История фашизма в Западной Европе

Приход Гитлера к власти пробудил интерес испанских правых к сущности и целям фашизма. Особое впечатление производило на них подавление германского рабочего движения и разрушение структуры буржуазно-парламентского строя. О пристальном внимании правых к опыту германского и итальянского фашизма свидетельствуют публичные выступления, статьи и книги Р. Маэсту, Э. Аунаса, X. Кальво Сотело, А. Гойкоэчеа и др.[777] Весной 1933 г. за организацию фашистской партии взялся Хосе Антонио Примо де Ривера, старший сын покойного диктатора. Свою политическую карьеру он начал в мае 1930 г. на посту вице-секретаря Национального союза монархистов. В этой организации было немало соратников и единомышленников его отца, да и сам он в политическом манифесте, с которым выступил как «независимый кандидат» на частичных выборах в октябре 1931 г., объявил: «У меня только одна цель, во имя которой я хочу быть в Учредительных кортесах: защищать священную память моего отца»[778]. Примо де Ривера очень скоро разочаровался в идеалах и образе действия своей организации, результатом был конфликт и последующий разрыв.

Переговоры о создании и финансировании фашистской партии X. А. Примо де Ривера вел с последователями своего отца, деятелями испанского финансового мира, с приверженцами крайних направлений националистической идеологии и откровенными почитателями Гитлера и Муссолини. Однако у представителей испанского делового мира, интересовавшихся фашистским движением, которое, впрочем, они предпочитали именовать «националистическим», личность самого Примо де Ривера вызывала мало энтузиазма[779]. Они полагали, что фашистский лидер должен быть «человеком из народа», каким пропаганда правых представляла Муссолини, или «бывшим фронтовиком», как Гитлер. Хосе Антонио Примо де Ривера — маркиз, выходец из традиционной офицерской семьи, журналист и юрист (он был членом коллегии адвокатов Мадрида), человек «чересчур интеллектуальных занятий», по их мнению, явно не годился в лидеры, хотя ни у кого не вызывало сомнения, что сын бывшего диктатора был яростным врагом апрельской республики.

16 марта 1933 г. Примо де Ривера выпускает первый и последний номер газеты с примечательным названием «Эль Фасцио». В подготовке этого номера принимал участие и лидер ХОНС Р. Ледесма Рамос. После запрещения «Эль Фасцио» Примо де Ривера продолжал пропаганду своих взглядов: на страницах «ABC» была опубликована его «дружеская полемика» с издателем газеты Лука де Тена. Уже в первом «письме» прослеживается симпатия к германскому нацизму и содержатся положения, характерные для всей последующей пропаганды испанского фашизма: «В противоположность марксизму, который признает как догму борьбу классов, и в противоположность либерализму, который неизбежно связан с борьбой партий, фашизм утверждает, что есть нечто выше партий и выше классов, нечто изначально неизменное, трансцендентное, высшее: историческая общность, называемая родиной»[780].

Социальный адрес обращения Примо де Ривера сомнения не вызывает — это прежде всего буржуазные и мелкобуржуазные слои, напуганные размахом классовой борьбы в первые годы республики. Хотя конституция 1931 г. и вытекавшее из нее рабочее законодательство подняли правовое положение испанского пролетариата до статуса рабочего класса развитых буржуазно-демократических стран Европы, жизненный уровень трудящихся города и деревни продолжал оставаться низким. Из-за саботажа предпринимателей социальное законодательство в значительной степени оставалось на бумаге. Министерство труда, по собственному признанию возглавлявшего это министерство социалиста Ф. Ларго Кабальеро, зачастую оказывалось бессильным «заставить власти на местах выполнять социальное законодательство»[781].

Тяжелое положение рабочего класса усугублялось последствиями экономического кризиса, достигшего в Испании наибольшей глубины в конце 1932 и в первой половине 1933 г. Общий индекс промышленной продукции упал до 84,4% уровня 1929 г.[782] Особенно тяжело были поражены кризисом отрасли, тесно связанные с мировым рынком, — горное дело и угольная промышленность. В Астурии в ноябре 1932 г. из 50 тыс. шахтеров без работы остались 30 тыс.[783] Все это вело к росту забастовочной борьбы. По далеко не полным данным официальной статистики, общая численность бастующих увеличилась с 269 104 человек в 1932 г. до 843 303 — в 1933 г. В забастовках все более активное участие принимали организации Всеобщего союза трудящихся, руководимого социалистами, несмотря на то что центральное руководство партии и союза по-прежнему отрицательно относилось к стачечной борьбе и пыталось убедить находившихся под их влиянием рабочих возложить все свои надежды на законодательство, на деятельность министерства труда и смешанных арбитражных комиссий.

Известную роль в усилении стачечной активности сыграл рост влияния на рабочий класс коммунистической партии, прежде всего в Севилье и Басконии. Вопреки воле лидеров анархо-синдикалистской Национальной конфедерации труда и Всеобщего союза трудящихся к концу 1932 г. забастовки, проводимые на основе единства действий, становятся заметным явлением: 14 ноября 1932 г. во всеобщей забастовке в Астурии и Севилье приняли участие коммунисты, члены НКТ и ВСТ[784]. Обещание исключить классовую борьбу и порожденные ею тревоги из жизни общества должно было, по замыслу Примо де Ривера, привлечь к фашизму внимание буржуазных кругов, жаждущих политической и социальной стабильности. Этой же цели служила и критика «либерализма и порожденной им борьбы партий», иными словами, парламентской системы и буржуазно-демократических институтов.

Надежды правых республиканцев, представлявших интересы буржуазии и либеральных помещиков, на создание республики, приемлемой для так называемых элементов порядка, оказались тщетными. Нарастание волны политической активности широких народных масс и средних слоев города и деревни, их дальнейшая радикализация обеспечили относительно демократический состав Учредительных кортесов, избранных в июне 1931 г.

Обсуждение проекта конституции выявило острые разногласия во временном правительстве. 14 октября 1931 г., на следующий день после принятия 26-й статьи конституции, провозгласившей отделение церкви от государства, Алькала Самора и Мигель Маура, убежденные католики, подали в отставку, вызвав тем самым правительственный кризис.

Новое правительство, куда не вошел ни один представитель правой республиканской партии и в котором 6 портфелей из 11 принадлежали левым республиканцам и социалистам, возглавил левый республиканец М. Асанья. Позже, уже на основе конституции, 13 декабря 1931 г. Асанья сформировал первое «нормальное» правительство, куда не были включены не только правые республиканцы, но и радикалы, представлявшие среднюю промышленную буржуазию. И хотя материальная база экономической олигархии — крупной финансовой и промышленной буржуазии и помещиков — практически осталась нетронутой законодательством республики, что позволило безнаказанно осуществлять экономический саботаж[785] и тормозить выполнение законодательства республики, прежде всего социального, деятельность кортесов, характер создаваемых на основе конституции 1931 г. республиканских учреждений вызывали резкое недовольство правых, а в ряде случаев привели к девальвации всей системы парламентских институтов в их глазах.

Вскоре после подавления мятежа Санхурхо, когда новый подъем рабочего движения парализовал на какой-то срок оппозицию правых, в кортесах 9 и 10 сентября 1932 г. были приняты закон об аграрной реформе и «Каталонский статут», предоставивший Каталонии права автономной области[786]. И хотя эти законы не привели к полному и удовлетворительному разрешению аграрной и национальной проблем, они способствовали дальнейшему усилению недовольства правых. Установленная в апреле 1931 г. республика не обеспечила политической устойчивости, как ее понимали буржуазия и помещичья олигархия. СЭДА и радикалы усилили борьбу за изменение состава кортесов в целях придания республике и ее учреждениям более консервативного характера. Те силы в лагере правых, которые пришли к отрицанию самой системы парламентаризма, в начале 1933 г. были относительно немногочисленны, но их ряды росли, и именно к ним апеллировал Хосе Антонио Примо де Ривера.

Еще в таком раннем документе, как письмо к Лука де Тена, Примо де Ривера показал себя убежденным врагом марксизма. По признанию его последователей, антимарксизм был «определяющим аспектом в системе мышления хосеантонионизма»[787].

