Помоги проекту - поделись книгой:
Классовая сущность фашизма служит объектом ожесточенных споров между марксистскими историками, с одной стороны, и буржуазными и реформистскими учеными — с другой. Содержание и политический смысл этих споров подробно рассматриваются в специальной историографической главе, завершающей данный труд;, в ней раскрывается неоспоримое научное превосходство марксистской концепции функций и социального содержания такого сложного исторического явления, как фашизм. Главное же заключается в том, что оценка этого явления, сделанная в разгар борьбы против него Коммунистическим Интернационалом, была многократно подтверждена самой жизнью, всеми социальными процессами, происходившими в странах фашистской диктатуры. Следует учесть, что для антифашистов определение сущности фашизма в 30—40-х годах имело огромное практическое значение, ибо только правильно установив, орудием каких общественных сил он являлся, можно было привлечь возможных союзников пролетариата в борьбе против господства самой черной реакции или против угрозы введения подобного господства.
Глава вторая
Послевоенный кризис и фашистская диктатура в Италии (1919—1929 гг.)
(Б. Р. Лопухов)
Послевоенный кризис и наступление фашизма
Особая острота классовой борьбы в Италии после первой мировой войны была обусловлена некоторыми особенностями развития этой страны в предшествующий период. Важное значение имел при этом тот факт, что национальное и государственное объединение Италии во второй половине XIX в. произошло на основе компромисса между буржуазией и крупными аграриями. Прямым итогом этого компромисса было сохранение феодальных пережитков в сельском хозяйстве, которые тормозили развитие товарооборота между городом и деревней и сужали таким образом внутренний рынок для промышленности. Это в гораздо большей мере, чем бедность природными ресурсами, задержало развитие в Италии крупной промышленности.
Характерной для развития итальянского капитализма являлась «южная проблема». В результате долгих веков раздробленности Италии Юг страны в значительной мере отстал в экономическом и политическом развитии от Севера. Это отставание еще более усиливалось вследствие того, что уже после объединения страны промышленники Севера использовали Юг как выгодный рынок сбыта для своей продукции. В значительной мере именно за счет Юга осуществлялась индустриализация северных районов страны. Трудовые слои населения Южной Италии подвергались особенно жестокой эксплуатации и тяжелым поборам.
Налоговая система в Италии была одной из самых тяжелых в Европе. От нее страдало в первую очередь крестьянство. Сотни тысяч крестьян, эксплуатируемых помещиками и разоряемых государственными налогами, уходили с насиженных мест, создавая постоянную армию безработных. Часть из них вместе с рабочими и ремесленниками вынуждена была покидать страну. В начале XX в. эмиграция из Италии была самой большой в мире, достигая в среднем 600—700 тыс. человек ежегодно[57].
Излишек дешевой рабочей силы давал буржуазии возможность еще жестче эксплуатировать итальянский рабочий класс, который принадлежал к одной из наиболее низкооплачиваемых категорий пролетариата в Европе. Характерно также, что в отличие от Англии, Франции и Германии рабочая аристократия в Италии была сравнительно невелика. В этих условиях классовые противоречия между пролетариатом и буржуазией приобретали здесь особенно острый характер. Правда, по численности, степени концентрации и удельному весу в нем передовых отрядов — металлистов, горняков и т. п. итальянский пролетариат уступал пролетариату более развитых в промышленном отношении стран. Он испытывал на себе в значительной мере влияние мелкобуржуазной стихии, а в его революционности содержался немалый элемент бунтарства. Однако под влиянием социалистической пропаганды, по мере дальнейшего обострения социальных противоречий классовое самосознание пролетариата возрастало, и он медленно, но неуклонно превращался в передовую силу итальянского общества. Многочисленный сельскохозяйственный пролетариат способствовал распространению пролетарского влияния в итальянской деревне.
Воссоединение Италии действительно завершилось созданием единого государства не только независимого, но и с формальной точки зрения вполне современного. Его конституционная, юридическая, военная и административная структура формировалась по образцу передовых буржуазных государств Европы. Но в отличие от них итальянское буржуазное государство складывалось на основе отсталых экономических и социальных отношений. Сохраняя и узаконивая эти отношения, итальянская буржуазия не могла править демократическими методами, прибегала к ограничению свободы в большей мере, чем буржуазия ряда других стран. Этим в значительной мере объясняется ограниченный характер сложившегося в Италии либерального государства, и именно в этом была имманентно заложена все более возрастающая угроза кризиса итальянского парламентаризма и конституционного государства.
Не имея возможности разрешить острейшие внутренние противоречия путем коренных экономических и социальных преобразований, итальянская буржуазия стремилась укрепить свои позиции путем империалистических захватов. Выйдя на мировую арену с опозданием и застав мир уже поделенным между другими странами, итальянский империализм добивался передела мира путем грабительских войн. Отсюда особенно хищнический характер итальянского империализма, который был сравнительно слабым и мог решать свои задачи, только опираясь на другие, более сильные державы.
Серьезная попытка в этом направлении была предпринята во время первой мировой войны, когда после долгих торгов с обеими воюющими коалициями Италия выступила в мае 1915 г. на стороне Антанты. Война стоила итальянскому народу больших жертв и лишений, однако она не оправдала надежд, которые возлагали на нее итальянские империалисты. Победители решали вопрос о добыче пропорционально силе каждого из них. Поэтому Италия не смогла добиться удовлетворения одного из главных своих требований — присоединения к ней района Фиуме. Что же касается тех территорий, которые были обещаны Италии как плата за ее вступление в войну на стороне Антанты, то даже здесь аппетиты итальянских империалистов не были полностью удовлетворены их более сильными союзниками. В результате итальянские империалисты чувствовали себя «побежденными в лагере победителей».
Война оказала существенное влияние на экономическое развитие Италии. Она способствовала росту тяжелой промышленности и усилению позиций крупного капитала. Именно в период первой мировой войны Италия превратилась из страны аграрной в аграрно-индустриальную. Значительно выросла металлургическая, машиностроительная и химическая промышленность. Ввиду трудностей доставки угля из-за границы развилась гидроэнергетика. Ускорился и процесс концентрации промышленности. Во время войны выросли гигантские концерны «Ансальдо» и «Ильва» в тяжелой индустрии, мощные тресты ФИАТ в автомобилестроении и «Бреда» в производстве военного снаряжения и железнодорожного оборудования.
Однако сразу же после окончания войны итальянская промышленность вновь оказалась без емкого внутреннего рынка. Ее положение становилось тем более тяжелым, что в результате войны многие традиционные внешнеторговые связи Италии оказались нарушенными. Все это в значительной мере определяло настроения беспокойства и недовольства в среде «капитанов индустрии» — крупных промышленных магнатов и монополистов.
Для характеристики экономического положения Италии после первой мировой войны весьма показательны следующие цифры: внутренний государственный долг возрос с 15,3 млрд. лир в 1914 г. до 49,9 млрд. лир в 1919 г.; внешний долг, отсутствовавший до войны, достиг в 1919 г. 19,2 млрд. лир[58], сумма военных убытков равнялась 12 млрд. лир[59]; золотые запасы центральных банков и правительства, которые в 1913 г. составляли 267 млн. долл., уменьшились в 1919 г. до 200 млн. долл. Количество находившихся в обращении бумажных денег возросло в 8 раз[60]. Рост цен на основные продукты потребления населения происходил в процентном отношении следующим образом (1913 г. — 100%): 1919 г. — 353, 1920 г. — 454,4[61].
Сразу после окончания войны под непосредственным влиянием Великой Октябрьской социалистической революции итальянские трудящиеся перешли в наступление против господствующих классов. По сравнению с 1911 г. — годом наиболее сильного забастовочного движения в предвоенной Италии — число забастовщиков увеличилось в 1919 г. более чем в 4 раза[62], a в первом полугодии 1920 г. забастовочное движение в Италии по отношению к численности населения было самым значительным в мире[63].
Рост забастовочного движения сопровождался массовым вступлением трудящихся в профсоюзы. Так, число членов Всеобщей конфедерации труда возросло с 249 039 в 1918 г. до 1 159 062 в 1919 г., а к концу 1920 г. достигло 2 320 163 человек. Всего в 1920 г. профсоюзы объединяли около 3,8 млн. трудящихся, т. е. почти в 5 раз больше, чем до войны[64]. Это свидетельствовало о стремлении широких масс итальянских трудящихся к организованным формам борьбы за свои права и интересы.
