономна национале», что «деятельность некоторых промышленников превращает автаркические проекты, часто требующие больших жертв со стороны нации, в спекулятивные сделки в интересах монополий»[178]. Однако дальше выступлений в печати дело не шло, и «автаркический дух» так и остался одним из многочисленных мифов фашистского режима.

Практические мероприятия в области автаркии включали реорганизацию промышленности, максимальное использование национального сырья, а также контроль и ограничение потребления.

Весной 1937 г. Муссолини объявил, что «корпорации мобилизованы для борьбы за автаркию, а Национальный совет корпораций должен рассматриваться как генеральный штаб, возглавляющий борьбу»[179]. С этой целью в системе корпораций в октябре того же года была создана Верховная комиссия по автаркии, решения и рекомендации которой передавались непосредственно в государственные органы[180].

В эту комиссию вошли представители крупнейших монополистических групп финансового и промышленного капитала, именовавшиеся «специалистами по отраслям». Предполагалось, что автаркическая комиссия совместно с корпорациями объединит отраслевые программы в «генеральный план национальной автаркии». В действительности такого плана не было создано до самого начала войны.

Верховная комиссия по автаркии оказывала влияние на регулирование капиталовложений, ведала распределением импортного сырья и дефицитной электроэнергии. Регулирование капиталовложений осуществлялось главным образом выдачей корпоративными органами лицензий на постройку новых предприятий и расширение уже существовавших. Лицензии выдавались таким образом, чтобы сократить приток капиталов в отрасли, не имевшие военного значения.