К моменту установления республики Коммунистическая партия Испании, только что вышедшая из подполья, насчитывала всего 800 человек. И хотя после IV съезда партии (март 1932 г.) в результате последующей перестройки работы начался значительный рост ее рядов, в рассматриваемый период влияние компартии и ее идеологии на рабочее движение Испании не было определяющим. Враждебность к марксизму Примо де Ривера, как и основателей XOHC, была реакцией не столько на события в Испании, сколько на процессы в мире, порожденные общим кризисом капитализма. В воинствующем антимарксизме Примо де Ривера явно прослеживается попытка предвосхитить события и предотвратить рост влияния революционной идеологии на широкие массы испанского пролетариата.

23 апреля 1933 г. состоялись муниципальные выборы, на которых партии правительственной коалиции получили всего 5048, а монархисты-аграрии — 4029 мандатов из 19 068; 2479 мест досталось радикалам[788]. Результат выборов в известной степени отразил недовольство значительных слоев населения антиклерикальным законодательством, умело использованное правыми, а также крушение надежд деревни на коренное изменение порядка землепользования в интересах низов. Вскоре после муниципальных выборов фашистские группки усилили свою активность. 14 июля 1933 г. был совершен налет на помещение Общества друзей Советского Союза в Мадриде. Погромщики оставили на стене циркуляр ХОНС[789]. Это был не единственный случай нападения хонсистов на помещения демократических организаций, однако он, по-видимому, был той каплей, которая переполнила чашу терпения. В ответ на требования многочисленных рабочих и демократических организаций Главное управление безопасности республики арестовало несколько десятков лиц, подозреваемых в симпатиях к фашизму, в том числе и Хосе Антонио Примо де Ривера. После выхода из тюрьмы Примо де Ривера и его единомышленники продолжили работу по вербовке своих сторонников. В октябре 1933 г. он посетил Муссолини, который весьма одобрительно отнесся к планам создания фашистской организации в Испании. По возвращении из Рима Примо де Ривера заявил, что фашизм является по существу традиционалистским движением, и если в Италии он обращен к традициям Римской империи, то в Испании он будет взывать к традициям Испанской империи[790].

Испанская фаланга в действии

На совещании в Сан-Хуан де Лус, в котором участвовали Руис де Альда и Ансальдо, Примо де Ривера окончательно договорился о создании партии испанского фашизма. Начало деятельности этой партии относится к 29 октября 1933 г. В этот день в мадридском театре «Комедиа» собрались на митинг желающие вступить в фашистскую партию, а также сочувствующие движению члены правых партий — всего 2 тыс. человек.

Официально сборище в театре «Комедиа» называлось «национальное утверждение». Во вступительной речи, произнесенной Примо де Ривера в привычном для него тоне возвышенной риторики, содержался набор весьма поддержанных «откровений», заимствованных у разного рода фашистских идеологов Германии и Италии. Всю речь Примо де Ривера пронизывали воинствующий национализм, превозношение «традиционных» испанских ценностей, да и сама система его классификации явлений и событий была более типична для традиционализма, нежели для фашизма. И хотя оратор претендовал на то, что создаваемая им партия, которую он определил как антипартию, не будет ни левой, ни правой, многие высказанные им положения, прежде всего постулат антипарламентаризма, совпадали с программными установками крайне правых течений антиреспубликанского лагеря. Примо де Ривера разъяснил присутствовавшим, что политические партии — нечто чуждое самой природе человека и что создаваемая им организация полна решимости их отменить[791]. Оратор, хотя и обвинил «экономический либерализм» во многих бедах, не злоупотреблял антикапиталистической фразеологией, как это было свойственно лидерам XOHC, что обеспечило его речи благосклонный прием и в тех кругах консервативного лагеря, которые с некоторым недоверием относились к псевдорадикальной демагогии хонсистов.

«Аксьон Эспаньола», крайне реакционный журнал монархического толка, восторженно откликнулся на речь Примо де Ривера, назвав оратора «тем, кто поднял знамя». Но монархисты, прежде всего сторонники Альфонса XIII, оказали фашистскому движению не только моральную поддержку. «Испанское возрождение» ассигновало из партийных фондов 100 тыс. песет на создание фаланги[792].

На первом заседании исполнительного комитета 2 ноября 1933 г. новая фашистская партия получила название «Испанская фаланга». Первоначальное предложение Примо де Ривера дать партии название «Испанский фашизм» было отвергнуто под тем предлогом, что оно взято из «вторых рук». Однако, несомненно, истинная причина отказа заключалась в том, что в Испании осенью 1933 г. само слово «фашизм» было одиозным и вызывало ненависть масс.

Лидеры ХОНС присутствовали на митинге в театре «Комедиа», и хотя уклон Примо де Ривера в сторону традиционализма вызвал у них отрицательную реакцию, они в течение ноября — декабря 1933 г. продолжали укреплять контакты с фалангой, установившиеся еще во время личной встречи Примо де Ривера и Ледесмы Рамоса весной того же года в Сан-Себастьяне. Немногочисленность, отсутствие влияния среди более или менее значительных слоев населения толкали лидеров фашистских групп к объединению.

13 февраля 1934 г. Национальный совет XOHС принял решение о слиянии с фалангой. Само слияние произошло 4 марта того же года, объединенная партия стала называться «Испанская фаланга и ХОНС». Все эмблемы, изобретенные в свое время Ледесмой, были официально приняты новой организацией: красно-черный флаг, знак ярма и стрел, девизы «Арриба» и др. Билет с номером первым был, по предложению Примо де Ривера, выдан Ледесме Рамосу[793]. Вновь созданную организацию возглавлял триумвират — X. А. Примо де Ривера, Р. де Альда, Р. Ледесма Рамос. Цели и методы «Испанской фаланги и ХОНС» были опубликованы в апрельском номере журнала ХОНС и определялись следующим образом: «Единение родины. Прямое действие. Антимарксизм. Антипарламентаризм». И, наконец, весьма туманное намерение произвести «экономическую революцию, которая даст избавление крестьянам, рабочим и всем мелким производителям»[794].

Но «идиллия» продолжалась недолго. Среди руководителей объединенной фаланги не было полного единомыслия. Псевдорадикальная и антиклерикальная фразеология бывших лидеров ХОНС не встречала одобрения у Примо де Ривера. Для многих бывших хонсистов, выходцев из мелкобуржуазных и люмпенпролетарских слоев, новая фаланга представлялась «чрезмерно насыщенной «сеньоритос» (барчуками)». Примечательно, что именно социальный состав фаланги, особенно окружение Примо де Ривера, вызывал недоверие к фашистскому движению в Испании даже у Хиль Роблеса. В статье, опубликованной в «Эль Эральдо де Мадрид», он заявил, что «не верит в фашизм, по крайней мере в то, что сегодня хотят ... представить как фашизм. Фашизм ни в Испании, ни в каком-либо другом месте не должен привлекать к себе сеньоритос... Сеньоритос не смогут никогда ничего сделать»[795].

Монархисты — сторонники свергнутого короля Альфонса XIII — проявили к фаланге больше интереса. Известный летчик — монархист X. Ансальдо[796] даже вступил в фалангу и вместе с Р. де Альда, участником одного из первых перелетов из Испании в Южную Америку, создал фалангистскую милицию. Очень скоро выяснилось, что многие видные монархисты рассматривали фалангу не более как послушное орудие в их грядущей вооруженной борьбе с республикой, и создаваемым Ансальдо отрядам отводилась в этой борьбе определенная, но все же вспомогательная роль[797].

Примо де Ривера был решительным сторонником кровавого террора. Ему принадлежит получившее широкую огласку высказывание: «Нам не нужно иной диалектики, кроме диалектики кулака и пистолета»[798]. Достоверно известно, что он активно скупал оружие, и оно отнюдь не оставалось без употребления: на совести Примо де Ривера и его последователей уже к 1933—1934 гг. было немало кровавых преступлений.

Примо де Ривера не имел ничего против штурмовых отрядов фаланги, но ему не нравились планы истинных властителей Испании — воротил финансового капитала и латифундистов — отвести фалангистам второстепенную роль боевиков реакции, а затем лишить их политической власти.