Рост политической сознательности трудящихся проявился в небывалом по размерам притоке в ряды Итальянской социалистической партии. Число ее членов возросло с 19 тыс. человек в 1918 г. до 70 тыс. в 1919 г. и до 216 тыс. человек в 1920 г. А в результате парламентских выборов в ноябре 1919 г. социалистическая партия оказалась самой сильной партией страны. Она получила 1 756 344 голоса и провела в парламент 156 депутатов (на предыдущих выборах в 1913 г. — 347575 голосов и 52 места в парламенте)[65].
В первых рядах борьбы итальянских трудящихся шел пролетариат. Пролетарские массы Италии боролись за коренные социальные преобразования под лозунгом «Сделать, как в России!» Их борьба приобретала ярко выраженный революционный характер и создавала непосредственную угрозу для капиталистического строя в Италии. Наряду с пролетариатом в активную борьбу против господствующих классов включились широкие массы крестьянства. Пример Советской России, где помещичья собственность на землю была ликвидирована и земля перешла в руки крестьян, оказал революционизирующее влияние на борьбу крестьян и батраков в Италии. Эпизодические захваты необрабатываемых и помещичьих земель, начавшиеся весной 1919 г., переросли к осени того же года в массовое движение. Серьезное недовольство политикой господствующих классов выражали также средние слои города, положение которых в результате войны резко ухудшилось. Часть из них оказалась под сильным влиянием пролетариата. Это относится в первую очередь к инженерно-техническим работникам промышленности, принимавшим после войны активное участие в забастовочном движении.
Общее соотношение классовых сил в Италии после окончания войны складывалось в основном в пользу пролетариата. В течение 1919 и первой половины 1920 г. правящие классы Италии вынуждены были пойти на серьезные уступки трудящимся. Были приняты законы о переходе к крестьянству больших массивов необрабатываемых земель, был введен восьмичасовой рабочий день, приняты меры по охране труда, улучшению условий найма и увольнения рабочей силы, уменьшению штрафов и т. д. Предприниматели вынуждены были пойти на увеличение заработной платы промышленным и сельскохозяйственным рабочим и привести ее в ряде случаев в соответствие с ростом дороговизны.
В значительной мере под давлением трудящихся правящие классы Италии отказались от планов активного участия в интервенции против Советской России. В целом в это время можно говорить о кризисе государственной и политической системы в Италии, или, согласно итальянской политической терминологии, о кризисе либерального государства.
В этой исторической перспективе и происходит рост и усиление фашизма, вождем которого в Италии был Бенито Муссолини. Весьма характерно, что он оказался в авангарде контрреволюции, придя «слева», из рядов «ультрареволюционной» группы в социалистической партии. Его биография и жизненный путь представляют в этом отношении определенный интерес.
Человек, с именем которого связаны истоки мирового фашизма, родился в 1882 г. в семье мелкого ремесленника — кузнеца-одиночки. В юности эмигрировал в Швейцарию, где некоторое время зарабатывал на жизнь физическим трудом. По возвращении на родину вступил в 1903 г. в социалистическую партию. Выделялся как организатор, журналист, оратор. Впоследствии Муссолини неоднократно спекулировал на своем «пролетарском» происхождении. Уже после прихода к власти он говорил об этом в своих выступлениях перед рабочими. Он говорил о своих предках, которые были крестьянами, о том, что сам он в юности занимался трудом, и потому, дескать, не может быть врагом рабочих[66].
Но вот как тот же Муссолини говорит в другом месте о формировании своего духовного склада, об идеях, впитанных им еще в молодости: «Когда мне было двадцать лет, меня приводил в восхищение Ницше, он-то и укрепил антидемократические элементы моей натуры. Прагматизм Уильяма Джемса также очень много помог мне в моей политической карьере. Он дал мне понять, что тот или иной человеческий поступок должен оцениваться скорее по своим результатам, чем на основании доктринальной базы. ... Но более всего я обязан Жоржу Сорелю: этот учитель синдикализма своими жесткими теориями о революционной тактике способствовал самым решительным образом выработке дисциплины, энергии и мощи фашистских когорт».
Эти слова достаточно убедительно показывают, каков был в действительности ранний социализм «ультрареволюционера» Муссолини. Вполне логичным был его выход из социалистической партии после начала первой мировой войны. Социалистическая партия выступала в это время за нейтралитет Италии. Муссолини становится одним из лидеров движения за вступление в войну.
Сочетание яростного национализма с социальной демагогией было характерно для всей деятельности фашистской организации, созданной Муссолини 23 марта 1919 г. Само слово «фашизм» происходит от итальянского слова fascio (пучок, связка, союз). Организация, созданная Муссолини, называлась «Фашо ди Комбаттименто» (Союз борьбы). Вначале она насчитывала всего несколько десятков человек. Постепенно она стала расширяться, главным образом за счет бывших фронтовиков.
Настроения довольно большой части бывших фронтовиков имели общую специфику и особенности. В их сознании тесно сочетались националистические и революционные лозунги той эпохи. «Нас предали! Союзники надругались над кровью, пролитой итальянцами в войне!» — такого рода настроения, питаемые шовинистической пропагандой, переплетались со стремлением к социальным переменам, выливались в смутные лозунги «спасения нации», «укрепления ее достоинства», «обеспечения героям окопов возможности воспользоваться революционными плодами войны». Все это предопределяет переход части бывших фронтовиков, в основном выходцев из мелкобуржуазных слоев населения, на позиции фашизма с его националистическими и социальными лозунгами[67].
Одним из главных пунктов Учредительной декларации фашистов было требование об аннексии Фиуме и Далмации[68]. Впоследствии это требование уже не сходило со страниц центрального печатного органа фашистов газеты «Пополо д'Италиа». Одновременно фашисты выступили с демагогическими лозунгами по вопросам внутренней, в первую очередь социально-экономической, политики. Они объявили себя сторонниками всеобщих выборов, восьмичасового рабочего дня, участия рабочих в техническом руководстве предприятиями, единовременного прогрессивного налога на капитал и секвестра 85 % военных прибылей, национализации всех военных предприятий и т. д.[69]
Несомненно, что выдвижение подобного рода требований было обусловлено острой революционной обстановкой, которая сложилась в Италии. Любая партия, любая политическая группировка, желавшая обеспечить себе массовую базу, вынуждена была выдвигать требования социального характера. В этом отношении фашисты не отличались от подобных им организаций, в том числе и от движения, возглавляемого Д'Аннунцио, который с отрядом добровольцев занял Фиуме, поставив итальянское правительство перед свершившимся фактом.
И все же фашисты с самого начала показали себя наиболее беспринципными и ловкими политиками в борьбе за привлечение к своей организации самых различных социальных элементов. Фашистская «Пополо д'Италиа» писала: «Мы позволяем себе роскошь быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами, легалистами и иллегалистами в соответствии с обстоятельствами времени и средой, в которой мы вынуждены действовать»[70]. Об этом же говорил дуче в своем выступлении в Беккарийском университете в Милане 19 июля 1919 г. Он заявил, что фашисты в зависимости от обстоятельств прибегают «к сотрудничеству классов, борьбе классов и экспроприации классов»[71]. Иными словами, фашисты против каких бы то ни было точных определений и концепций. Поэтому они вначале выступали и против создания партии, как таковой, «ибо сама идея партии содержит в себе доктрину и программу»[72].
Все это дало фашистам возможность наряду с открытой террористической борьбой против революционного движения трудящихся вести разлагающую работу в массах и добиться уже в первый период существования своей организации некоторых успехов в этом направлении. Так было, например, во время волнений на почве голода летом 1919 г. Газета «Пополо д'Италиа» писала в это время: «Мы объявляем полную солидарность с населением различных провинций, восставших против тех, кто морит его голодом... Нужны конкретные и решительные действия. В борьбе за осуществление своих священных прав толпа обрушит гнев не только на имущество преступников, но и на них самих»[73]. Это типичный образчик фашистской демагогии, с помощью которой фашистам в ряде случаев удавалось увлечь массы за собой. Фашисты старались превратить эти эпизодические контакты в более прочные. С этой целью они создали целую сеть политических организаций. В октябре 1919 г. на съезде фашистов было представлено 22 местных «фаши», насчитывавших около 17 тыс. членов[74]. Сочетание военной и политической организации давало фашистам определенное преимущество по сравнению с другими контрреволюционными и националистическими военными союзами.