Именно нежеланием смириться с отводимой фаланге вспомогательной ролью объясняется отсутствие ощутимого результата встречи X. А. Примо де Ривера с Кальво Сотело, тесно связанным с финансовым миром Испании, в Париже в марте 1934 г. Скудость денежных субсидий фалангистам, оказываемых время от времени деятелями испанского финансового мира, в первую очередь банкирами-традиционалистами Бильбао, мультимиллионером Хуаном Марчем и маркизом Элиседа, также объясняется второстепенной ролью фаланги. Этих субсидий едва хватало на приобретение оружия и экипировку, издание пропагандистской литературы, оплату налогов[799].

В августе 1934 г. Примо де Ривера заключил с Гойкоэчеа пакт и принял на себя обязательство не нападать на «Испанское возрождение», а монархисты, в свою очередь, — «уважать фалангу»[800].

В мае 1934 г. Примо де Ривера отправился в нацистский Берлин. Историк испанского фашизма С. Пейн, ссылаясь на воспоминания «ветеранов» фаланги, утверждает, что Хосе Антонио не понравились в Германии ни язык (имеется в виду стиль пропаганды), ни народ, ни национал-социалистская партия, которую он назвал «дурно демагогичной»[801]. Однако именно вскоре после посещения Берлина Примо де Ривера порвал с теми фалангистами, которые хотели ограничить функции фаланги только «боевыми» действиями против рабочих, оставляя поле битвы за власть другим правым силам. Сын диктатора уверовал в возможность завоевания фалангистами абсолютной власти в стране.

К 1933 г. обстановка в стране стала тревожной. Успех, достигнутый левыми республиканцами и социалистами в деле консолидации демократической республики, был односторонен и непрочен. Не были осуществлены коренные социально-экономические преобразования. Правые реакционные силы вступили на путь открытой борьбы с республиканцами, спекулируя на трудностях, переживаемых Испанией, а организации рабочего класса — основного защитника республики — находились в состоянии глубокого раскола.

Руководители Испанской социалистической рабочей партии явно недооценивали силы реакции и опасность фашизма. Переоценив устойчивость республики и прочность своих позиций в кортесах и местном самоуправлении, лидеры социалистов были убеждены, что им не угрожает участь немецких социал-демократов.

Эта политическая слепота имела весьма пагубные последствия для судеб страны. На выборах в кортесы в ноябре и декабре (второй тур) 1933 г. левые республиканцы и социалисты потерпели поражение[802], было введено чрезвычайное положение, в период действия которого правительства радикалов Лерруса и Сампера объявили забастовки всех видов незаконными. Закрывались рабочие центры, распускались муниципалитеты, запрещалась рабочая пресса. Но рабочее движение Испании не было парализовано чрезвычайными мерами правительства. Это было время экономических и политических выступлений испанского пролетариата, в ходе которых выковывалось единство антифашистских сил. Застрельщиком антифашистских демонстраций выступала коммунистическая партия, влияние которой росло день ото дня.

Испанская весна 1934 г. была «жаркой». Начало марта прошло под знаком солидарности с антифашистами Австрии. В апреле рабочие всех политических течений упорно боролись против попыток амнистировать участников мятежа Санхурхо. В течение многих недель компартия вела широкую кампанию против слета молодежной организации СЭДА, в котором намеревались принять участие и фалангисты.

Молодежная организация СЭДА, так называемая «Молодежь народного действия», разделявшая многие идеи Хиль Роблеса, в отличие от лидеров СЭДА проявляла большой интерес к фашизму. Их многое объединяло с фалангистами: антимарксизм, антипарламентаризм, требование отмены «социалистического и антииспанского законодательства» (речь шла о законах первых лет республики, которые на деле не носили ни социалистического, ни антииспанского характера), национализм. Однако в лозунг фалангистов «Испания превыше всего» программа молодежи СЭДА в духе ее основной доктрины, утверждавшей ценности католицизма, вносила коррективы: «Превыше всего Испания, и превыше Испании бог»[803]. Объединяло «Молодежь народного действия» с фалангистами и пристрастие к военным парадам, полувоенной дисциплине и форме.

Конгресс «Молодежи народного действия» СЭДА был назначен на 22 апреля на территории Эскориала; со всей Испании съехались 30 тыс. человек. X. М. Хиль Роблес, закрывая конгресс, подчеркнул, что, если революция выйдет на улицы, СЭДА сделает то же самое[804]. По инициативе левых социалистов и коммунистов в Мадриде прошли бурные антифашистские демонстрации, поскольку в глазах пролетариата и СЭДА, и ее молодежные организации были фашистами.

Фаланга, число членов которой едва превышало 3 тыс. человек, яростью и жестокостью в борьбе с рабочим движением пыталась компенсировать свою относительную немногочисленность. Террор фалангистской милиции нарастал, его жертвами становились многие коммунисты и социалисты. Правительство радикалов с беспокойством взирало на вооруженные до зубов отряды фалангистских молодчиков, сам вид которых и вызывающая манера поведения не укладывались в привычный образ защитников «порядка». Надеясь справиться с растущим рабочим движением с помощью традиционных средств подавления — армии и полиции, правительство время от времени давало указания об изъятии оружия у фалангистов. Нельзя недооценивать и того факта, что победа нацизма в Германии заставила лидеров испанских республиканских партий, в том числе радикалов, с опасением относиться к фаланге, преследовавшей сходные с германским и итальянским фашизмом цели. После ряда кровавых инцидентов в годовщину республики, в апреле 1934 г., по распоряжению правительства были закрыты многие местные центры фаланги. 10 июня 1934 г. полиция произвела очередной рейд по ее штаб-квартирам. Несколько десятков фалангистов, в том числе сам Примо де Ривера, были арестованы, последний, впрочем, как депутат кортесов, вскоре был освобожден[805]. Но уже 14 июля 1934 г. фалангисты ранили нескольких левых. 9 августа фалангисты попытались сорвать проведение антифашистской выставки в мадридском клубе «Атенео». 29 августа умер смертельно раненный накануне фалангистами директор «Радио Севера», принадлежавшего районному комитету компартии.

8 сентября 1934 г. в Кавадонге должен был состояться слет «Молодежи народного действия». Для предупреждения этой акции руководство комсомола и социалистической молодежи Астурии заключило соглашение о совместных действиях. 7 сентября три профсоюзных центра Астурии: Унитарная конфедерация труда, руководимая коммунистами, Всеобщий союз трудящихся, Национальная конфедерация труда — опубликовали совместное решение об объявлении 8 сентября днем всеобщей политической забастовки. И пролетариат Астурии сорвал слет в Кавадонге.

Хиль Роблес, выступая на следующий день в кортесах, обвинил правительство радикала Сампера в неспособности обеспечить порядок и объявил о намерении СЭДА взять власть в свои руки[806]. 1 октября правительство Сампера ушло в отставку; 2 октября было сформировано новое правительство с участием трех членов СЭДА. В знак протеста в ночь на 5 октября в стране началась всеобщая политическая забастовка, переросшая в Астурии в вооруженное восстание.

6 октября президент Каталонии Л. Компанес объявил о разрыве с правительством Мадрида. Два часа спустя мадридское правительство ввело по всей стране военное положение.

За несколько часов до начала восстания в Астурии в Мадриде впервые собрался Национальный совет региональных и национальных лидеров фаланги. Предполагалось договориться о стратегии и тактике организации, о месте, которое ей предстоит занять в грядущих событиях. Вождем «Испанской фаланги и ХОНС» был избран Примо де Ривера. Вопрос об отношении к восстанию разногласий не вызывал: местные лидеры получили указание подключить отряды фалангистской милиции к действиям правительственных войск, а сам Примо де Ривера в 12 часов ночи отправился в министерство внутренних дел и предложил услуги своей организации для борьбы с восставшими рабочими. И хотя правительство отказалось от этого, всецело полагаясь на армию, тем не менее фалангисты приняли участие в подавлении восстания, проявив особое рвение в расправах над побежденными антифашистами.

В ноябре 1934 г. политическая хунта фаланги, назначенная Примо де Ривера, разработала проект программы фаланги. Согласно версии члена политической хунты Браво, ведущая роль в ее составлении принадлежала Примо де Ривера. Согласно версии Ледесмы Рамоса, изложенной им в книге «Фашизм ли в Испании?», автором программы был он сам, а Примо де Ривера лишь корректировал документ, внеся некоторые изменения в форму изложения, «придал многим положениям более абстрактный характер, подсластил, дерадикализировал некоторые пункты»[807]. И хотя в программе осталось многое, заимствованное из арсенала ХОНС, псевдорадикальная и антикапиталистическая фразеология национал-синдикализма по воле Примо де Ривера уступила формулировкам традиционалистского и националистического толка.

Всего в программе 27 пунктов. Всю ее пронизывали мистический национализм и претензии на мессианскую роль Испании в судьбах мира. Именно национализм и был, по замыслу единомышленников Примо де Ривера, тем цементом, который должен был соединить распавшееся на враждующие классы испанское общество и обеспечить столь желанные как для господствующих классов, помещиков и крупной буржуазии, так и для испуганной мелкобуржуазной массы политическую стабильность и мир. На формирование программы некоторое влияние оказали документы итальянского фашизма. «Мы верим в высшую, подлинную сущность Испании. Укреплять ее, поднять — вот неотложная коллективная задача всех испанцев. Достижению этой цели должны быть безоговорочно подчинены личные, групповые и классовые интересы» (пункт 1)[808]. Несмотря на то что многие фалангисты были неверующими или во всяком случае индифферентными в вопросах религии, авторы программы придавали большое значение «историческим ценностям католицизма». Католической вере из-за ее «славной традиции и ее первенствующей роли в Испании» отводилось особое место в «национальной реконструкции» (пункт 25). На включение этого пункта оказали влияние не только личные пристрастия самого Примо де Ривера, который, по свидетельству друзей и близких, был «добрым католиком», но и реакция мелкобуржуазных слоев города и деревни на антиклерикальное законодательство республики.

Многие пункты программы представляли собой призыв к борьбе с институтами и законодательством республики, прежде всего «Каталонским статутом»: «Единство Испании предначертано судьбой. Всякий сепаратизм является преступлением, которого мы не потерпим. Действующая конституция, положившая начало разобщенности, посягает на предопределенное судьбой единство Испании. Поэтому мы требуем ее немедленного аннулирования» (пункт 2). «Наше государство будет тоталитарным орудием, служащим делу единства нации. Все испанцы примут участие в государственной жизни, выступая как члены семьи, муниципии и профсоюза. Никто не будет участвовать в ней через посредство политических партий. Система политических партий должна быть безжалостно уничтожена вместе со всеми связанными с ней явлениями — неорганическими выборами, представительством соперничающих клик и парламентом известного типа» (пункт 6). Программа, отражая озабоченность буржуазных и мелкобуржуазных кругов размахом классовой борьбы, выдвигала проект «интеграции» профсоюзов в государственную систему: вся Испания, согласно пункту 9, превратится в гигантский профсоюз производителей, государственная система вертикальных профсоюзов должна была стать основой корпоративной организации общества.

В пункте 12 говорилось о «недопустимости жалкого существования широких масс, в то время как небольшая кучка людей пользуется всеми благами роскоши»; однако предложенное программой решение важнейших социальных и экономических проблем отличалось крайней расплывчатостью и неконкретностью. Даже автор «Истории фаланги», опубликованной в Испании в 1969 г., отмечает нереалистический характер статей 17—21, касающихся аграрной реформы, как и пункта, касающегося национализации банков[809].

Примо де Ривера стремился быть единственным и непререкаемым лидером организации. Видя в Ледесме Рамосе своего основного соперника, он добился того, что 16 января 1935 г. политическая хунта исключила Р. Ледесма Рамоса из фаланги. Желание избавиться от конкурента подогревалось стремлением отсечь «синдикалистскую» линию.

Дионисио Ридруехо, в то время друг и единомышленник Примо де Ривера, 37 лет спустя, в ноябре 1971 г., заявил, что вся концепция Примо де Ривера ныне представляется ему глубоко ошибочной. По его словам, основоположник фалангизма разделял «самые крайние положения фашистской доктрины: антимарксизм буржуазии и антидемократизм аристократии, воинствующий национализм, стратегию меньшинства и, наконец, насилие... персонализацию власти»[810].

Примерно к этому времени окончательно оформилась организационная структура фаланги. Члены ее делились на две категории, именуемые «шеренгами». В первую входили активные члены, внесенные в официальные списки. Они составляли отряды фашистской милиции, терроризировали активистов рабочего движения, вели все более ожесточенную борьбу против демократических институтов, используя прессу и улицы. Вторая «шеренга» состояла из тех, кто сотрудничал с фалангой, оказывал ей финансовую помощь, но по тем или иным причинам предпочитал оставаться в тени — на «нелегальном положении». Активных членов фаланги в начале 1935 г. насчитывалось уже до 5 тыс. человек[811]. О численности фалангистов второй «линии» можно лишь гадать; 2/3 активных фалангистов были моложе 21 года.

Идеологическая подготовка большинства фалангистов была весьма примитивна и сводилась к ультранационализму, ненависти к «левым» и «сепаратистам», т. е. сторонникам автономии Каталонии, Страны басков и Галисии. К этому следует прибавить душевную опустошенность одних, авантюризм и бешеное честолюбие других, считавших, что победа фалангистского движения сделает все посты в государстве легко доступными для них. Что касается социального состава первой «линии», то, например, в феврале 1936 г. в мадридскую фалангу входили главным образом представители мелкобуржуазных слоев: разнорабочие и работники сферы обслуживания — 431, конторские служащие — 315, чиновники — 106, студенты — 38, мелкие предприниматели — 19, квалифицированные рабочие — 114, офицеры и летчики — 17 и 63 женщины[812].

В других городах картина была несколько иной: в университетских центрах в состав фаланги входило немало студентов из буржуазных и мелкобуржуазных кругов. В. промышленных центрах, все еще не оправившихся от последствий экономического кризиса, фалангистами чаще становились люмпены и опустившиеся безработные. В фалангу входила и весьма значительная группа офицеров, в том числе подполковник Ягуэ. Наиболее крупными были организации Мадрида и Вальядолида. В Каталонии, Стране басков и на Балеарских островах фалангистские группы были крайне немногочисленными. Во время парадов, демонстраций и других публичных акций фалангисты надевали синие рубашки.

Первая «шеренга» надежно прикрывала вторую. И лишь только принимая во внимание последующий ход событий — установление диктатуры Франко, внезапное появление на политическом горизонте деятелей, связанных с крупным капиталом, можно предположить, что именно они входили в эту «тайную» фалангу. Возглавлял фалангу Национальный совет, который избирал свой исполнительный орган — политическую хунту. Во главе территориальных подразделений фаланги стояли «хефес локалес» и «хефес провинсиалес». Первым генеральным секретарем фаланги был избран Фернандес Куэста.

В литературе об испанском фашизме часто можно встретить утверждение, будто лидеры фаланги отвергали любые коалиции[813]. Этого требовала 27-я статья программы фаланги. На деле фаланга не была против союзов и союзников, но при непременном условии, что лидерство останется за нею.

X. А. Примо де Ривера действительно отверг предложение X. Кальво Сотело вступить в созданный им в декабре 1934 г. монархический Национальный блок, хотя многие положения манифеста этого объединения не противоречили постулатам фаланги[814]. Так, авторы манифеста объявляли парламентарно-конституционную систему «антииспанской по духу и букве», высказывались за корпоративный принцип организации экономической жизни, провозглашали своим идеалом «новое интегральное государство», основанное на принципах «единства, преемственности, иерархии, компетенции, корпоративизма и религиозности», способное покончить со стачками, локаутами и «антигосударственным тред-юнионизмом»[815]. В статьях и публичных выступлениях X. Кальво Сотело постоянно призывал к борьбе с «сепаратизмом и марксизмом. Или марксизм будет уничтожен, — демагогически возвещал он, — или марксизм уничтожит Испанию»[816] — иной альтернативы, по его мнению, не было.