Характерно, что даже первые ультрадемагогические лозунги и требования фашистов не могли обмануть наиболее внимательных буржуазных политических деятелей. Орландо, который занимал в момент зарождения фашизма пост премьер-министра, свидетельствовал, что начиная с июня 1919 г. он рассматривал Муссолини как представителя крайне правого национализма[75]. А либерал М. Миссироли писал, что даже вначале в политических кругах буржуазии никто не считал фашизм левым движением и его лозунги рассматривались как маневр для того, чтобы обмануть массы[76]. Неудивительно поэтому, что, несмотря на все угрозы со стороны фашистов, многие промышленники с самого начала относились благожелательно к фашистской организации и даже оказывали ей финансовую поддержку[77].
И все же в обстановке мощного подъема революционного движения трудящихся фашисты не вышли из рамок сравнительно небольшой контрреволюционной и националистической организации. Они не пользовались сколько-нибудь заметным влиянием даже на ту часть населения, которая была настроена враждебно по отношению к революционному движению трудящихся. Об этом свидетельствовал, например, провал фашистов на парламентских выборах в ноябре 1919 г., когда они не получили ни одного мандата. Не был избран даже Муссолини, баллотировавшийся в Милане.
Большое влияние на развитие фашизма в Италии оказали сентябрьские события 1920 г. В то время трудящиеся по всей Италии стали занимать заводы и фабрики, устанавливая на них свою власть. Начавшись с экономического конфликта, движение переросло первоначальные рамки и превратилось в мощное революционное выступление пролетариата. Большинство рабочих рассматривали захват предприятий как «начало революции». Дж. Джолитти, бывший тогда премьер-министром, признавал впоследствии в своих мемуарах, что он не мог бросить на заводы войска и полицию, так как боялся, что в этом случае рабочие устремились бы на улицы и площади[78].
Но именно в этот момент стала особенно очевидной слабость Итальянской социалистической партии, которая разъедалась внутренними противоречиями и в конечном счете была неспособна организовать и возглавить решительное революционное выступление пролетариата. На правом фланге партии находились реформисты, пытавшиеся втиснуть движение трудящихся в русло борьбы за реформы, в то время как объективно оно приобретало все более ярко выраженный революционный характер. На левом — абстенционисты, или бойкотисты, выступавшие за бойкот парламента и выражавшие в итальянском рабочем движении те самые настроения, о которых В. И. Ленин писал в работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме». Центр был представлен так называемыми максималистами, которые, находясь во главе партии, выдвигали программу максимального развития борьбы в сторону революции, но пытались одновременно сохранить единство партии ценой уступок реформистам и поэтому в критические моменты борьбы проявляли нерешительность.
Было в Итальянской социалистической партии еще одно идеологическое направление, точнее группа, которая называла себя «Ордине нуово» («Новый строй»). Во главе группы стоял Антонио Грамши, который вместе с Тольятти и другими ее руководителями пытался активизировать борьбу пролетариата на пути создания фабрично-заводских советов, пропагандировал русский опыт, пытаясь связать его с конкретными итальянскими условиями, одним словом, занимал в итальянском рабочем движении наиболее передовые и марксистски зрелые позиции. Но деятельность этой группы носила локальный характер, ограничиваясь в основном рамками Турина, и не могла оказать серьезного влияния на политику социалистической партии.
В конечном счете движение за захват фабрик в сентябре 1920 г. не переросло в борьбу итальянского рабочего класса за власть. У итальянского рабочего класса не было партии, способной повести его на эту борьбу, не было еще сознания своей руководящей роли в жизни нации. Борьба рабочего класса развивалась вне связи с борьбой других слоев населения, в первую очередь крестьянства. Социалистическая партия выдвинула лозунг социализации земли, т. е. передачи крупных латифундий и необрабатываемых земель кооперативам. Однако крестьяне стремились получить эти земли в свою собственность. Поэтому политика социалистов в этом вопросе мешала установлению прочного союза между пролетариатом и крестьянством. В 1919— 1920 гг. революционное движение итальянского пролетариата пошло по пути резкого противопоставления идеи пролетарской революции идеям политической демократии, как таковой. Это изолировало пролетариат от тех слоев населения, которые могли бы стать его союзниками по крайней мере на первом этапе борьбы. Стоит отметить также нигилистическое отношение руководителей революционного движения Италии к проблеме традиций и национальных ценностей, одним из последствий чего был разрыв с частью средних слоев и движением бывших фронтовиков.
Разумеется, понимание этих и других недостатков революционного движения в Италии пришло не сразу. Постепенно наиболее активная и боеспособная часть итальянского пролетариата приходит к требованию немедленно исключить реформистов из социалистической партии. Вокруг этого главного требования происходит консолидация левых групп в партии: бойкотистов, группы «Ордине нуово», левых максималистов.
В январе 1921 г., после того как на очередном съезде социалистической партии максималисты отказались порвать с реформистами, эти группы основали Итальянскую коммунистическую партию. В момент образования она насчитывала свыше 50 тыс. членов.
Создание коммунистической партии в Италии произошло в обстановке уже начавшегося развернутого наступления фашизма против трудящихся. Еще в апреле 1920 г. А. Грамши писал: «За настоящим этапом классовой борьбы в Италии последует либо завоевание революционным пролетариатом политической власти для перехода к новому способу производства и распределения, позволяющему повысить производительность труда, либо бешеный разгул реакции и правящей касты. Будут пущены в ход все средства из арсенала насилия, чтобы обречь промышленный и сельскохозяйственный пролетариат на рабский труд; будет сделано все, чтобы беспощадно разгромить органы политической борьбы рабочего класса (социалистическая партия) и включить органы экономического сопротивления (профсоюзы и кооперативы) в аппарат буржуазного государства»[79].
Фашизм в Италии стал набирать силу сразу после сентября 1920 г. В это время все более широкие круги итальянской буржуазии теряют веру в либеральное государство и парламентаризм. «Революция не совершилась, но не потому, что мы сумели ей противостоять, а потому, что Конфедерация труда ее не пожелала»[80], — так писала после сентябрьских событий 1920 г. наиболее влиятельная буржуазная газета «Коррьере делла Сера». И в этой оценке содержится объяснение многого из того, что произошло впоследствии, прежде всего объяснение дальнейшего углубления кризиса либерального государства в Италии, стремления наиболее реакционных кругов этой страны к террористическому подавлению революционного движения трудящихся.
Большое значение имели также сдвиги в настроении и позиции мелкобуржуазных масс Италии, происходившие по мере нарастания революционного движения трудящихся, с одной стороны, и углубления кризиса либерального государства — с другой. Значительная часть мелкой буржуазии открыто выражала недовольство политикой либерального государства, которое показало себя неспособным «навести порядок» в стране. В бастующих рабочих и в либеральном государстве она стала видеть главных виновников роста дороговизны, ухудшения своего материального положения и неудач итальянской внешней политики. Мелкая буржуазия, писал Грамши, «впала в отчаяние, в неистовство, в звериное бешенство: она жаждет мщения вообще, неспособна в ее теперешнем состоянии разобраться в действительных причинах маразма, охватившего нацию»[81].
Именно эти условия стали причиной усиления фашизма во второй половине 1920 г. Фашистская демагогия была уже второй ступенью на пути сближения фашизма с мелкой буржуазией. Причем, с одной стороны, фашизм приспособлял свою идеологию к настроениям мелкой буржуазии, с другой — сама фашистская идеология складывалась в значительной мере под влиянием настроений мелкой буржуазии. В результате постепенно выкристаллизовывался главный лозунг фашистской пропаганды — лозунг борьбы за создание сильного и авторитетного надклассового государства, перспектива которого казалась такой заманчивой для мелкобуржуазных слоев населения. Фашисты связывали этот лозунг с борьбой не только против революционного движения трудящихся, но и за создание «Великой Италии». Обвиняя либеральное государство в преступной слабости и безволии, фашисты в своей пропаганде делали акцент на идее действия. Они уверяли, что обновление Италии под силу доблестным, самоотверженным и решительным людям из всех классов общества, которые стоят выше классовой борьбы и партийных предрассудков. Это также вполне соответствовало настроениям значительной части мелкой буржуазии.