Объединяло Национальный блок и фалангу то место, которое их идеологи отводили «традиционным испанским ценностям». Сходными были и пути к достижению цели: Кальво Сотело неоднократно высказывался против того, чтобы будущее Испании решалось «по прихоти» избирателей. Лидеры Национального блока были первыми, кто установил связь с созданным в 1934 г. подпольным Испанским военным союзом. Основанный капитаном Б. Эрнандесом, Испанский военный союз со временем стал «подлинно политической организацией командных кадров армии, политической партией генералов»[817]. X. А. Примо де Ривера охотно принимал денежные субсидии от Национального блока, но упорно отвергал предложения о более тесном союзе. В этой связи исследователи обычно обращают внимание на сопротивление тех лидеров фаланги, для которых была неприемлема сугубо монархическая и католическая ориентация Национального блока[818]. Но в еще большей степени отталкивало фалангу от союза с Кальво Сотело опасение утраты лидерства и возможность поглощения. Однако Примо де Ривера видел, что сфера влияния фаланги весьма ограничена, практически она находилась в политическом вакууме. Приходилось вносить некоторые коррективы в «теоретические построения».

На пути к мятежу

Подавление астурийского восстания против всех ожиданий реакции повернуло события в противоположном направлении. И хотя в мае 1935 г. в правительство вновь вошла СЭДА, а Хиль Роблес стал военным министром, состав правительства уже не отражал соотношения сил в стране. Испания была на пороге нового революционного подъема, признаки которого ощущались повсеместно. Активное участие компартии в борьбе прогрессивных сил страны за спасение осужденных на смерть астурийских повстанцев, за амнистию 30 тыс. арестованных до известной степени нейтрализовало в глазах широких демократических кругов плоды многолетней антикоммунистической пропаганды. Компартия показала себя выразительницей общенациональных интересов.

1 июня 1935 г. правительство отменило чрезвычайное положение в стране и разрешило деятельность левых партий. На другой день на митинге в мадридском кинотеатре «Монументаль» генеральный секретарь КПИ Хосе Диас обратился с призывом создать Народный фронт. Тем временем контрреволюционные силы торопились с ликвидацией апрельской республики. Но в лагере реакции не было полного единства. Те силы, которые стояли за СЭДА, предпочитали идти к намеченной цели конституционным путем. Военные высказывались за вооруженный мятеж.

Когда Примо де Ривера стало известно о планах вооруженного переворота, вынашиваемых Испанским, военным союзом, он попытался войти в контакт с его руководителями. Как видно из его писем того времени, Примо де Ривера считал, что мятеж против республики и свержение республиканского правительства руками военных заговорщиков расчистят фаланге путь к власти. Франсиско Браво, член первой политической хунты фаланги, отмечал, что 16 июня 1935 г. на заседании в Парадор де Гредос лидеры фаланги приняли решение поднять мятеж, считая, что это единственное средство спасти Испанию от коммунизма[819]. Был намечен список будущего правительства на тот случай, если действия военного союза и фаланги будут успешными. Министром национальной обороны должен был стать Ф. Франко[820].

В июле — августе 1935 г. состоялся исторический VII конгресс Коминтерна, знаменовавший новый этап в международном коммунистическом движении. Обобщая опыт коммунистических партий Европы и Америки, участники конгресса пришли к выводу о том, что преградить путь фашизму можно лишь путем создания коалиции всех классов и групп, интересам которых угрожал фашизм. Успех антифашистского движения зависел от степени единства рабочего класса, а поэтому вопросы, связанные с единым рабочим фронтом, приобрели особое значение. Решения VII конгресса произвели большое впечатление в Испании. Левые социалисты в их органе «Кларидад» положительно оценили конгресс. Левореспубликанская пресса подхватила термин «Народный фронт» применительно к разного рода коалициям, прежде всего к складывающейся летом — осенью коалиции левых сил.

30 декабря 1935 г. разразился очередной правительственный кризис. Несколько дней спустя президент республики Н. Алькала Самора распустил кортесы и назначил новые выборы на 16 февраля 1936 г. Избирательная кампания началась в напряженной обстановке, а невиданная с первых лет республики атмосфера легальности предельно обнажила страсти. Выборы должны были сыграть роль плебисцита. 15 января был подписан Избирательный пакт левых партий — так официально назывался документ, который вошел в историю как Пакт о Народном фронте.

До этого все попытки добиться ревизии конституции кортесами, избранными в ноябре 1933 г., кончались неудачей, так как правые не имели в них абсолютного большинства[821]. На выборы 16 февраля Хиль Роблес, в то время общепризнанный духовный лидер реакции, шел с лозунгом: «Не менее 300 депутатов!»

Б те дни, когда только начинались переговоры о пакте левых сил, 15 и 16 ноября 1935 г., в Мадриде заседал II Национальный конгресс фаланги. Повестка дня конгресса предусматривала обсуждение «возможности создания Национального испанского фронта» как антипода образованного в те дни Народного фронта. Отвечая тем, кто предлагал ограничиться бойкотом выборов, Прямо де Ривера и Руис де Альда настаивали на предвыборном союзе с правыми, но не с Национальным блоком, а с СЭДА. Выступая за создание единого лагеря правых против Народного фронта, Примо де Ривера видел в этом единственную возможность для кандидатов от фаланги быть избранными в кортесы.

24 декабря 1935 г. политическая хунта фаланги вновь подтвердила решение принять участие в выборах на стороне правых партий, сохраняя при этом независимость идеологии. Единственный пункт, который фалангисты нашли возможным признать, как совпадающий с их точкой зрения, был «антимарксизм и антисепаратизм»[822].

Однако правые не горели желанием включать фалангистов в свои избирательные списки: фаланга, по мнению руководителей СЭДА, обладала ограниченным политическим влиянием в массах, и вряд ли можно было ждать существенного прибавления голосов за ее счет. И хотя сам Примо де Ривера не только не скрывал, но и, напротив, широко рекламировал свои антикоммунистические взгляды, демагогические приемы и псевдорадикальная фразеология фалангистских идеологов продолжали шокировать консерваторов из СЭДА. Переговоры фалангистов с Хилем Роблесом начались в декабре 1935 г. и закончились безрезультатно. Много лет спустя, в мае 1959 г., Хиль Роблес так объяснил свое негативное отношение к предложению Примо де Ривера: было бы нелогичным для такой откровенно антипарламентской группы, как фаланга, претендовать на значительное представительство на выборах[823].

Фаланга завела свои собственные избирательные списки.

Предвыборная пропаганда фаланги представляла образец самой безответственной демагогии: избирателям были обещаны немедленная аграрная реформа, поощрение мелкой промышленности, полная занятость для всех рабочих и служащих[824].

Лидеры фаланги заверяли избирателей, что ее первым правительственным актом, если она придет к власти, будет повешение мультимиллионера и архиреакционера Хуана Марча[825]. Известно, что именно Хуан Марч финансировал фалангу с самого начала. Но избирателей не ввели в заблуждение демагогия и псевдорадикализм фалангистов. Фаланга получила всего 40 тыс. голосов. Даже Примо де Ривера, внесенный, помимо Мадрида, в списки еще шести избирательных округов, не собрал достаточного числа голосов, чтобы пройти в кортесы[826]. 16 февраля победил Народный фронт. Революционная активность испанского рабочего класса, сумевшего накануне выборов в кортесы, объединить в антифашистской борьбе трудовой народ и мелкую, а также часть средней буржуазии, закрыла перед правыми возможность завоевания власти парламентским путем.

Руководство фаланги, как и прочие правые, в первые часы после выборов находилось в крайней растерянности. Обстановка вынуждала к осторожности. 21 февраля Примо де Ривера рассылает циркуляр местным руководителям фаланги, предлагая им воздерживаться от проявления открытой враждебности к новому правительству и от демонстрации солидарности с потерпевшими поражение правыми[827]. Одновременно лидеры фаланги лихорадочно ищут союзников. В те же дни фаланга начала издавать ежедневную газету «Арриба», и, если судить по терминологии ее статей, фалангисты пытались предстать перед своими читателями не меньшими социалистами, чем деятели социалистической рабочей партии.

Но вскоре фалангисты оправились от замешательства. И когда западногерманский историк К. Меркес отмечает, что «после выборов 16 февраля экстремисты побежденных партий апеллируют к оружию»[828], то это прежде всего нужно отнести к действиям фалангистских боевиков начиная с первых дней марта 1936 г. 13 марта группа фалангистов организовала покушение на видного социалиста, одного из авторов конституции 1931 г. — Хименеса де Асуа. Сам он остался жив, но был убит охранявший его полицейский. Вечером того же дня газета «Эль Сосиалиста» закономерно задала вопрос: «Действительно ли у власти левые? Перевороты без счета, покушения, инциденты». 14 марта фаланга была запрещена, а на следующий день премьер-министр М. Асанья отдал приказ об аресте Примо де Ривера как руководителя организации, совершившей покушение. С ним были арестованы и помещены в тюрьму «Модело» члены политической хунты фаланги, находившиеся в то время в Мадриде.

Тюрьма «Модело» славилась своим либеральным режимом и была широко открыта для посетителей. Не составляли исключения и многочисленные визитеры Примо де Ривера и других фалангистов. Члены политической хунты фаланги, находясь в тюрьме, цепко держали в руках все нити управления своей организацией. Как только Примо де Ривера получил возможность общения с внешним миром, он отдал указание ячейкам фаланги уйти в подполье и перестроить свою деятельность[829]. Фаланге удалось издать несколько номеров подпольной газеты «Но импорта» («Все равно»). Для настроений лидеров фаланги и редакторов этого листка весьма характерна статья члена политической хунты, «узника» «Модело» Руиса де Альда «Оправдание насилия», с восторгом встреченная всеми правыми: автор ее призывал совершить государственный переворот[830].

16 июня, в день открытия кортесов, глава СЭДА Хиль Роблес, обратившись к правительству республики с внеочередным запросом, повторил тезис Руиса де Альды: «Мы скоро будем присутствовать на заупокойной мессе по демократии»[831]. Правые, весьма скептически относившиеся до этого к фаланге, встав после победы Народного фронта окончательно на путь внепарламентской борьбы, рассматривали ее как одно из орудий фашистского переворота. По свидетельству Фернандеса Куэсты, после выборов в феврале 1936 г. правые изменили свою позицию. «Деньги потекли рекой». Субсидии фаланге, по его словам, составили 300 тыс. песет[832]. Однако и эта цифра представляется нам заниженной. Щедрые пожертвования позволили довести в мае — июне 1936 г. численность фалангистской милиции (это была зеленая молодежь, преимущественно из мелкобуржуазных кругов) до нескольких тысяч[833]. Вооруженные отряды фаланги контрреволюционная буржуазия была склонна рассматривать как свою собственную милицию. В акциях фалангистских «пистолерос» принимали активное участие отряды фашиствующей «Молодежи народного действия», организационно примыкавшей к СЭДА. Лидер этой организации Рамон Ceppano Суньер поддерживал весьма тесные отношения с Примо де Ривера. Многие члены «Молодежи народного действия» в те дни вступили в фалангу.

Было время, когда фалангисты с притворным негодованием отвергали сам термин «фашизм», которым коммунисты заклеймили их организацию. «Испанская фаланга и ХОНС» не являются фашистским движением», — утверждал Примо де Ривера на страницах монархической газеты «ABC» 19 декабря 1934 г. Но времена изменились. 16 июня 1936 г. Кальво Сотело заявил в кортесах, что если его концепция нового государства является фашистской, как об этом говорят, то он сам объявляет себя фашистом[834]. Отныне многие консерваторы изъявляли готовность маршировать в одном ряду с фалангистами. Антиреспубликанская Испания фашизировалась.

Активность фалангистов и усиление натиска правых вызывали тревогу и беспокойство демократических сил Испании. Широкие массы, прежде всего пролетариат, требовали от правительства решительных действий. Отвечая на запросы депутатов — коммунистов и социалистов, глава правительства Касерес Кирога дважды — 6 и 14 мая — выступил с заявлением, что правительство рассматривает фалангу, объявленную вне закона, главным врагом государства и собирается принять против нее самые решительные меры. По словам Кироги, в распоряжении полиции находились секретные досье фаланги, и полиция будто бы намеревалась арестовать вслед за активными ее членами и тех архиреакционеров, которые втайне помогали ей[835]. Но пока давались эти обещания, лидеры фаланги укрепляли связи с реакционными силами.

Примо де Ривера использовал либеральные условия своего пребывания в тюрьме, чтобы сговориться с лидером традиционалистов (карлистов) Фалем Конде и военными заговорщиками[836], которые в те дни вплотную приступили к подготовке вооруженного мятежа. 29 мая агент Примо де Ривера Р. Гарсеран передал послание своего шефа генералу Мола, затем генералу была переслана секретная информация о членах и структуре фаланги. В обмен на свое сотрудничество с военными фалангисты требовали политических гарантий, обеспечивающих участие в будущем правительстве[837].

В отличие от фалангистов и других отрядов испанской реакции, открыто взявших после 16 февраля курс на мятеж, Мола и другие военные заговорщики предпочитали не афишировать свою деятельность. Франко, Мола и Годед взяли под свое покровительство членов реакционного Испанского военного союза и приложили немало усилий, чтобы превратить аморфный до тех пор конгломерат в сплоченную и разветвленную организацию, связанную с карлистами и фалангистами. Еще ранее генерал Мола представил на рассмотрение руководителей Испанского военного союза проект создания всевластной военной директории[838]. План установления власти военной директории поддерживал и находившийся в Португалии генерал Санхурхо, который по предварительной договоренности должен был стать главнокомандующим вооруженными силами мятежников. Мола не возражал против привлечения фалангистов к готовившемуся мятежу, хотя и весьма скептически относился к фалангистской милиции, крайне недисциплинированной и плохо вооруженной. По твердому убеждению генерала, возглавлять и контролировать мятеж могли только военные. Тем не менее лидер фаланги Примо де Ривера в секретном циркуляре от 29 июня предписал всем провинциальным лидерам ее принять участие в военном мятеже[839]. Это опровергает легенды о якобы отрицательном отношении Примо де Ривера к союзу с наиболее консервативным крылом реакционного лагеря — военными заговорщиками и монархистами. На деле речь шла лишь о цене сотрудничества. Впрочем, на него пошли даже и тогда, когда цена была неимоверно низкой.

Примо де Ривера продолжал тесный контакт с Молой до начала мятежа. В последнем письме — от 14 июля, переданном через Гарсерана, лидер фаланги поставил в известность генерала: если военные заговорщики не начнут решительных действий через 72 часа, фаланга сама начнет мятеж в Аликанте[840].

Мятеж. Утверждение франкистской диктатуры

17 июля 1936 г. вспыхнул военный мятеж в испанском Марокко, этой ахиллесовой пяте республики, а затем он охватил всю Испанию. Так началась одна из самых трагических и вместе с тем героических страниц в истории Испании. На протяжении. 32 месяцев испанский народ вел великую битву за демократию. Испания стала передовым рубежом борьбы с международным фашизмом[841]. Фалангисты приняли в мятеже самое деятельное участие. По жестокости, с которой они расправлялись с республиканцами, они не имели себе равных в лагере мятежников. «Фаланга превратилась в организацию специалистов по пыткам и убийствам»[842]. Наиболее тесное сотрудничество между фалангистами и военными сложилось на Севере, где командующим армией был генерал Мола, сыгравший ведущую роль в подготовке путча. Даже по признанию западногерманского буржуазного историка Э. Нольте с его явной тенденцией к идеализации ранней фаланги, мятеж 18 июля 1936 г. не был заурядным армейским пронунсиаменто: «Повсюду на улицы (наряду с карлистами) выходили также фалангисты»[843].

Руководство мятежом тем не менее принадлежало исключительно военным. Фалангисты не вошли ни в первую военную хунту, сформированную в Бургосе 24 июля 1936 г. генералом М. Кабанельясом в составе генералов Саликета, Понте, Давила и Мола, ни во второй состав, куда были дополнительно включены Франко и Кейпо де Льяно.