В первый период фашистское наступление развивалось преимущественно в сельских местностях. «...Первая мировая война и события, последовавшие непосредственно за войной, — пишет итальянский исследователь Э. Серени, — чрезвычайно ускорили процесс социальной дифференциации в итальянской деревне. В то время как основная масса сельскохозяйственных рабочих и бедняцкого крестьянства, призванных в армию, оказалась лишенной всяких средств и семьи их очутились в безвыходном положении, другие слои сельского населения, в других отношениях также жестоко пострадавшие от войны, имели возможность воспользоваться создавшейся особой конъюнктурой, чтобы подняться на более высокую ступень социальной лестницы»[82]. Особая конъюнктура, о которой пишет Серени, — это рост цен на сельскохозяйственные продукты при сохранении довоенных ставок арендной платы. Очевидно, что наибольшие выгоды из этого могли извлечь крупнокапиталистические арендаторы. Но в известной мере условия оказались благоприятными также для испольщиков и мелких арендаторов, тем более что в обстановке послевоенного революционного и политического подъема они добились ряда выгодных для себя условий при заключении сельскохозяйственных договоров. Таким образом, во время войны и в первые послевоенные годы определенной части крестьянства удалось накопить довольно значительные денежные сбережения. Отсюда повышенный спрос на рынке недвижимостей в послевоенной Италии. В то же время крупные земельные собственники считали более выгодным продавать часть принадлежавших им земель, так как режим твердых ставок арендной платы крайне неблагоприятно отражался на их хозяйстве. Предложение на рынке недвижимостей определялось также страхом крупных земельных собственников перед революционным движением крестьянства и угрозой захвата их земель.
Так, в результате сдвигов в распределении земельной собственности экономические позиции средних и зажиточных слоев крестьянства в итальянской деревне усилились. Боясь потерять вновь приобретенную собственность и недовольные ограничениями в эксплуатации рабочей силы, средние и зажиточные крестьяне стремились к политической организации и во второй половине 1920 г. стали массами вступать в аграрные ассоциации. Здесь они сразу же попадали под влияние крупных земельных собственников, тесно связанных с финансовым капиталом. Примерно в то же время в целях охраны приобретенных ими земель они начали создавать «отряды самообороны», в организации которых активное участие принимали крупные аграрии.
Действия этих отрядов выходили далеко за рамки «самообороны» и уже определяли начало контрнаступления реакционных сил в итальянской деревне. В то же время лозунг социализации земли, выдвинутый социалистической партией, а также ее односторонняя ориентация в основном на батрацкие массы в значительной мере ослабили позиции революционной части крестьянства. В результате соотношение классовых сил в сельской местности стало меняться в пользу контрреволюции, и именно на этой основе началось широкое проникновение фашизма в деревню. Методы фашистской демагогии и формы организации фашистов оказались весьма пригодными для борьбы против революционного движения. Постепенно реакционные силы деревни сливались с городским фашизмом.
Характерно, что и в этом случае происходило своеобразное приспособление фашистской идеологии к настроениям, господствовавшим среди значительной части крестьянства. Еще в 1919 г. фашизм выступал почти исключительно как городское движение. «Фашизм не может распространяться за пределами города», — писала газета «Пополо д'Италиа» в июле 1919 г.[83] Весьма показательно также, что в программе, опубликованной фашистами в августе 1919 г.; совершенно отсутствовали требования, отражавшие интересы деревни. Однако примерно с середины 1920 г. фашисты все чаще стали обращаться к проблемам, волновавшим итальянское крестьянство. В общем из всего набора идей и лозунгов, которые фашисты выдвигали в области аграрной политики, они делали главную ставку на лозунг «Земля тому, кто ее обрабатывает!» Заигрывая с крестьянами, они демагогически требовали содействия мелким землевладельцам, наделения землей участников войны, усиления помощи инвалидам и семьям погибших на фронте.
Проникновение фашизма в деревню сопровождалось ростом террора против революционного крестьянства и батрачества. Согласно данным официального историка фашистской партии Кьюрко, за первое полугодие 1921 г. фашисты разгромили 726 помещений демократических организаций трудящихся. Объектами фашистского террора были организации, расположенные главным образом в сельских местностях, в первую очередь в районах наиболее сильной революционной борьбы крестьянства и батрачества. Так, из общего числа разгромленных фашистами помещений организаций трудящихся более половины приходилось на долину реки По (276) и Тоскану (137). В этих районах фашисты, используя страх части среднего крестьянства и даже части мелких арендаторов перед революционным движением, смогли развернуть свой террор в самых крупных масштабах.
Фашисты одновременно пытались наносить удары и по городскому пролетариату. Правда, здесь они натолкнулись на более сильное сопротивление, и поэтому погромов в городах было значительно меньше, чем в сельских местностях. Однако уже в первом полугодии 1921 г. фашистам удалось разрушить и в городах помещения некоторых пролетарских организаций и секций социалистической и коммунистической партий (всего 141).
Фашистское наступление с самого начала имело ярко выраженный антипролетарский и контрреволюционный характер. Вместе с тем оно было направлено и против демократических порядков вообще. Объектами фашистских нападений были не только местные организации социалистической и коммунистической партий, но и местные организации буржуазных партий, республиканские и либеральные организации и в особенности местные организации католической Народной партии. Естественно, что подобного рода террористические действия фашистов не могли не вызвать опасений в определенных кругах либерально-демократического направления, что нашло свое выражение в борьбе в лагере правящих классов вокруг проблемы фашизма. Однако страх перед революционным движением трудящихся сводил на нет все попытки более жесткой политики в отношении фашизма.
Сентябрьские события 1920 г. наложили отпечаток на позицию итальянской буржуазии в целом. «Коррьере делла Сера» писала в одной из редакционных статей, что по отношению к фашизму буржуазия делится на две большие группы. Одна группа — консервативная — имеет «свои соображения относительно коммунистов и анархистов и считает весьма полезным применение дубинки в разрешении социального вопроса». Эти буржуа «радуются, наблюдая, как фашисты защищают тот порядок, который им угоден, и прежде всего жгут палаты труда и редакции газет». Другая группа «рассматривает фашизм как ответную реакцию на действия социалистов». Эти представители буржуазии «надеются, что фашисты ограничат свой террор
Эта характеристика представляет большой интерес. Уточняя ее, можно сказать, что одни представители буржуазии с помощью фашизма стремились добиться коренного преобразования государства, другие — видели в фашизме преходящее явление, орудие для борьбы против революционного движения. Иными словами, первая группа была открыто реакционной, правой, вторую — можно назвать в определенном смысле «умеренной». В этой последней были люди, искренне возмущавшиеся диким разгулом фашистского террора, особенно когда он был направлен не только против пролетариата, но и против демократических организаций вообще. Буржуазная газета «Иль Мессаджеро» писала, например: «Не остается сомнений, что фашизм, возникший в результате роста национального самосознания, превращается в организацию профессионального авантюризма»[85]. Страх перед фашистским террором выражали в то время и другие буржуазные газеты.
В политической борьбе между умеренными и правыми, принимавшей иногда довольно острый характер, позиция первых всегда была слабее именно из-за их непоследовательности и страха перед революционным движением трудящихся. Газета «Эпока» писала: «Если не конституционные партии, которые продолжают спать глубоким сном, то сами граждане вынуждены позаботиться о своей защите»[86]. Нетрудно догадаться, что под «защитой» газета подразумевала фашизм, который она противопоставляла революционному движению трудящихся.
Почти все буржуазные исследователи и авторы мемуаров пишут о широкой поддержке фашизма правящими классами и значительной частью мелкобуржуазных слоев итальянского населения. Эта поддержка выражалась в разных формах: от простой симпатии до прямого пособничества фашизму. Либерал Л. Пеано писал в своих мемуарах, что «мирные буржуа, чуждые насилию, смотрели с одобряющей симпатией на действия фашистов»[87]. Ф. Камбо, французский либерал, живший в Италии, писал о симпатиях к фашизму офицеров армии, духовенства, бюрократии, чиновников, — «одним словом, всех тех, кто понимал огромную опасность коммунизма»[88]. Особенно существенную поддержку фашисты получали со стороны местных органов власти, армии и полиции. Либерал М. Миссироли отмечал, что «все органы исполнительной власти: армия, магистратура, королевская гвардия, карабинеры — видели в фашизме освободителя Италии от большевистской опасности»[89]. А реакционный исследователь фашизма А. Тамаро писал, что законы того времени требовали от представителей государственной власти не вмешиваться в борьбу партий и политических течений. Однако на деле представители государственной власти принимали в ней участие. Тамаро объясняет это следующим образом: «Они были людьми во плоти, которым те же законы позволяли иметь свою политическую идею. И тогда префект — тем более легко, что каких-либо определенных распоряжений сверху не было, — разрешал фашистское собрание, квестор радовался избиению социалистов, лейтенант или капитан помогали фашистам доставать оружие, королевские гвардейцы с большей охотой арестовывали социалиста, чем фашиста»[90].
Соответственно этому спектру настроений в лагере буржуазии и мелкой буржуазии проводили свою политику в отношении фашизма и различные сменявшие друг друга либерально-демократические правительства Италии. Ни одно из них не предприняло решительных мер для пресечения фашизма.
После сентября 1920 г. и до лета 1921 г. во главе правительства стоял Джолитти. Граф Сфорца пишет, что, «прояви правительство в это время немного больше энергии, фашисты не посмели бы преступать закон так открыто»[91]. Вместо этого атакованные фашистами муниципалитеты распускались министерскими декретами «из соображений поддержания общественного порядка». Миссироли высказывает предположение, что Джолитти «ошибся в оценке явления фашизма, которому он не придавал большого значения, рассматривая его как спасительную реакцию общественного духа против социализма и считая, что, подравшись на площадях, фашизм кончит тем, что будет просить протекции у государства»[92]. Еще определеннее высказался по этому поводу А. Тамаро. По его словам, Джолитти был не в состоянии бороться с обеими воюющими между собой силами — социалистами и фашистами, а поэтому должен был использовать одну из них для подавления другой; естественно, что он ориентировался на фашизм[93].
Все это в той или иной мере относится и к другим либерально-демократическим правительствам Италии в период, предшествовавший приходу фашистов к власти. Что касается финансовой поддержки фашизма со стороны крупных промышленников и аграриев, то после второй мировой войны был опубликован по этому поводу ряд документов. Отметим, в частности, циркуляр министра внутренних дел Таддеи к профсоюзам от 14 сентября 1922 г., приведенный в книге Е. Феррариса. В этом циркуляре, составленном на основе сводок с мест, прямо утверждалось, что «бóльшая часть финансовых средств, которыми располагают фашисты, поступила к ним от добровольных пожертвований промышленников и аграриев»[94]. Со времени публикации этого циркуляра в 1946 г. по данному вопросу вышли другие издания, среди которых отметим книги Э. Росси[95], М. Абрате[96], П. Мелограни[97], американца Р. Сарти[98] и др.
Особо отметим специальную публикацию итальянского исследователя Р. Де Феличе[99]. Он приводит, в частности, письмо префекта Милана Лузиньоли к министру внутренних дел от 16 мая 1921 г., в котором говорится: «Сообщаю, что местные банки постоянно субсидируют фашистские организации довольно значительными суммами. Однако подробнее этот вопрос не удалось выяснить, так как всем, что связано с этими суммами, ведают лично директора банков, не оставляя следов в официальных документах». Де Феличе удалось обнаружить следы подобных финансовых операций в каждом из районов Италии. Причем в результате его кропотливого исследования в Государственном архиве оказалось возможным составить, по документам местных фашистских организаций, таблицу, показывающую, кто и в каких размерах субсидировал фашизм в том или ином районе Италии[100]. Отметим лишь, что, согласно данным на конец 1921 г., по всей территории Италии фашизм финансировали на 71,8% промышленные и финансовые общества, на 8,5 — институты кредита и страхования, на 19,7% — частные лица.
Исключительно важные и интересные документы о финансировании фашистской газеты «Пополо д'Италиа» приводятся в книге В. Кастроново[101].
В условиях кризиса рабочего движения после сентября 1920 г. сопротивление трудящихся наступлению фашизма не было организовано в общенациональном масштабе. Наиболее распространенной формой антифашистского сопротивления были забастовки и демонстрации протеста. В ряде мест были созданы комитеты пролетарской защиты, в которых нашла выражение идея единого пролетарского фронта борьбы против фашизма. Отряды «народных смельчаков», в которые вступали все антифашисты, независимо от своей классовой и политической принадлежности, принято считать стихийно складывавшейся формой единого антифашистского фронта. Но единство не было достигнуто ни в общем антифашистском масштабе, ни в масштабе рабочего движения. Руководство социалистической партии придерживалось в то время в отношении фашизма тактики «пассивного сопротивления», отказываясь от организации вооруженной борьбы. А коммунисты, призывавшие к такой борьбе, занимали сектантские позиции. Эффективность их борьбы в значительной мере снижалась из-за попыток решить проблему антифашистского сопротивления исключительно на пути борьбы за диктатуру пролетариата. Позднее, в марте 1922 г., эта их линия была оформлена в принятых партией сектантских «Римских тезисах», осужденных затем на IV конгрессе Коминтерна с позиций борьбы за единый пролетарский фронт.
Между тем фашизм набирал силу, и к концу 1921 г. организованное им движение насчитывало уже свыше 300 тыс. человек. Тогда руководители движения посчитали необходимым создать свою политическую партию. Эта партия выступила с программой, стержневым пунктом которой была идея нации[102]. Фашисты доказывали, что не классы, а нация является господствующей формой социальной организации в современном мире. «Нация, — говорилось в фашистской программе, — это не просто сумма индивидов, живущих в определенное время и на определенной территории. Нация является организмом, содержащим в себе бесконечные ряды прошлых, настоящих и будущих поколений. Отдельный индивид в этой исторической перспективе является лишь преходящим моментом». Отсюда выводился категорический императив: все интересы личные (индивиды) и групповые (семья, корпорация, класс и т. д.) должны подчиняться высшим интересам нации. Отсюда и фашистская концепция государства: «Государство является юридическим воплощением нации. Политические институты эффективны лишь постольку, поскольку национальные ценности находят там свое выражение и защиту». Иными словами, если данное государство не отвечает «интересам нации», то «во имя этих интересов» оно может и должно быть заменено новым.
Во время правительственного кризиса в феврале 1922 г. фашисты устроили в ряде городов Италии демонстрации под лозунгами: «Да здравствует диктатура!», «Долой парламент!» Речь шла уже не о нападках на правящий либеральный класс, а об отрицании всей системы и идеологии демократии. Элементы этого отрицания были и раньше, но теперь — в 1922 г. — оно становится закопченным. «XIX век, — писал Муссолини, — был преисполнен лозунгом «все», этим боевым кличем демократии. Теперь настало время сказать «немногие» и «избранные»... Жизнь возвращается к индивиду... Тысячи признаков свидетельствуют, что нынешнее столетие является не продолжением минувшего, а его антитезой».
И, может быть, именно в то время со всей силой обнаружился политический просчет либералов как правящей партии. В своем отношении к фашизму они оказались в роли пресловутого мага, бессильного обуздать вызванные им силы. Антидемократический характер фашистского наступления становился теперь все очевиднее.
Но идея защиты демократии и широкого антифашистского единства практически отсутствовала в концепциях руководителей итальянского рабочего движения. Это было одной из важных причин малоэффективности Союза труда — координационного центра профсоюзной борьбы пролетариата, созданного в феврале 1922 г. Это же было одной из причин неудачи всеобщей антифашистской забастовки, объявленной в августе 1922 г. Целью забастовки было помешать созданию более правого правительства. Но вряд ли можно было ожидать жертвенности и самоотверженности рабочих в борьбе за «более хорошее» буржуазное правительство, после того как в течение многих лет их убеждали в том, что все буржуазные правительства являются «плохими». Со своей стороны, коммунисты мыслили борьбу против фашизма в классических категориях революционной борьбы пролетариата против буржуазии, что значило заведомо сужать фронт антифашистского сопротивления. В этот момент, как никогда раньше, сказалось отсутствие подлинно творческой идеи борьбы пролетариата против фашизма — идеи, способной сплотить его с самыми широкими слоями населения[103].