К началу мятежа фаланга осталась без лидеров: Примо де Ривера, X. Руис де Альда и Фернандес Куэста находились в тюрьмах. Республика, в целом недооценивавшая опасность военного мятежа, в отношении верхушки фаланги проявила необходимую бдительность. В мятежной зоне ряды фалангистов продолжали быстро расти. В какой-то степени это было связано с тем, что практически лишь «Коммунион традиционалиста» и фаланга были единственными гражданскими группами, имевшими в лагере мятежников право на существование. Лидеры правореспубликанских партий и даже таких консервативных групп, как СЭДА, стоявших за парламентский легальный путь, не смели и показаться там, потому что в глазах развязавших неслыханный террор фанатиков-фалангистов и многих военных они все были «презренными политиками», которые довели Испанию до катастрофы. Как утверждал генерал Монастерио, в рядах милиции к 1937 г. было 126 тыс. фалангистов[844]. Особенно усердствовали фалангисты, состоявшие в рядах сельской милиции. Именно они в первую очередь и явились орудием кровавого террора, развязанного националистами. Руками «тыловых» фалангистов был убит великий испанский поэт Федерико Гарсиа Лорка.

Особое покровительство оказывал фаланге Франко. Один из руководителей заговора против республики — Франко был переброшен самолетом 19 июля с Канарских островов в Тетуан, где принял командование всеми войсками Испанского Марокко, составившими основу вооруженных сил мятежников. 29 сентября 1936 г. военная хунта провозгласила его главой «правительства» и командующим вооруженными силами. 1 октября Франко стал главой государства.

Было немало причин, способствовавших победе Франко над его менее удачливыми соперниками. Среди них не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что в глазах своего окружения Франко был тем лицом, кому удалось через фалангу установить связь с Гитлером и Муссолини. С самого начала мятежа его руководителям было ясно, что без вооруженной поддержки фашистских государств успех невозможен.

22 июля А. Лангенхайм, руководитель нацистской партии в Марокко, вылетел в Берлин с личным посланием Франко. Вечером 25 июля после совещания, на котором кроме Гитлера присутствовали Геринг, адмирал Канарис и генерал-полковник Бломберг, было принято решение удовлетворить просьбу Франко о помощи[845]. Уже 27 июля первые 20 транспортных самолетов «Юнкерс-52» вылетели в Тетуан. То обстоятельство, что прямой контакт с руководителями третьего рейха, принесший ощутимый результат, был установлен при прямом посредничестве фалангистов, резко подняло их престиж в глазах Франко.

«Самый ловкий среди военных» (так характеризовал его в свое время мультимиллионер Хуан Марч), Франко не был профессиональным политиком. Бравируя своей непричастностью к «безответственным» политикам, «доведшим страну до катастрофы», генерал утверждал, что все его помыслы направлены на возрождение «национальной славы» и на «единение» испанской нации. Франко неустанно повторял, что Испания будто бы всегда страдала из-за заблуждений «интеллектуалов» и подражания иностранному. В то же время он отдавал себе отчет, что времена верхушечных переворотов прошли, понимал, что необходимо обрести массовую базу, сцементированную приемлемой для его сторонников идеологией.

В его окружении идея создания блока всех консервативно-националистических групп не вызывала сомнений. Разногласия возникли по поводу идеологической ориентации этого блока. Офицерский корпус противился любой невоенной политической силе. Для настроений военщины было весьма типично заявление ярого приверженца Франко полковника Кастеха. На вопрос, кого он предпочитает — фалангистов или рекете (традиционалистов), полковник ответил: «Франкистов»[846].

Высшая иерархия испанской церкви с самого начала оказала мятежникам поддержку. 24 июля 1936 г., в день учреждения военной хунты, архиепископ Бургоса приказал звонить в колокола. Кардинал Гома убедил епископа Памплоны подписать пасторское послание, призывавшее не оказывать содействия «этому современному чудовищу — марксизму и коммунизму, семиглавой гидре, воплощению всяческой ереси»[847]. Кардинал не выступил с осуждением резни в Бадахосе и Толедо, где фалангисты добивали раненых на койках госпиталей, зато он обратился по радио Наварры с призывом оказать поддержку мятежникам. В конце сентября архиепископ Пла-и Даниэль, уступивший свой дворец штабу генерала Франко, опубликовал пасторское послание «Два города», в котором выступил в защиту развязанной мятежниками гражданской войны, заявив, что «в действительности это крестовый поход». По его разумению, мятеж был «не нарушением, а восстановлением порядка»[848]. В коллективном пасторском послании испанских прелатов, опубликованном 1 июля 1937 г., определение гражданской войны как «крестового похода» было принято почти всеми представителями испанской церковной иерархии. Правда, существовали и такие, как кардинал Видаль-и Баррайера, епископы Виттории и Ориуэлы, отказавшиеся подписать этот документ.

Церковь дала мятежникам весьма эффективное идеологическое оружие. Вместе с тем в окружении Франко опасались предоставить церкви абсолютную идеологическую монополию. Помимо всего прочего, франкистов настораживали определенные теократические тенденции испанской церкви, иными словами, стремление к власти.

Николас Франко, брат диктатора, был одним из первых, кто увидел в фаланге основополагающий компонент будущей федерации всех реакционных сил мятежной зоны страны. Обращение Франко к фашистской фаланге часто объясняют как попытку укрепить союз мятежников с Германией и Италией и в политическом, и в идеологическом аспектах. Однако это вызывалось не только надеждой на дальнейшее укрепление союза с державами «оси». Франко и те, кто за ним стоял, пытаясь упрочить свои позиции, возлагали большие надежды на фашистское движение с его системой централизованного подчинения массовых организаций, с его безудержной демагогией и воинствующим национализмом, способными, как свидетельствовал опыт Германии, развратить неискушенные в политике умы и сердца, прежде всего молодежи. Франко, кроме всего прочего, привлекал в фашизме принцип «фюрерства». Человек консервативных убеждений и ревностный католик, Франко тем не менее при выборе основополагающей доктрины отдал предпочтение не карлистам и не приверженцам Кальво Сотело и Хиль Роблеса, хотя и взял многие элементы из их идеологии, а фалангистам.

Определенное давление оказала и фашистская Германия. Посол Германии Фаупель не скрывал, что хотел бы видеть «националистическую» Испанию «политически унифицированной» на фашистской основе. По его мнению, «националистическому правительству явно недоставало ярко выраженной идеологической ориентации»[849]. Он поддерживал регулярную связь с руководителем фаланги М. Эдильей. Фаупель убеждал его не противиться созданию единой государственной фашистской партии, куда бы вошли все сторонники режима, соблазняя его перспективой партийного лидерства. Однако Эдилья и его окружение, уповая на поддержку фашистской Германии, надеялись получить всю полноту власти. Между тем позиции самого Эдильи в фаланге в то время были весьма шаткие, против него активно интриговали различные группы внутри нее.

В марте 1937 г. в Саламанку из республиканской зоны прибыл Р. Серрано Суньер, бывший лидер «Молодежи народного действия», освобожденный из тюрьмы неделей ранее. Он находил признание у членов монархического «Испанского обновления», был своим человеком и в СЭДА, хотя и считал их идеи архаичными, обращенными лишь к прошлому Испании. Программа фаланги представлялась ему более приспособленной к новой эпохе. Но в то же время многие идеи национал-социализма он находил слишком демагогичными и посему неприемлемыми для испанских бизнесменов и землевладельцев. По его представлению, фаланга должна была стать государственной партией националистической Испании, пройдя реорганизацию на твердой консервативной основе[850].

20 ноября 1936 г. Хосе Антонио Примо де Ривера был расстрелян республиканцами в Аликанте. О. Редондо, X. Руис де Альда тоже были расстреляны, а Ф. Куэста все еще находился в мадридской тюрьме (был выпущен оттуда в октябре 1937 г.). М. Эдилья не представлял для Франко серьезной опасности в борьбе за власть[851]. Таким образом, в распоряжении Франко и Суньера была организация с готовой программой, многие положения которой импонировали им (например, доктрины об «империалистической миссии» Испании, о диктаторской власти как орудии пресловутого «национального единства», о корпоративной системе национальных профсоюзов, призванной держать под контролем экономическую и социальную сферу). Что же касается участи Эдильи, то для его смещения Франко счел необходимым заручиться согласием послов Италии и Германии, которые оказывали Эдилье поддержку.