После августа 1922 г. в Италии говорили — и не без основания — о двоевластии в стране. При полном бездействии, а то и прямом попустительстве со стороны официальной власти фашисты устанавливали свое господство в одной провинции за другой. К тому времени фашизм совершенно определенно взял курс на ниспровержение существующей власти, хотя в своей политической стратегии он не исключал и возможности участия в новом коалиционном правительстве: Но это был своего рода «запасной вариант» или, скорее, политический маневр с целью ввести в заблуждение правящие круги страны. 16 октября на секретном совещании фашистских руководителей в Милане был создан так называемый «квадрумвират» для военной организации захвата власти. 17 октября начальник службы армейской информации доносил, что в беседе с одним из своих друзей Муссолини прямо заявил о полной готовности фашистов к военному перевороту. «Муссолини, — читаем в этом донесении, — настолько уверен в победе и в том, что он является хозяином положения, что предвидит даже первые акты своего правительства. Кажется, он намеревается совершить переворот не позже 10 ноября, возможно, 4 ноября...»[104]
События развивались с головокружительной быстротой. 24 октября в Неаполе открылся съезд фашистской партии, на котором дуче выступил с ультиматумом правительству, потребовав пять портфелей и комиссариат авиации в новом правительстве. В Риме еще на что-то надеются и выдвигают разные варианты правительства с участием фашистов. 28 октября становится известно об отставке правительства. Его последним актом был декрет о введении осадного положения. Однако король после некоторых колебаний отказался его подписать. 29 октября Муссолини по телеграфу получает от короля предложение сформировать новое правительство. 30-го, утром, он прибывает в Рим в поезде, и в тот же день в столицу с разных сторон вступают многочисленные отряды фашистов[105].
Впоследствии говорили о приходе фашистов к власти в результате этого так называемого «похода на Рим». Но в действительности последний был лишь фоном закулисной сделки, нашедшей свое наиболее яркое выражение в согласии короля на формирование правительства во главе с Муссолини.
Первый период фашистской власти
Приход фашистов к власти был осуществлен формально законным путем, хотя и под давлением силы. По мандату, полученному от короля, Муссолини сформировал коалиционное правительство, в котором ключевые посты заняли фашисты. На заседании парламента 16 ноября 1922 г. это правительство получило вотум доверия — 306 голосов против 102 (социалисты, коммунисты, республиканцы)[106]. Таким образом была сохранена как бы преемственность со старой государственной системой.
«Я очень заботился о том, — говорил позднее Муссолини, — чтобы не затронуть основы государства»[107]. И, комментируя эти слова своего вождя, фашистский теоретик Эрколе писал: «Основы государства — монархия, церковь, армия, статут. Благодаря этому Муссолини удастся, по его же словам, привить революцию к стволу старой легальности, ускорив тем самым вхождение фашизма в орбиту конституции...»[108] Сохранив эти так называемые «столпы», фашисты внесли серьезные изменения прежде всего в методы и дух государственного управления. Создание правительства, фактически — именно фактически, а не юридически — вставшего над парламентом, было первым, но далеко не единственным изменением такого рода. Сразу после переворота местная администрация подпала под контроль руководителей- провинциальных фашистских организаций. При префектах появились политические уполномоченные, которые осуществляли «политический надзор». К руководителям важнейших государственных учреждений приставляются также фашистские уполномоченные. Начинается постепенная замена руководящих кадров старого государственного и правительственного аппарата.
Сами фашисты первый период своей власти определяли как диктатуру фашистского правительства, или диктатуру фашистской партии, над старым либеральным государством[109]. Важной гарантией этой диктатуры стали два новых института: Большой фашистский совет (БФС) и Добровольная милиция национальной безопасности (ДМНБ). Оба были созданы уже вскоре после переворота, но опять-таки не вопреки, а как бы в обход старых законов и старой государственной системы.
БФС был создан в декабре 1922 г. на базе Дирекции фашистской партии путем добавления к ней министров-фашистов и некоторых местных фашистских лидеров по назначению лично Муссолини. Сам Муссолини стал председателем БФС. Этот совет фактически — опять именно фактически, а не юридически — контролировал все декреты и законопроекты перед внесением их в парламент. Через своих членов, состоявших в правительстве, он контролировал и правительство.
Благодаря ДМНБ, подчиненной непосредственно главе правительства, Муссолини получил важный рычаг для влияния на политическую ситуацию внутри страны. Это была организация террористического подавления оппозиции, более действенная, чем ограниченная формальной законностью полиция.
Что касается первых экономических мероприятий правительства Муссолини, то они в значительной мере отвечали интересам крупной буржуазии и аграриев. Об этом можно судить по тому глубокому удовлетворению, которое вызвали у них отмена именной регистрации ценных бумаг и роспуск парламентской комиссии по проверке военных прибылей. Государство отказывалось от вмешательства в сферу частных финансовых отношений, если это могло затронуть интересы крупной буржуазии и аграриев. Вслед за этим новое правительство положило конец политике национализаций и государственных субсидий. Все государственные предприятия, не приносящие дохода, рассматриваются как бремя, от которого следует освободиться как можно скорее. Старые правительства, лишенные авторитета власти, не смели этого сделать. Новое уже в первые месяцы своего правления денационализирует телефон и телеграф. Вместе с тем новое правительство отменило государственные субсидии для ряда отраслей промышленности, что, разумеется, означало уменьшение прибылей для части крупной буржуазии. Но это компенсировалось для нее общим повышением деловой активности, Поощрением частной инициативы и предприимчивости.
Новое правительство значительно снизило налог на наследство, сняло ограничение квартирной платы, перенесло центр тяжести с прямых налогов на косвенные и превратило прямые налоги из прогрессивных в пропорциональные. Власть открыто призывала граждан копить и обогащаться. Над всем господствовал принцип «Produttivismo». Отвергая политические свободы, новое правительство менее всего стремилось к стеснению экономической самодеятельности индивида, действуя в этой области в духе классического либерализма. На первый взгляд это казалось парадоксальным: сочетание культа государства с отказом от государственного вмешательства в экономику. В идеологическом плане данный парадокс разрешался в формуле, позаимствованной фашистами у английского гильдеизма: «Только тогда государство становится великим, когда оно отказывается от господства над материей и господствует над духом...» И это создавало впечатление у средних слоев населения, по крайней мере на первых порах, что фашизм — их движение, их власть. Ведь именно эти слои населения стремились одновременно и к усилению политической власти, и к большей экономической свободе. Поэтому значительная их часть поддерживала первые экономические мероприятия нового правительства. И, напротив, они должны были вызвать и вызывали недовольство трудящихся классов, в первую очередь рабочих.
Разумеется, именно рабочих должен был в наибольшей мере возмущать сам факт отказа государства от контроля за прибылями буржуазии, отказ от ревизии военных доходов буржуазии, от национализации и т. п. Интересы рабочих гораздо больше пострадали от прекращения государственных субсидий некоторым отраслям промышленности, чем интересы буржуазии. Часть рабочих оказалась без работы. Государственных субсидий лишились и многие сельскохозяйственные кооперативы, которые в прошлом за счет этих субсидий оказывали денежную поддержку главным образом мелким крестьянам. В плане экономии средств были сокращены государственные ассигнования на социальное страхование, что прежде всего ударило по малоимущим слоям населения. Малоимущие трудящиеся, в первую очередь рабочие, пострадали от снятия ограничений на квартирную плату. Что касается перенесения центра тяжести с прямых налогов на косвенные, то это всегда в наибольшей мере задевает интересы трудящихся. Замена прогрессивных налогов пропорциональными также была ударом по трудящимся. На практике это означало введение налога на заработную плату рабочих, тогда как раньше прогрессивные налоги взимались только с капитала предпринимателей. В сельском хозяйстве мелкие собственники стали платить не только поземельный, но и подоходный налог, в то время как раньше такому двойному обложению подвергались только крупные земельные собственники. В марте 1923 г. был издан декрет, допускавший «по взаимному соглашению между рабочими и предпринимателями» два часа сверхурочной работы, оплачиваемой по тарифам на 10% больше обычных. На практике это означало ликвидацию завоеванного трудящимися в первые послевоенные годы восьмичасового рабочего дня.
Недовольство, которое их мероприятия с самого начала вызывали среди рабочих, фашисты пытались парализовать ссылками на общие национальные интересы. Они требовали от рабочих самоограничения в интересах национального производства, отстающего от производства других стран. Но во имя этих же интересов фашисты, как мы видели, выступали за неограниченное накопление и обогащение собственников, в первую очередь крупных собственников. И это делало особенно очевидной классовую сущность фашистской экономической политики.