11 апреля 1937 г. Франко встретился с Фаупелем. Темой беседы были предстоявшие 18 апреля выборы национального «вождя» фаланги. Серьезных претендентов, кроме Эдильи, на этот пост не было. Франко объявил себя самым горячим приверженцем идей фаланги. Он хорошо был осведомлен о том, что гитлеровцев не устраивает его тесная связь с монархистами и католической иерархией. Тем не менее он сообщил Фаупелю о своем намерении слить фалангу с монархическими группами и лично возглавить эту «объединенную партию»[852]. Армия была всесильна в мятежной зоне, и Франко был уверен, что это обстоятельство подскажет Фаупелю «здравое» решение. И он не ошибся.

13 апреля Фаупель встретился с представителем зарубежной организации нацистской партии и представителем итальянской фашистской партии Данци, и они решили, что, «несмотря на все их расположение к фаланге... в конфликте между Франко и фалангой они поддержат Франко»[853]. События последующих дней ускорили развязку: 16 апреля на внеочередном заседании политической хунты притязания Эдильи на пост национального лидера фаланги, по его собственным словам, поддержали только три члена политической хунты из семи[854]. 18 апреля участь его была решена окончательно: из 22 членов Национального совета фаланги за Эдилью проголосовали только 10, 8 предпочли бросить пустые бюллетени, 4 проголосовали против. Для Франко не оставалось сомнений в том, что в фаланге царит разброд. Настало время действовать без промедления.

На другой день с балкона епископского дворца в Саламанке, где находился тогда генеральный штаб мятежников, Франко провозгласил декрет о слиянии всех реакционных партий в единую «Испанскую традиционалистскую фалангу и ХОНС». При этом каудильо дал понять, что речь идет не о передаче власти фаланге, а о подчинении ее государственным целям.

«Национальным шефом» фаланги Франко назначил самого себя. Милиция фаланги и рекете сливались в единую национальную милицию, выполнявшую роль вспомогательных воинских частей. Много лет спустя Эдилья обвинил Суньера, одного из авторов декрета, в том, что тот-де «продал фалангу Франко»[855]. Однако в тот день он сам стоял на балконе рядом с каудильо и как будто с удовлетворением принял назначение на пост председателя политической хунты новой фаланги.

Между тем Эдилья не мог не разделять недовольства большинства членов «старой» фаланги: власть над страной, как им казалось, такая близкая, ускользнула из их рук. Особое недовольство у фанатичной и разнузданной фалангистской «вольницы» вызывало подчинение милиции армейскому командованию. Франко и Суньер не принимали всерьез эту первую отрицательную реакцию «старых» фалангистов. В дальнейшем же для предупреждения каких-либо эксцессов были приняты превентивные меры: в ночь с 24 на 25 апреля Эдилья и 20 ведущих фалангистов были арестованы и по обвинению в заговоре против каудильо предстали перед военным судом. Эдилью и еще троих фалангистов осудили на смертную казнь, которую затем заменили на длительное тюремное заключение. Остальных Франко и его окружение рассчитывали подкупить, включив их в бюрократическую иерархию создаваемого фашистского государства.

Определяя основную «миссию» фаланги, как прочное соединение всех политических сил «нового государства», Франко в выступлении, опубликованном 19 июля на страницах «ABC», обратил особое внимание на существование в Испании громадной нейтральной массы, не испытывавшей до того времени привязанности к какой-либо партии, как на основной резерв фаланги[856]. Но приходилось до поры до времени считаться и со «старыми» фалангистами, которых поддерживала Германия.

Дом сестры основателя фаланги Пилар Примо де Ривера в Саламанке стал своего рода штаб-квартирой «старой» фаланги. Именно здесь состоялись переговоры между посланцем Франко Серрано Суньером и представителем фалангистов Д. Ридруехо, 24-летним «хефе» («вождем») провинции Вальядолид. Фалангистам были обещаны партийные посты и «теплые» места в административном аппарате, а также сохранение принципов фалангистского движения, которые были «священными» для Примо де Ривера[857]. Взамен фалангисты обещали свою поддержку. 4 августа 1937 г. был опубликован декрет о структуре руководящих органов фаланги. Ее прежняя структура в целом сохранялась, за одним весьма существенным исключением: вновь было подтверждено положение декрета 19 апреля, что принцип выборности «национального шефа» отменяется. Этот пост Франко, который уже был и главнокомандующим, и «главой» государства, предпочел оставить за собой.

Новая фаланга не была прочным блоком. Мадридский корреспондент берлинской газеты «Националь Цайтунг» даже в июле 1940 г. обращал внимание на то, что «монархо-теократическая программа рекете находится в резком противоречии с идеалами фашистов»[858]. Генерал Аранда в беседе с полковником германского генерального штаба Крамером в июне 1939 г. заметил: «Проведенное Франко объединение национальных партий не дало желаемых результатов, так как здесь столкнулись друг с другом огонь и вода, получилось объединение, в целом представляющее компромисс бесспорно плохого свойства». В январе 1939 г. правительственным декретом была введена обязательная форма для новой фаланги — голубые рубашки, которые носили «старые» фалангисты, и красные береты — принадлежность официальной формы рекете. Аранда, смеясь, рассказывал Крамеру, «как одни ходят с поднятым воротником пиджака, дабы спрятать форменную рубашку другой партии, а другие, наоборот, выставляют напоказ рубашку, но зато носят под мышкой красный берет, чтобы его не заметили. Уже по одним этим внешним мелочам убеждаешься, что о каком бы то ни было единстве не может быть и речи»[859].

Среди членов новой фаланги не было единства и в вопросе о месте католической церкви. Хотя большинство «старых» фалангистов выступали как антиклерикалы[860], в фаланге было немало и тех, кто в свое время с удовлетворением воспринял интервью М. Эдильи, опубликованное в «Арриба» 6 января 1937 г., где он противопоставлял «языческий культ отечества и расы» в иностранных фашистских движениях «религиозному духу, который так хорошо согласуется с нашими традициями». Однако и те и другие твердо были убеждены, что «националистическая Испания» должна стать «идеологически ориентированным обществом», где определяющей формой идеологии призван быть фашизм. Франко и его ближайшее окружение, возлагая большие надежды на фалангу в будущем, напротив, полагали, что пока «только католическая церковь является в какой-то мере объединяющей связью»[861] и что новые институты должны быть проникнуты специфическим духом католицизма, а сама Испания может быть только католическим государством.

Католическая церковь вновь получила огромные привилегии. В школу было «возвращено» распятие, иными словами, восстановлено церковное преподавание. Первым франкистским министром просвещения стал карлист Педро Саенс Родригес, а с 1939 по 1951 г. этот пост неизменно занимал Хосе Ибаньес Мартин, в прошлом депутат кортесов от СЭДА и ревностный католик. И фаланге пришлось смириться с тем, что ей не была дана монополия на «духовную жизнь» и идейное воспитание молодого поколения.

Не было единомыслия и в отношении к монархии. Многие «старые» фалангисты отрицательно относились к восстановлению монархии, в то время как карлисты и прочие монархисты противились созданию корпоративного авторитарного немонархического государства. И все же объединенная фаланга не была лишь искусственным соединением абсолютно разнородных элементов, как считает весьма влиятельный либеральный испанский историк С. Мадарьяга[862].

В течение всей гражданской войны и последующего десятилетия центробежные тенденции отдельных компонентов новой фаланги проявлялись весьма незначительно. Ее члены были едины в своей ненависти к республиканской Испании. Эта ненависть, умело подогреваемая теми, кто желал всеми средствами отстоять классовые привилегии землевладельческой аристократии и финансовой олигархии, цементировали эту партию сторонников диктаторского режима. В равной степени всем им были свойственны воинствующий антикоммунизм, отрицание конституционно-демократических институтов вплоть до ликвидации самой системы политических партий. А к большей унификации руководители франкистского государства и не стремились, полагая, что соперничество между фалангистами и монархистами должно сохраниться как необходимое условие политики «баланса сил».