Значительная часть рабочего класса продолжала сопротивление фашизму и после прихода его -к власти. Правда, масштабы этого сопротивления стали более ограниченными: не было уже движения «народных смельчаков», вооруженных столкновений массового характера на улицах и площадях. Хроника первого периода после прихода фашистов к власти отмечает в основном забастовки, которые преследовали, как правило, экономические цели и лишь объективно приобретали антифашистский политический характер. Эффективность борьбы против фашизма в то время в большой мере снижалась из-за разногласий между политическими партиями рабочего класса, которых после нового раскола социалистической партии в октябре 1922 г. насчитывалось уже три: коммунистическая, социалистическая (максималисты) и унитарная социалистическая (реформисты).
Все они отнеслись к захвату фашистами власти как к событию, которое касалось прежде всего либералов и демократов. Руководство компартии, активно выступая против фашизма, в теоретическом плане ставило его на одну доску с буржуазной демократией. Почти с одинаковой враждебностью относились к фашизму и демократической буржуазии максималисты. Даже реформисты из УСП, которые неоднократно апеллировали к духовным и материальным ценностям буржуазной демократии, в своем воззвании к трудящимся заявили: «Это не наше поражение, а поражение демократии»[110]. А реформисты из ВКТ сформулировали свою точку зрения следующим образом: «Рабочие организации остались в стороне от двух борющихся группировок. Их вмешательство в пользу одной из сторон поставило бы под угрозу независимость рабочего движения и в то же время помешало процессу нормализации обстановки, которая становилась все более невыносимой»[111].
Но разница между правлением фашистов и правлением либералов давала себя знать с каждым днем все больше. И далеко не в последнюю очередь эту разницу пришлось почувствовать рабочему классу. Вот что писал, например, в своих воспоминаниях о первом периоде фашистской власти итальянский коммунист Марио Монтаньяна: «Формально ни одна из антифашистских партий не была распущена, в том числе и наша. Но если полиция обнаруживала хотя бы четырех или пятерых коммунистов, собравшихся вместе, она арестовывала их без долгих разговоров. Если чернорубашечники встречали где-либо коммунистов или социалистов, они подвергали их жесточайшим издевательствам, а затем передавали их в руки полиции. Продолжала существовать и антифашистская печать... В то время не существовало ни цензуры, ни права предварительного секвестра. Но в сельских местностях фашисты попросту уничтожали тиражи социалистических и коммунистических газет...»[112]
После прихода фашистов к власти орудием их террора становится государственный аппарат, в том числе и прежде всего полиция.
Компартия в то время продолжала занимать сектантские, «левые» позиции по вопросам, связанным с созданием единого антифашистского фронта в Италии. Пройдет еще несколько лет, прежде чем удастся преодолеть «левый» уклон в ИКП. Но еще больше лет понадобится для того, чтобы от споров и разногласий по вопросам тактики перейти на более высокую ступень — к выработке новой стратегии рабочего движения против фашизма. Ни коммунисты, ни социалисты всех направлений не были еще готовы к единству на базе широкой антифашистской программы между собой и со всеми другими антифашистскими силами. Причем возможности их в этом направлении были ограничены не только непониманием новых задач исторического момента, но и объективными условиями, коренившимися в отсутствии действенных и активных сил антифашистского сопротивления в лагере итальянской демократии.
Было бы неправильно говорить, что фашизм был понят и поддержан во всех политических кругах либеральной и демократической буржуазии. Было в этих кругах и недовольство фашизмом, иногда довольно сильное. Но, как правило, оно сводилось к отказу от сотрудничества с фашизмом отдельных политических деятелей, как это было, например, с бывшим премьер-министром Ф. Нитти. От этого отказа до активной оппозиции, а тем более до борьбы против фашизма было очень далеко. Вот что писал Нитти по поводу своей позиции в отношении фашизма в одном из частных писем, относящихся к апрелю 1923 г.: «Необходимо, чтобы фашистский эксперимент совершался без помех: никакой оппозиции с нашей стороны. Я не могу примкнуть к нему, но я не хочу и противодействовать ему. Я более чем когда либо убежден, что вне моей программы нет спасения; но, оставаясь при этом убеждении, скрашивающем мое одиночество, я не хочу больше ничего предпринимать»[113].
В июле 1923 г. представители либерально-демократических групп одобрили в парламенте законопроект Ачербо о реформе избирательной системы, значительно способствуя тем самым усилению фашистской власти. Этот законопроект предусматривал переход от пропорциональной к мажоритарной системе выборов. Партия или блок партий, собравших на выборах 1/2 голосов, получали 2/3 мест в парламенте. Проект Ачербо преподносился как мера для обеспечения устойчивого правительственного большинства в парламенте, что означало в условиях того времени господство фашистов.
Этому голосованию предшествовала широкая кампания запугиваний и угроз, предпринятая фашистами. Ее жертвой стал лидер католической Народной партии дон Стурцо. Не без давления со стороны Ватикана, пытавшегося избежать осложнения с новой властью, он вынужден был подать в отставку, и это было победой правого крыла в руководстве наиболее массовой буржуазной партии в Италии. Новое ее руководство призвало своих депутатов воздержаться от голосования; большинство из них последовало этому совету, а часть даже голосовала за принятие законопроекта Ачербо. Принимая во внимание число депутатов Народной партии в парламенте, можно сказать, что именно благодаря ее позиции фашисты добились утверждения новой избирательной системы.
Выборы в парламент состоялись в апреле 1924 г. За кандидатов фашистского «Национального блока», в который входила также часть либералов и демократов, было подано 4,5 млн. голосов, за все другие списки — 3,5 млн. Разница сравнительно не очень большая, однако в результате распределения мандатов по системе Ачербо фашистский список получил львиную долю депутатских мест — 374, все другие партии и группы, вместе взятые, — 157. Среди этих последних Народная партия получила 39 мест, а места между тремя рабочими партиями распределились следующим образом: УСП (социалисты-реформисты) — 24, ИСП (социалисты-максималисты) — 22, ИКП вместе с группой своих сторонников в ИСП — 19, из них 5 члены ИСП.
При анализе этих результатов необходимо иметь в виду, что выборы проводились в обстановке террора и запугиваний, особенно сильных на Юге. Дубинкой и касторкой фашисты компенсировали недостаток своего влияния в этой части страны. Кроме того, фашистам особенно помогло участие в их избирательном блоке либералов и демократов, которые имели на Юге довольно большую избирательную клиентуру. В результате фашистский «Национальный блок» получил на Юге в процентном отношении голосов даже больше, чем на Севере. Это тем более примечательно, что на Севере фашисты рассчитывали в основном только на свои силы, не прибегали к слишком уж явному террору и дали голосовать своим противникам.
Успех фашистов был более чем скромным, учитывая, наряду с прочим, такие благоприятствующие им факторы, как раздробленность и взаимное соперничество оппозиции, огромная денежная сумма в 25 млн. лир, полученная фашистами на проведение избирательной кампании от Всеобщей конфедерации промышленности[114], и т. д. Тем не менее фашистские руководители выступили с громогласными заявлениями о своей «блестящей победе». Это были первые парламентские выборы после переворота, и фашисты стремились придать им значение своего рода референдума по этому вопросу. С формально-юридической точки зрения это было третьей санкцией прихода фашистов к власти: первая — согласие короля на формирование правительства во главе с Муссолини, вторая — вотум доверия правительству в парламенте, третья — голосование большинства избирателей за фашистский блок.
Однако и на сей раз формально-юридический подход обнаружил свою несостоятельность. Свидетельством этого был разразившийся вскоре острый политический кризис фашистской власти, известный в истории как «кризис Маттеотти». Но прежде чем говорить о его причинах, необходимо дать анализ не только политического, но и экономического положения, сложившегося в Италии к тому времени. Здесь к 1924 г. все более определенными становились тенденции к довольно быстрому подъему, в значительной мере ускоренному мероприятиями фашистского правительства по уменьшению вмешательства государства в экономику.
В 1,5 раза возросло производство в химической промышленности. Потребление электроэнергии увеличилось с 3792 млн. квт в 1921 г. до 7049 млн. квт в 1924 г. и т. д.[115] Все это, казалось, давало фашистам основание говорить о вступлении Италии под их руководством в «эру экономического процветания». Но за цифрами и словами стоял тот факт, что реальная заработная плата трудящихся после прихода фашистов к власти стала падать. Данные в этой области очень сильно разнятся между собой. Мы воспользуемся данными крупного итальянского экономиста Дж. Мортара[116], который зарекомендовал себя одним из наиболее объективных авторов:
| Год | Индекс стоимости жизни | Индексы заработной платы |
| 1913/14 | 100 | 100 |
| 1922 | 498 | 505 |
| 1923 | 493 | 476 |
| 1924 | 536 | 486 |
Таким образом, если в 1922 г. заработная плата на семь условных единиц превышала стоимость жизни, то в 1923 г., напротив, уже стоимость жизни превосходила заработную плату на 17 условных единиц, а в 1924 г. — на 50 условных единиц. Общие условия труда рабочих ухудшались, ибо предприниматели отказались возобновить коллективные договоры на тех же условиях, как и в предшествующие годы. Теперь, когда боеспособность рабочих резко уменьшилась, предприниматели получили в этом отношении бóльшую свободу действий. А о том, что боеспособность рабочих действительно уменьшилась, свидетельствовали данные о забастовочном движении. Согласно официальной статистике, в 1923 г. в промышленности было 200 забастовок, что в 9 с лишним раз меньше, чем в 1920 г., а численность забастовщиков составляла 66 тыс. — в 19 с лишним раз меньше[117]. Это фашисты, безусловно, записали в актив своей, главным образом террористической, деятельности.
В конечном счете причины для недовольства в 1924 г. в Италии имелись, но не настолько они были сильны, чтобы привести к тому взрыву, который произошел в то время. Непосредственным поводом было убийство фашистами депутата-социалиста Джакомо Маттеотти. Маттеотти исчез 10 июня 1924 г., через несколько дней после произнесения им в парламенте обличительной антифашистской речи. Позже стали известны подробности его убийства. Характерно, что при первых слухах об исчезновении Маттеотти ни у кого не было сомнений, что это дело рук фашистов.
Представители оппозиционных фашизму групп в парламенте— три рабочие партии, Народная партия, группа республиканцев, либералов и демократов, — собравшись на совместное совещание, приняли решение отказаться от участия в парламентских заседаниях. Это было началом Авентинской оппозиции, названной так по аналогии с преданием о том, что в борьбе против патрициев плебеи Рима удалились на Авентинский холм. Характерно, что оппозиционные фашизму группы представляли в основном пролетарские и средние слои населения. Напротив, представители крупной буржуазии, в том числе бывшие премьеры Джолитти и Саландра, остались в парламенте. Однако уход всех других нефашистских групп из парламента заставил Муссолини прервать работу парламентской сессии. Правительство было в растерянности, Муссолини поспешил отмежеваться от совершенного преступления и заявил о своем намерении пресечь террор.
Представители буржуазных оппозиционных групп надеялись добиться коренного поворота в курсе правительственной политики, не прибегая к помощи масс; эти круги имели самые серьезные опасения в отношении революционных действий трудящихся. Либеральная газета «Джорнале д'Италиа» писала: «Положение создалось тревожное. Повсюду происходят забастовки. Мы призываем народ сохранять спокойствие, не усложнять создавшегося положения, а главное, не поддаваться на пропаганду революционных партий»[118]. Напротив, коммунисты пытаются форсировать события в направлении к революционному выступлению масс и с этой целью предлагают объединить усилия всех трех рабочих партий, объявить всеобщую забастовку[119]. Предложения ИКП не находят поддержки у двух других рабочих партий, которые — в первую очередь это касается УСП — опасаются разрыва со средними слоями населения и демократическими группами буржуазии. В результате ИКП отходит от других партий оппозиции.
В отсутствие ИКП место на левом фланге Авентинской оппозиции заняла ИСП. Эта партия выступала за свержение правительства Муссолини, но, пытаясь сохранить единство с другими партиями оппозиции, шла в своих требованиях на уступки и компромиссы. Так, она отказалась поддержать инициативу ИКП об объявлении 24-часовой национальной забастовки, присоединившись к призыву ВКТ о пятиминутном перерыве в работе утром 27 июня. Цель своего призыва ВКТ определила следующим образом: «Показать правящим кругам, что пролетариат не желает спекулировать на мертвых, но требует привлечения к ответственности и наказания всех виновных в ужасном политическом преступлении. Это необходимо в интересах восстановления мира в стране»[120]. К сформулированному в таком виде призыву ВКТ стало возможным присоединение фашистских профсоюзов и Всеобщей конфедерации промышленности[121]. Эта непрошенная «солидарность» лишила предстоящую манифестацию какого бы то ни было антифашистского содержания, и ВКТ поспешила отмежеваться от нее, призвав своих сторонников к 10-минутному перерыву в работе. Но это не меняло существа дела в том смысле, что речь шла об одной из форм пассивного сопротивления, хотя временная приостановка работы и вылилась в массовую манифестацию протеста подавляющей части пролетариата.
Компартия в это время делает первый серьезный шаг на пути преодоления сектантства в своих рядах. При поддержке Коминтерна было создано новое руководящее ядро партии во главе с Грамши, которое получило большинство на Национальной конференции ИКП в мае 1924 г. и сменило старое сектантское руководство во главе с Бордигой. Состоявшийся в июне — июле 1924 г. V конгресс Коминтерна обратил особое внимание на обострение политического кризиса в Италии и призвал бороться за единый пролетарский фронт в соответствии с лозунгом, сформулированным на III и IV конгрессах Коминтерна. Однако в тот период ни пролетарского, ни тем более единого антифашистского фронта в Италии создано не было. Причины были все те же: разногласия между политическими партиями пролетариата, колебания и нерешительность социалистов, не преодоленное еще до конца сектантство коммунистов, страх оппозиционных фашизму буржуазных партий перед революционным движением масс.
Второй период и реорганизация государства
Существующее положение позволило Муссолини собраться с силами и перейти в наступление. Начинается второй период фашистской власти. Речь шла теперь уже о реорганизации государства, что было главным содержанием деятельности фашистов после «кризиса Маттеотти». Исходным пунктом явилась речь Муссолини 3 января 1925 г., в которой он заявил, что борьба между правительством и оппозицией будет разрешена силой. Ему же принадлежат слова, сказанные впоследствии, что «3 января 1925 г. старое либеральное государство было похоронено со всеми надлежащими почестями»[122]. Действительно, почти все предшествующее двухлетие Муссолини не оставлял надежды приспособить старое либеральное государство к потребностям фашистской диктатуры. Конечно, то, что он делал в этом направлении, имело вынужденный характер, диктовалось непрочностью фашистской власти, стремлением заручиться как можно более широкой поддержкой в стране, влиянием традиций и т. д. Уже после убийства Маттеотти Муссолини под давлением общественного мнения вынужден был пойти не только на введение присяги фашистской милиции королю, но и на отмену в конце 1924 г. ненавистного закона Ачербо. Однако одновременно готовился решительный поворот фашизма в сторону открытой полицейской диктатуры. События, связанные с кризисом Маттеотти, лишь ускорили развитие фашизма в этом направлении, которое само по себе было закономерным, ибо вытекало из всей природы фашизма, его идеологической сущности и классовой направленности.
После речи Муссолини 3 января 1925 г. правительство становится по составу чисто фашистским. Объявляется «вторая волна» фашизма. Сторонник более жесткого курса Фариначчи назначается секретарем партии. Редакторам и издателям газет было запрещено печатать статьи и сообщения, враждебные фашистскому режиму. Но главное — решение ускорить преобразование старого либерального государства в новое, фашистское. Уже с октября 1924 г. в Италии работала специальная комиссия, созданная фашистской партией «для изучения возможности проведения конституционной реформы, соответствующей требованиям времени». Декретом председателя Совета министров от 31 января 1925 г. эта комиссия была реорганизована в правительственную комиссию в составе 18 человек. Председателем ее стал философ Дж. Джентиле. В задачу комиссии входило изучение проблем отношений между гражданским и политическим обществом[123]. Иными словами, речь шла о подготовке создания тоталитарного государства. Комиссия должна была представить соображения правительству с тем, чтобы это последнее предложило парламенту соответствующие реформы[124].
Одним из результатов нового курса правительственной политики был разрыв фашизма с представителями либерализма в лице Джолитти, Орландо, Саландра и их сторонников. Теперь они окончательно убедились в провале расчетов на использование фашизма в соответствии со своими планами. Паоло Алатри пишет: «...Хотя эти группы (либеральные. —
Поделиться книгой: