История фашизма в Западной Европе

Отдавая должное поддержке монархистов всех тенденций и принимая во внимание их влияние в мире землевладельческой аристократии, в армии и на верхних ступенях церковной иерархии, глава государства вместе с тем пытался уравновесить их «старыми» фалангистами как в высших органах фаланги, так и в системе государственного управления. Из 50 членов первого Национального совета, назначенного Франко 19 октября 1937 г., лишь 20 были в прошлом фалангистами. Остальные места в этом органе распределялись так: 11 карлистов, 5 военных высшего ранга, 14 монархистов и других бывших членов консервативных группировок[863]. В сформированный 30 января 1938 г. первый кабинет вошли два монархиста, два карлиста и два фалангиста. Но функции фаланги далеко не исчерпывались ролью необходимого компонента в политике «баланса сил». Проводя политику физического уничтожения последовательных противников франкистского режима, строго изолируя всех недовольных, франкисты возлагали большие надежды на фашизм с его изощренной социальной и националистической демагогией.

Шла гражданская война, ожесточенность, размах и продолжительность которой обусловливались беспрецедентной иностранной интервенцией держав «оси». В то же время на республиканской территории свершалась глубокая демократическая революция. Испания «превратилась в течение войны в народную республику без крупных капиталистов, без помещиков, без реакционеров, республику, которая опиралась на народные массы и на регулярную народную армию»[864]. 7 октября 1936 г. декрет об аграрной реформе, предусматривавший конфискацию земли у врагов республики, покончил практически с крупным помещичьим землевладением: 380 тыс. крестьянских семей получили почти 5,5 млн. га земли[865]. Промышленные предприятия и основные виды транспорта фактически находились под контролем рабочего класса. Развертывалась культурная революция. И тем силам, которые стояли за Франко, приходилось учитывать эти факторы.

В ближайшем окружении каудильо господствовало убеждение, что в условиях гражданской войны надо делать ставку только на «традиционно правящие элементы» в политической и экономической сфере, т. е. на финансовую и промышленную олигархию, земельную аристократию, армию и епископат. Вместе с тем советники Франко типа Серрано Суньера, разделяя в общем эти убеждения, пытались внести некоторые коррективы, касающиеся скорее формы, нежели существа дела, полагая, что новым временам больше соответствуют «новые формы» авторитарного государства, образцом которого они считали государство фашистского типа, и такое правительство, где бы фалангисты играли видную роль. В этом франкисты, подобные Серрано Суньеру, видели также залог благосклонного отношения к «националистической Испании» Германии и Италии, без помощи которых победа в гражданской войне была невозможной. В итоге законодательство, определившее основы франкистского государства, представляло собой своего рода компромисс между этими точками зрения.

Поверенный в делах хортистской Венгрии при правительстве Франко Водианер в 1938 г. неоднократно отмечал в донесениях, что в правящих верхах ощущается скрытая напряженность. Сторонники фаланги считали, что Франко «в социальной области недостаточно радикален»[866]. Мелкобуржуазные и люмпенпролетарские слои, составлявшие массовую базу фаланги[867], всерьез принимали обещание провести социальные реформы, которым уделялось немало места в программе и других документах фаланги. Однако осуществление этих реформ ни в коей мере не входило в планы Франко и тех, кто за ним стоял: латифундистов, представителей финансовой олигархии, церкви и генералитета.

Весной 1938 г. в кабинет министров были внесены два «проекта решения социальных проблем». Авторами первого были министр труда фалангист Гонсалес Буэно и «клика консерваторов-технократов», как именовали ветераны-фалангисты экономических экспертов финансового мира. Второй проект разработали профессор экономики Вальядолидского университета Хоакин Гарригес, известный экономист Франсиско Ксавьер Конде и фалангист Ридруехо. Этот проект, в котором предлагалось ввести контроль синдикалистской системы над национальной экономикой, кабинет министров признал негодным. Министры полагали, что демагогические приемы уместны в пропаганде, но не в реальной политике. Первый проект, более консервативный и патерналистско-капиталистический по своей природе, направили для дальнейшего обсуждения в Национальный совет фаланги. Но там военные и карлисты оценили его как «излишне радикальный»[868].

Вообще все проекты, относившиеся к социально-экономической сфере, подвергались самой придирчивой редакции в министерствах и руководящих органах фаланги. Национал-синдикалистская фразеология, которой еще грешили контролируемые Д. Ридруехо пресса и радиопередачи, заменялась в официальных документах формулировками консервативного толка. В полной мере это относится и к декрету от 19 марта 1938 г., утвердившему «Хартию труда», документ, подготовленный Гонсалесом Буэно и отредактированный в Национальном совете фаланги. Основой корпоративизма объявлялась система синдикатов производителей, своего рода модернизованный вариант средневековых цехов, изображавшийся фалангистской пропагандой как панацея от всех социальных бед. Эта система была поднята до уровня государственной политики. Вертикальные синдикаты, объединявшие рабочих и предпринимателей по отраслям производства, наделялись правами государственных организаций. Рабочие теряли право на забастовку, а все вопросы, связанные с регулированием трудовых отношений, объявлялись прерогативой государства[869].

К практическому созданию вертикальных синдикатов франкисты приступили уже после поражения республики. Фалангисты-«старорубашечники» осуществляли контроль не только над социальными службами «Испанской традиционалистской фаланги», но и над таковыми в различных министерствах. Аппарат функционеров объединенной фаланги составляли исключительно фалангисты-«старорубашечники». Незначительно представленные в высших звеньях государственного аппарата, они вместе с тем буквально заполнили провинциальный аппарат. Со временем, однако, многие фалангисты получили посты и в высшей администрации. Это надежно привязывало их к франкистскому государству. К тому же «старорубашечники» вскоре перестали составлять большинство в фаланге, ее наводнили люди, не входившие прежде ни в какую партию.

Генералы и офицеры всех родов войск, например, согласно статье 5 устава фаланги, становились членами фаланги, как и чиновники, занимавшие более или менее ответственные посты. По декрету от 1 октября 1938 г. все, кто был подвергнут тюремному заключению на территории республики по политическим мотивам, автоматически становились членами «Испанской традиционалистской фаланги»[870]. По признанию Серрано Суньера, «подавляющую часть партии составляли не более чем номинальные члены»[871]. Но это, по-видимому, не противоречило взглядам Франко и его окружения на фалангу.

В торжественных случаях каудильо считал целесообразным появляться в фалангистском костюме. Но в государственной политике он неукоснительно соблюдал «баланс сил», широко применяя принцип «разделяй и властвуй». Любопытно, что при решении ключевых проблем внутренней и внешней политики явное предпочтение отдавалось не фалангистским демагогам, а людям, знающим какую-либо отрасль хозяйства или управления, — финансовым дельцам и бизнесменам, генералам, чиновникам высшего ранга различных ведомств. Тем не менее за годы гражданской войны фаланга превратилась из полуоппозиционной партии, соперничавшей с Франко в борьбе за монополию власти, в надежную его опору. Фаланга активно включилась в фашистскую «реконструкцию» страны и была не только деятельным проводником, но и инициатором правительственной политики террора. Именно на нее опиралось в своей деятельности первое правительство националистической Испании, развернувшее лихорадочную деятельность по ликвидации прогрессивного законодательства республики. В начале апреля 1938 г. была создана Национальная служба социально-экономической реформы земли, которая должна была возвратить собственность ее «законным» владельцам. 5 апреля был ликвидирован «Каталонский статут». 3 мая иезуиты были официально возвращены в Испанию. Правительство осуществило практические меры по реализации декрета, подписанного Франко еще 15 декабря 1937 г., по которому были восстановлены гражданство бывшего короля Альфонса и права собственности королевской семьи на принадлежавшее ей имущество. Большинство этих распоряжений преследовало цель восстановить дореспубликанские порядки.

Между тем гражданская война приближалась к своей трагической развязке. Решающую роль в таком исходе национально-революционной войны в Испании сыграла германо-итальянская интервенция. 1 апреля 1939 г. Франко объявил испанцам, что война окончена. То был мир могил, как и предупреждала в свое время Компартия Испании. Масштабы репрессий были таковы, что, казалось, франкисты намеревались преодолеть пресловутый «кризис нации» путем физического уничтожения или строгой тюремной изоляции не только своих активных противников, но и всех неподдающихся «единению во франкизме» элементов населения. Против них была направлена система государственного террора. В полной мере использовался опыт фашистской Германии в ее борьбе против демократических, в первую очередь рабочих, организаций. Чиано писал о «200 тысячах красных» в тюрьмах Испании в июле 1939 г.[872] Германский посол Шторер сообщал в Берлин, что к началу 1941 г. в тюрьмах и концлагерях Испании находилось 1—2 млн. «красных»[873].

8 августа 1939 г. стало известно об отставке Фернандеса Куэсты. Был сформирован второй правительственный кабинет. Новым генеральным секретарем фаланги и руководителем милиции назначался генерал Муньос Грандес, принадлежавший к тому большинству в армии и фаланге, которое полагало, что лидерство Франко в период гражданской войны дает ему мандат на управление Испанией в течение ближайшего будущего. Из девяти постоянных членов политической хунты только один Ридруехо представлял «старую» гвардию, остальные либо вступили в фалангу относительно недавно (среди них — младший брат основателя фаланги Мигель), либо числились до недавнего времени монархистами-альфонсистами, карлистами и т. д. Два члена политической хунты, Д. Карсельер и Блас Перес, были известны своими тесными связями с финансовым миром. Но зато фалангисты получили еще один пост в правительстве — Санчес Масас был назначен министром без портфеля, а Мигель Примо де Ривера стал провинциальным «хефе» Мадрида.

Одним из первых мероприятий нового правительства был декрет об учреждении национальных вертикальных синдикатов. Декрет разъяснял, что вертикальный синдикат является корпорацией, создаваемой путем объединения в централизованную организацию тех элементов, деятельность которых направлена на выполнение различных функций в одной и той же отрасли экономики, будь то сфера производства или обслуживания. Корпорация управлялась своей иерархией под наблюдением государственных органов. Должности различных степеней в синдикате обязательно замещались активистами «Испанской традиционалистской фаланги и ХОНС». Реализация декрета растянулась на многие месяцы. Всего к середине сентября 1940 г. было создано 26 национальных синдикатов. Контролируемая фалангой пресса, комментируя декрет, пыталась убедить, что замена понятий «рабочий» и «работодатель» общим понятием «производитель» приведет к отмиранию классов и классовой борьбы: «Национальные синдикаты служат залогом того, что националистический режим объединит производительные элементы в одно целое для того, чтобы совместными усилиями способствовать исчезновению различий, которые между ними проявляются», — писала 9 августа 1939 г. газета «Арриба Эспанья» (Памплона). Франкисты и те, чьи интересы они отражали, — финансовая и латифундистская олигархия, утвердив свою диктатуру на развалинах республики после трех лет ожесточенной гражданской войны, остро нуждались в широком распространении таких иллюзий в надежде, что они будут способствовать смягчению классовых антагонизмов. Но в ожидании, пока плоды франкистского «просвещения» созреют, власти явно предпочитали методы принуждения методам убеждения.

Испания во второй мировой войне

1 сентября 1939 г. началась вторая мировая война; 4 сентября Франко подписал декрет о нейтралитете.

Руководители фашистской Испании в то время отдавали себе отчет в том, что вовлечение обескровленной и еще не до конца «умиротворенной» Испании в войну неизбежно обернется катастрофой для режима. В то же время франкисты опасались дать отрицательный ответ на настойчивые призывы Берлина вступить в войну: диктатура своим существованием была обязана гитлеровской Германии и фашистской Италии. Державы «оси» в то время были единственной внешнеполитической опорой франкистского режима. Франко поощрял прогерманские демонстрации фалангистов и пронацистскую кампанию в прессе, однако в вопросе о вступлении в войну явно отдавал предпочтение точке зрения военных. «Большинство военных, — доносил в Берлин Шторер, — высказываются против войны главным образом по причине экономической разрухи, а также из-за дефектов в военной подготовке»[874].

В результате гражданской войны в 192 городах и селах было разрушено 60% зданий, 40% подвижного состава железных дорог, множество мостов и дорожных сооружений[875]. Социальные последствия тяжелого состояния экономики — голод, безработица, отсутствие жилищ — усугубляли недовольство властью, усиливали политическую неустойчивость режима.

Как писал советский экономист X. Висенс, «чтобы спасти строй, в котором черты развитой капиталистической экономики (монополистический капитал) сочетаются с отсталыми формами полуфеодальных отношений, а также со значительной политической ролью помещичьего класса, франкистская диктатура стала глубоко вмешиваться в экономику»[876].

Серией декретов была создана система правительственного контроля, позволявшая государству, не будучи собственником средств производства, оказывать влияние с помощью административных мер как на сферу производства, так и на сферу распределения и потребления. Регламентация и контроль над экономикой осуществлялись при сохранении частной собственности, инициативы и прибыли. Идеологическим оформлением политики государственного контроля послужили «концепции» экономического национализма, разделяемые как идеологами фаланги, так и традиционалистами. Крайним проявлением экономического национализма были призывы к политике автаркии[877], с которой монополистические круги Испании связывали надежды на полное устранение конкуренции иностранного капитала[878].

Война, деформировавшая все привычные экономические связи, укрепила правительственные круги Испании в их намерении форсировать создание системы самообеспечивающейся экономики. Эту цель преследовала серия так называемых законов о развитии промышленности 1939—1941 гг. Автаркия была вынужденным шагом, обусловленным второй мировой войной и экономической блокадой, которую временами весьма жестко применяли по отношению к Испании западные державы. Но вместе с тем это создавало благоприятные условия для укрепления позиций испанского монополистического капитала. 24 октября 1939 г. был издан закон о покровительстве и защите национальной промышленности. Предприятиями, представляющими «национальный интерес», в первую очередь объявлялись те, которые имели отношение к военной индустрии, в том числе отрасли горнорудной промышленности, поставлявшие для нее сырье.

Среди мер, определявших границы вмешательства государства в экономику в интересах монополистического капитала, особое место занял закон от 25 сентября 1941 г. об образовании Национального института промышленности, призванного «направлять и финансировать создание и воссоздание национальной индустрии»[879]. Он был вначале подчинен непосредственно Франко, а затем до 1963 г. его возглавлял Суанчес, инженер, друг отроческих лет Франко, ярый поклонник экономической политики нацизма. Таким образом, при создании государственно-монополистического сектора экономики Франко использовал идеи фаланги, пропуская их сквозь сито прагматизма и реальных интересов правящей элиты.

12 июня 1940 г. статус нейтралитета был заменен статусом «невоюющей стороны». С переходом к нему внешнеполитические задачи стали превалировать над внутриполитическими. По признанию Франко, этот статус означал форму симпатии к странам «оси». Однако это, по мнению молодежного большинства фаланги, было недостаточно действенным шагом: пронацистски настроенные фалангисты рвались к войне. Во время беседы с Риббентропом в Берлине 16 сентября 1940 г. Серрано Суньер обратил внимание своего собеседника на молодых членов фаланги как на наиболее активных сторонников вступления Испании в войну[880].

Во второй половине января 1941 г. Германия усилила нажим на Испанию. 21 января 1941 г. Риббентроп довел до сведения Шторера: «Если каудильо не примет решения немедленно вступить в войну на стороне держав «оси», правительство рейха не может не предвидеть конца националистической Испании»[881]. Но вступить в войну Испания не могла. 6 февраля 1941 г. Шторер доносил в Берлин: «В последние три недели внутреннее положение в Испании стало еще более острым... Не исключены голодные бунты»[882]. К тому же постоянное соперничество между фалангой и армейской верхушкой, которое зимой — весной 1941 г. приняло весьма острые формы, грозило нарушить стабильность власти.

5 мая 1941 г. полковник В. Галарса, противник «старорубашечников», был назначен на пост министра внутренних дел. Галарса попытался дисциплинировать фалангистскую «вольницу», какой до сих пор оставалась фалангистская милиция. В ответ 10 провинциальных «хефе» фаланги демонстративно ушли в отставку. Вслед за тем в «Арриба» появилась статья, содержавшая оскорбительные намеки, касавшиеся Галарсы. Автором статьи был Д. Ридруехо, постоянный член политической хунты, фаворит Суньера, официальный директор отдела пропаганды в министерстве внутренних дел. Санкцию на публикацию статьи дал Тóвар, субсекретарь прессы в фаланге, ответственный за выпуск «Арриба». Франко немедленно уволил в отставку обоих. На пост генерального секретаря фаланги, который в течение нескольких месяцев оставался вакантным, был назначен Хосе Луис Арресе, по профессии архитектор, «хефе» провинции Малага. Это означало своего рода уступку военным, ненавидевшим и завидовавшим «куньядисимо» (от испанского слова «куньядо» — шурин; Суньер — муж сестры Франко), который был в то время и президентом политической хунты, и министром иностранных дел, и шефом правительственной и партийной прессы. Франко считал Арресе неспособным к политической интриге и вместе с тем достаточно надежным, чтобы покончить с фрондерством в фаланге.

Арресе оправдал возлагавшиеся на него надежды. Сторонник компромисса, он неустанно крепил связь между фалангой и армией[883]. Фаланга была поставлена на место. Но дальнейшее ее ограничение не входило в намерения Франко. Эта организация должна была стать опорой его режима. Назначение фаланги состояло в том, чтобы держать массы в узде с помощью террора и контролируемых ею вертикальных синдикатов. 19 мая 1941 г. фалангисты получили два новых поста в правительственном кабинете — Хосе Антонио Хирон стал министром труда, Мигель Примо де Ривера — министром сельского хозяйства.

Начиная с марта 1941 г. Берлин ослабил нажим на Испанию, поскольку Германия в то время уже глубоко увязла в подготовке войны против СССР. После нападения на Советский Союз в Берлине полагали, что Испания с минуты на минуту станет активной воюющей стороной. 22 июня 1941 г. Серрано Суньер сообщил Штореру, что нападение Германии на Советский Союз «вызвало величайший энтузиазм в Испании». Суньеру следовало бы уточнить: в рядах фаланги. Он обратился к гитлеровцам с просьбой дать возможность добровольцам-фалангистам принять участие в борьбе против коммунизма в память о той «братской помощи», которую гитлеровская Германия оказывала Франко во время гражданской войны 1936—1939 гг.[884] Два дня спустя Риббентроп известил Шторера, что «германское правительство с радостью и удовлетворением примет формирование добровольцев фаланги»[885]. В тот же день Суньер обратился к членам фаланги с призывом вступить в «голубую дивизию». Была развернута широкая пропагандистская кампания. Правда, с первоначальным замыслом формирования добровольческого соединения исключительно из членов фаланги Суньеру пришлось расстаться. «Из-за соперничества фаланги и армии добровольцы будут набираться не только из фалангистов, но и из легиона, связанного с армией», — доносил Шторер в Берлин[886].

Испанская «голубая дивизия» (идея создания дивизии принадлежала лидерам фаланги, в этой связи называют чаще всего Д. Ридруехо[887]) была сформирована в самые сжатые сроки: 13 июля первый эшелон добровольцев отбыл в Германию, в лагерь под Графенвером. 14 октября 1941 г. 250-я пехотная Дивизия-вермахта — так официально называлась «голубая дивизия» — после 47-дневного перехода прибыла в район Новгорода. Командовал дивизией Муньос Грандес, бывший генеральный секретарь фаланги, в дальнейшем его сменил бригадный генерал Э. Эстебан Инфантес. В октябре 1941 г. на советско-германский фронт, в район Клина, прибыла эскадрилья испанской авиации[888].

Готовясь к штурму Ленинграда, предполагавшемуся в сентябре 1942 г., командование немецкой группы армий «Север» подтянуло к городу ряд новых соединений, в том числе и «голубую дивизию». 5 сентября 1942 г., как раз в те дни, когда дивизия занимала позиции на Колпинском участке Ленинградского фронта, Гитлер отметил: «При первой же возможности я награжу Муньоса Грандеса железным крестом с дубовыми — листьями и бриллиантами. Это окупит себя. Солдаты всегда любят мужественного командира. Когда придет время для возвращения легиона в Испанию, мы по-королевски вооружим и снарядим его. Дадим легиону гору трофеев и кучу пленных русских генералов. Легион триумфальным маршем вступит в Мадрид, и его престиж будет недосягаем»[889]. Это «обещание» Гитлера постигла та же участь, что и прочие его «пророчества».

Но почему же Гитлер так заботился о престиже «голубой дивизии» именно в момент возвращения в Испанию? Его настораживало явное тяготение лидеров новой фаланги к реставрации монархии и значительное влияние в Испании католической церкви. А фалангист Муньос Грандес с его дивизией был, по мнению Гитлера, как раз тем человеком, который мог бы «улучшить» ситуацию в Испании. Но напрасно Гитлер возлагал надежды на «голубую дивизию» в том составе, в каком она была к осени 1942 г., как на гранитный бастион фашизма: к этому времени от первоначального состава дивизии остались лишь номер да нарукавный знак[890].

Среди солдат и офицеров первого формирования дивизии действительно было немало фанатиков-фалангистов (до 80% личного состава[891]) и кадровых военнослужащих франкистской армии, сжигаемых ненавистью к республиканцам и их друзьям, прежде всего к СССР. Из них немногие остались в живых, а те, кто уцелел, начали понемногу утрачивать веру в победу гитлеровского оружия. А иные и прозрели. Среди последних был член политической хунты рядовой Д. Ридруехо. После нескольких месяцев пребывания на фронте он писал: «В моей жизни русская кампания сыграла положительную роль. У меня не только не осталось ненависти, но я испытывал все нарастающее чувство привязанности к народу и земле русской. Многие мои товарищи испытывали те же чувства, что и я. Короче говоря, я вернулся из России очищенным от скверны, свободным поступать по велению своей совести»[892]. Командование и уполномоченные фаланги были крайне обеспокоены подобными настроениями. Фалангистам неустанно разъясняли, что главная задача на фронте — разоблачать бывших республиканцев и бороться с «вредными настроениями» солдат[893].

В то время как «голубая дивизия», созданная по инициативе фаланги, вносила свой кровавый вклад в борьбу объединенных сил европейского фашизма против Советского Союза, фаланга в самой Испании всячески способствовала укреплению террористического, антинародного режима в стране.

Не возлагая особых надежд на «перевоспитание» поколения, пережившего революцию и гражданскую войну, руководители фаланги уделяли повышенное внимание молодежи, которая пришла на фабрики и заводы взамен сотен тысяч кадровых рабочих, погибших на фронтах, расстрелянных «победителями», изолированных от общества в тюрьмах и концлагерях, вынужденных эмигрировать.

При Арресе аппарат фаланги настолько разросся, что функции различных служб фаланги, как правило, дублировали службы большинства министерств. Но на местах начиная с 1941 г. произошло фактическое слияние государственного и партийного аппарата: пост гражданского губернатора занимал обычно «хефе провинциаль» фаланги. В соответствии с декретом от 28 ноября 1941 г. была проведена очередная реорганизация фаланги: возникли четыре главных управления, каждое из которых возглавлялось вице-секретарем фаланги[894].

Арресе, проводя последовательную политику обеспечения «тепленьких местечек» за всеми фалангистами, достиг определенных успехов в консолидации фаланги, в преодолении трений между «старыми» и «новыми» рубашками. «Члены фаланги имеют все необходимое, в то время как население нуждается», — отмечал 11 июня 1942 г. мадридский корреспондент цюрихской газеты «Ди Вельтвохе».

И тем не менее фалангистские лидеры подозревали всех и каждого в «нелояльном» образе мышления и в «красном» прошлом. Арресе счел нужным принять превентивные меры по очищению организации от «скверны». Основными критериями фалангистской чистоты были признаны безукоризненное, с фашистской точки зрения, прошлое и не вызывающая сомнения преданность лично каудильо и основным принципам «национального движения»[895].

Эта чистка не коснулась фалангистских «ультра», для которых нацистская Германия была образцом решения всех внутренних и внешних проблем. «В этой группе господствовало представление о том, что все беды и недостатки в Испании, включая нищету и социальную несправедливость, происходят главным образом из-за влияния в прошлом англо-французской ориентации, — отмечал Ридруехо, сам когда-то входивший в эту группу. — С победой держав «оси» связывалось создание единой Европы, независимой и могучей, в которой Испания (неизвестно только каким образом) сможет играть важную роль»[896]. С этой группой постоянно поддерживали тесную связь агенты VI отдела гитлеровского Главного управления имперской безопасности, которые умело подогревали пронацистские настроения ее членов. Именно в этой среде и возник заговор, кульминационным пунктом которого стал инцидент в Бильбао 14 августа 1942 г.

После окончания мессы в церкви св. девы Бегоньи в память традиционалистов, павших во время гражданской войны, ветераны-карлисты устроили своеобразную демонстрацию, выкрикивая: «Да здравствует король!» В ответ фалангист Домингес бросил ручную гранату туда, где стоял военный министр Варела, карлист, старый враг фаланги и к тому же, по твердому убеждению гитлеровских агентов, англофил. Шесть человек из свиты Варелы были ранены, но сам он остался жив. Франко прервал традиционное турне по провинциям, возвратился в Мадрид и потребовал немедленного расследования.

Августовские события оказались для Франко весьма своевременными. Летом 1942 г. правящие круги сочли необходимым перейти к постепенной внешнеполитической переориентации. Именно с Суньером у руководителей США и Англии ассоциировалось проведение открытой прогерманской и пронацистской линии, и Франко, воспользовавшись тем, что во время следствия были выявлены связи Суньера с заговорщиками, дал ему отставку. После этого фаланга утратила возможность оказывать непосредственное воздействие на внешнеполитический курс, но внутри страны ее позиции не были поколеблены. Более того, именно в эти годы возрастает роль фаланги в системе франкистского государства.

17 июля 1942 г. Франко, выступая с традиционной речью перед Национальным советом фаланги, с раздражением говорил о «нечестном и нелояльном поведении некоторых испанцев»[897]. На неизбежность существования «весьма значительного, хотя и скрытого, течения против Франко»[898] неоднократно обращали внимание мадридские корреспонденты западноевропейских газет, аккредитованные в «нейтральной» Испании. «Большинство населения неизменно остается «красным», хотя между отдельными группами «красных» существуют глубокие расхождения», — отмечал 12 июня 1942 г. корреспондент цюрихской газеты «Ди Вельтвохе». Для автора статьи «красными» были все, кто не смирился с фашизмом.

В горах Андалусии, Астурии и Леона продолжали действовать партизанские отряды, созданные там сразу после захвата франкистами этих областей в годы гражданской войны. Коммунистическая партия Испании поддерживала связь с партизанами. По сравнению с другими запрещенными политическими партиями ей удалось добиться наибольших успехов в создании сети нелегальных организаций. «Испанских коммунистов насчитывалось не очень много, но они были единственной группой в Испании... которую отличала хорошая организованность и дисциплинированность», — отмечал посол США в Испании К. Хейс[899].

К началу 1942 г. стали возрождаться первые подпольные группы анархо-синдикалистов и социалистов. В конце 1943 г. полиция разгромила одну из подпольных групп каталонских националистов, действовавших с 1940 г.[900]

Старые распри, которые в свое время так существенно ослабили способность республиканцев к сопротивлению в последний период гражданской войны, не были забыты, что в конечном счете снижало эффективность антифранкистской оппозиции. Компартия не оставляла надежды на объединение всех сил, выступавших против франкизма. «Значение переживаемого нами периода обязывает отмести разделявшие нас до сегодняшнего дня разногласия, ненависть и страсти», — призывал ЦК КПИ в манифесте в сентябре 1942 г.[901] Но даже разобщенная, антифранкистская оппозиция мешала существовавшему в стране режиму обрести ту политическую стабильность, на отсутствие которой обращали внимание послы иностранных держав и мадридские корреспонденты зарубежных газет.

Серьезное беспокойство руководителям франкистского государства внушали и настроения части интеллигенции. К. Хейс пишет о весне и лете 1942 г., как «о времени настоящей эпидемии студенческих бунтов»[902]. Отдавая предпочтение привычным методам подавления силами полиции и армии, правящие круги страны возлагали особую надежду в «сдерживании крамолы» на фалангу: 31 июля 1943 г. франкисты издали особый закон, по которому университет должен был приспособить свою деятельность к программе фалангистского движения. «Не может быть назначен на кафедру тот, — гласил закон, — кто не подчиняется основным принципам фалангистского движения. Все студенты должны входить в Единый университетский синдикат» (создан в 1943 г.)[903]. Контрольные функции фаланги расширились: помимо вертикальных синдикатов, фалангисты отныне включили в сферу своего надзора и университеты.

Летом — осенью 1942 г. усилились разногласия в правительственном лагере. Внутри фаланги никогда не прекращались распри между носителями монархической и антимонархической традиции, между карлистами и сторонниками последнего испанского короля Альфонса XIII. На этот раз оживление среди монархистов было вызвано заявлением Хуана Барселонского, сына умершего в феврале 1941 г. Альфонса XIII, о своем праве на престол. Высказывались предположения о готовящемся компромиссе Франко с монархистами. Но Франко не спешил выпускать власть из своих рук, хотя и он, и его ближайшее окружение отдавали себе отчет в том, что реставрация монархии и для монархической Англии, и для республиканской Америки представлялась наиболее приемлемым решением испанской проблемы. Распускаемые самой властью слухи о готовящейся реставрации были своего рода маневром, который стал составной частью правительственного курса на постепенную внешнеполитическую переориентацию. Но вместе с тем порожденные этими слухами надежды стимулировали монархическое движение, которое временами приобретало оппозиционные режиму формы.

Своеобразной реакцией на иное соотношение внешнеполитического «баланса сил» была возрастающая летом — осенью 1942 г. критика представителями высшей церковной иерархии нацизма и расизма[904], вызвавшая широкий отклик среди верующих. Церковь все еще оставалась важнейшей опорой режима, однако среди не только низшего духовенства, но и отдельных представителей высшей иерархии стала проявляться тенденция отмежеваться от наиболее одиозных сторон теории и практики франкизма.

Попыткой консолидировать правящий лагерь было учреждение законом от 17 июля 1942 г. кортесов, не предусмотренных до того ни одним программным документом фаланги. Основная задача кортесов, как следует из статьи первой, заключалась «в подготовке и разработке законов без ущерба для полномочий главы государства». Утверждать законы мог только глава государства. Кортесы были корпоративным учреждением, в его состав входили 438 прокурадоров по должности: министры, члены Национального совета фаланги, представители вертикальных синдикатов, ректоры университетов, алькальды всех провинций Испании, а также Сеуты и Мелильи и лица, которые «в силу своих выдающихся заслуг перед родиной» назначаются главой государства[905]. Кортесы были совещательным органом. И хотя официальная пропаганда пыталась представить этот орган как «имеющий корни в испанском складе ума и традициях» и отличающийся от учреждений нацизма и фашизма не меньше, чем от «плутократических» демократий, моделью для кортесов служили корпоративные учреждения фашистской Италии.

Чем больше укреплялось намерение Франко отойти от держав «оси», тем более явным становился двойной счет по отношению к фаланге и. характеру режима для внутреннего и внешнего потребления. Переломным стал 1943 год — год Сталинградской и Курской побед. Под влиянием неблагоприятного для фашистской Германии хода военных событий участились попытки закамуфлировать для внешнего мира франкистский режим, как якобы не имеющий ничего общего с нацистским[906]. Вместе с тем после издания закона об университетах пресса и радио, направляемые фалангой, начали широкую кампанию, требуя подчинить всю идеологическую жизнь страны принципам верности гитлеровской Германии. Президент Рузвельт в письме к послу США в Испании Хейсу обратил внимание на поведение фаланги и испанской прессы, весьма далекое от нейтрального[907].

И все же 10 октября 1943 г., во время ежегодного большого приема, Франко, в отличие от последних лет, определил позицию Испании как нейтральную. Наиболее зримым воплощением новой внешнеполитической линии был приказ от 12 октября 1943 г. об отзыве «голубой дивизии» с советско-германского фронта. За несколько дней до этого пресса получила приказ «сменить тон» а фалангистским лидерам была дана соответствующая инструкция[908]. В то время даже в выступлениях Арресе привычное по ношение коммунизма отошло на второй план, уступив место пропаганде тезиса о том, что фаланга — это совершенно оригинальная организация, способная к перестройке своей деятельности в соответствии с новыми условиями. Страшась санкций со стороны держав антигитлеровской коалиции и отдавая себе отчет в том, что именно фаланга в первую очередь послужит поводом для этих санкций, Франко решил, что пришло время на словах отмежеваться от фашистских доктрин. 24 марта 1945 г., принимая нового американского посла М. Армюра, Франко заявил, что фаланга — вовсе не политическая партия, а всего лишь объединение лиц, заинтересованных в поддержании порядка, в благоденствии и развитии Испании[909].

Франкизм приспосабливается

Обескровленное репрессиями, ослабленное непрекращавшимися раздорами соперничавших группировок, движение антифранкистской оппозиции не добилось какого-либо ощутимого результата. И только разгром мирового фашизма в мае 1945 г. положил начало кризису всей системы фашистской диктатуры в Испании.

19 июня 1945 г. на конференции стран — учредительниц ООН в Сан-Франциско Испании было отказано в просьбе о приеме в организацию как стране, политический режим которой был учрежден при помощи вооруженных сил стран «оси». Это решение побудило испанское правительство поспешить с обнародованием 17 июля 1945 г. «Хартии испанцев» — основного закона, который был призван убедить общественное мнение как за рубежом, так и внутри страны, что режим вступил на путь «либерализации».

Согласно хартии, никто отныне не мог быть арестован иначе, как по закону, и вопрос об освобождении или об аресте должен был быть решен в течение 72 часов после задержания. Однако репрессивное законодательство, оставшееся без изменений, превращало «гарантию свободы личности» в фикцию. Хартия обещала испанцам свободу ассоциаций, если они преследуют дозволенные цели, и свободу выражения идей, «если они не являются посягательством на основные устои государства»[910].

Однако предел «дозволенных целей», установленный франкистским режимом после разгрома республики, остался неизменным, равно как и основные устои государства, которое продолжало оставаться репрессивным и антидемократическим. Не были внесены какие-либо коррективы в государственную структуру. Институт национальной промышленности и система вертикальных синдикатов не претерпели изменений, равно как и их роль в системе государства.

В день обнародования хартии, который был приурочен к очередной годовщине мятежа, Франко заявил, «что лучшие законы будут иметь малое значение, если дух... фаланги будет утрачен», и призвал бороться с коммунизмом в Испании и вне[911]. Однако «дух фаланги», который Франко призвал охранять, претерпел к 1945 г. известные изменения. Некоторые компоненты того идеологического комплекса, который был создан основателями испанского фашизма и преследовал цель привести фалангу к власти, оказались ненужным бременем уже к моменту создания «Испанской традиционалистской фаланги и ХОНС», именуемой, как правило, «большой» фалангой, и особенно после утверждения франкизма у власти.

Некоторые из этих компонентов были отсечены вместе с их носителями — группой Эдильи и Аснара, Тóваром и Ридруехо. Немало приверженцев национал-синдикализма было и среди тех фанатиков-фалангистов, которые выразили желание отправиться на советско-германский фронт во имя борьбы с «мировым коммунизмом» и нашли смерть на полях России. Иные положения фалангистской идеологии продолжали кочевать по страницам испанской прессы, воспринимаемые большинством читателей как носители пустой риторики и демагогии.

Франкизм взял на вооружение лишь то, что отражало интересы господствующих классов и не противоречило идеологическим устремлениям тех сил, на которые помимо фаланги опирался режим: авторитаризм, антикоммунизм, антипарламентаризм, идеализация «самобытности», тема единой и неделимой Испании. Отсюда обосновывалась необходимость борьбы со всеми национальными и региональными движениями, грозившими нарушить эту целостность.

Утверждение испанского фашизма у власти в результате победы в гражданской войне привнесло в идеологический комплекс франкизма те элементы, которых не было ни у фалангистов, ни у традиционалистов: доктрину «каудильяхе», иными словами, обоснование «миссии» каудильо, ответственного только «перед богом и историей», и фетишизацию армии как гаранта стабильности режима.

В последующие после окончания гражданской войны годы традиционалистский идеологический комплекс, энергично поддерживаемый католической церковью, получил значительное распространение. «Нейтралитет» страны в годы второй мировой войны внес определенные коррективы и в провозглашенную программой фаланги «империалистическую» миссию Испании: требование воссоздания империи интерпретировалось средствами массовой пропаганды как необходимость утверждения принципов паниспанизма.

Законодательные акты, принятые режимом, отражали не только воздействие внешних факторов, но и в какой-то степени те изменения, которые претерпел франкизм за годы второй мировой войны. Декрет о роспуске фалангистской милиции был опубликован еще 12 декабря 1944 г. 27 июля 1945 г. службы прессы и пропаганды были изъяты из ведения вице-секретариата народного образования фаланги и переданы министерству национального образования, шеф которого X. Ибаньес Мартин был ревностным католиком и в прошлом — член СЭДА. 11 сентября 1945 г. был упразднен фашистский салют. 18 июля 1945 г. во время частичной реорганизации членом кабинета впервые становится лидер «Католического действия» А. Мартин Артахо, получивший портфель министра иностранных дел, И хотя генеральный секретарь фаланги X. Луис Арресе не вошел в правительство, портфель министра труда получил Хосе Хирон, а портфель министра юстиции — Р. Фернандес Куэста. Оба занимали видное место в фалангистской иерархии. Так было положено начало министерскому симбиозу католических и фалангистских деятелей, превратившемуся со временем в своего рода «двухпартийную систему» в рамках испанского авторитаризма.

26 июня 1947 г. Франко подписал закон, касавшийся поста главы государства. За Франко пожизненно закреплялся титул «каудильо Испании и крестового похода, генералиссимуса вооруженных сил». Таким образом, «доктрина каудильяхе» получила еще одно законодательное обоснование.

Согласно первой статье закона, «Испания как политическое целое является католическим, социальным и представительным государством, которое в соответствии со своей традицией провозглашает себя конституированным как королевство»[912].

Прежнее определение испанского государства как «национал-синдикалистского, тоталитарного, авторитарного, империалистского и этико-миссионального», носившее явный отпечаток фалангистских программных догм, было отныне упразднено[913]. Многие члены «Испанской традиционалистской фаланги и ХОНС», включенные в нее апрельским декретом 1937 г., сочли возможным вновь открыто объявить себя монархистами, католиками и т. д. Фаланга сохранилась, сократившись, однако, явочным порядком до тех параметров, которые она имела до 1937 г. Эта «малая» фаланга по-прежнему обладала монополией в руководстве вертикальными профсоюзами и пользовалась покровительством властей. Она продолжала оставаться ударной силой в борьбе с демократической оппозицией.

Первые послевоенные годы были периодом оживления деятельности всей антифранкистской оппозиции как в стране, так и в эмиграции. В самой Испании активизировалось руководимое компартией партизанское движение, были отмечены первые забастовки. В ответ на активизацию антифашистского подполья диктатура создала Организацию антипартизанских действий, широкую практику приобрело участие армейских соединений в борьбе против партизан. В конце 1945 — начале 1946 г. были арестованы и казнены несколько групп коммунистов, тайно пересекших границу в Пиренеях, среди них — Кристино Гарсиа, герой французского Сопротивления. В начале 1946 г. полиция разгромила подпольные группы анархо-синдикалистского Фронта либертарного сопротивления, а в ноябре было обнаружено местонахождение подпольного ЦК Коммунистической партии Испании, разгромлены три типографии. Несколько дней спустя барселонская полиция арестовала подпольный региональный комитет Объединенной социалистической партии Каталонии.

В ответ на непрекращавшийся террор, в надежде способствовать отстранению Франко от власти и изменению самого характера испанского правительства Генеральная Ассамблея ООН под давлением прогрессивного общественного мнения 12 декабря 1946 г. приняла резолюцию, рекомендовавшую странам — членам ООН отозвать из Испании послов и не принимать ее ни в ООН. ни в ее специализированные учреждения до тех пор, пока сохраняется существующий режим. Начался период международной изоляции, который, даже по признанию руководителей страны, был для нее «черной ночью».

Автаркия по-прежнему являлась основой экономической политики франкизма. В специфических условиях франкистской Испании эта политика была тесно связана с задачей укрепления государственно-монополистических структур. В 1946 г. государственный сектор в промышленности составлял всего лишь 3% акционерного капитала, однако система контроля, осуществляемая Национальным институтом промышленности и другими органами экономического регулирования, позволяла франкистскому государству контролировать всю хозяйственную жизнь, не будучи собственником средств производства.

По-прежнему осуществлялся прямой административный контроль над всеми импортными и экспортными операциями.

Прокрустово ложе автаркии предопределило особые черты программы индустриализации, которая стала проводиться форсированными темпами со второй половины 40-х годов. Как отмечал X. Висенс, «крупная буржуазия рассчитывала развить и усовершенствовать экономическую базу своего господства. Ставилась и более частная задача — создать условия, способствующие достижению страной самообеспеченности»[914].

Франкистское государство, под эгидой которого осуществлялась программа индустриализации, сознательно придало ей националистическую окраску. Пропагандистская кампания, в основу которой был положен призыв «рассчитывать только на собственные силы», приводила к таким уродливым формам, как запрещение вывесок с иностранными словами или объявление патриотическим долгом испанцев потребление продуктов национального производства. Программа индустриализации базировалась на важном факторе — крайней дешевизне рабочей силы. Так антидемократическое законодательство франкизма, запретившее все рабочие организации, ликвидировавшее право на забастовку, стояло на страже не только политических, но и экономических интересов правящей элиты. В условиях полной изоляции от мирового рынка политика автаркии к исходу 40-х годов обнаружила свою несостоятельность. Прекращение притока иностранных капиталов, импортного оборудования, сырья и таких дефицитных для Испании материалов, как цемент, сталь, цветные металлы, привело к снижению темпов промышленного развития. Нехватка электроэнергии вела к систематическому простою предприятий. Постоянные рабочие получали по распоряжению властей половинную ставку за те дни, когда предприятие простаивало, что еще больше снижало общий уровень заработной платы. Продукция сельского хозяйства не обеспечивала потребности страны. Нормы распределения продовольствия по карточкам были низкими, процветал «черный рынок», росла инфляция.

Франкистское государство прибегало в эти годы и к мерам социального маневрирования. Запрещение увольнять постоянных рабочих выдавалось за компенсацию запрета забастовок, за свидетельство больших возможностей корпоративизма в установлении гармонии труда и капитала[915]. Жесткие цензурные ограничения и своеобразный «идеологический изоляционизм», выразившийся в запрещении распространения иностранных изданий, создавали в стране определенный психологический климат. Международная изоляция Испании открыла перед франкистским режимом возможности спекулировать на идее национального единства перед лицом враждебного мира. Меры социального маневрирования не были главными во внутренней политике франкизма. Продолжавшаяся политика массовых репрессий и разъединение сил антифранкистской оппозиции — вот что помогло диктатуре выжить.

«Холодная война» и порожденная ею атмосфера антикоммунистической истерии привели вскоре к ревизии политики западных держав в отношении Испании, завершившейся фактическим примирением с режимом Франко, что в свою очередь способствовало сохранению существовавшего в Испании строя.

Глава восьмая

Фашизм во Франции, Англии и малых странах Западной Европы

(П. Ю. Рахшмир)

В силу неравномерности экономического и политического развития отдельных стран, различия их исторических судеб на западноевропейской почве возникли разнообразные национальные формы фашизма. При этом национально-историческая специфика отдельных стран объясняет не сам генезис фашистского феномена, обусловленный общим кризисом капитализма, а лишь особенности данного процесса в соответствующих странах. Раскрыть эти особенности — значит не только расширить представление о конкретных формах фашизма, но и обогатить представление об исследуемом явлении в целом.

С этой точки зрения характерен французский фашизм, возникший в стране, которая всегда находилась в центре политической и духовной жизни Западной Европы. То обстоятельство, что Франция была одним из первых очагов буржуазной демократии, не гарантировало ей иммунитета по отношению к фашистской угрозе. Корни французского фашизма уходят достаточно глубоко в недра национальной истории, подтверждая его автохтонное, а не импортное происхождение.

Предшественники фашизма и первая его волна

В генезисе французского фашизма причудливо переплелись элементы традиционной консервативно-националистической реакции (Э. Дрюмон, М. Баррес, Ш. Моррас) с анархо-синдикалистским революционаризмом (Ж. Сорель, Ж. Валуа), этот последний играл, правда, гораздо менее важную роль. Сказывалось также наследие традиций бонапартизма и буланжизма, реакционных течений, отличавшихся искусством мобилизации масс.

Существенная роль в генезисе французского фашизма принадлежала «Аксьон франсэз», организации, идеология которой представляла собой сплав самых разнообразных реакционных учений. Ее истоки восходят к концу XIX в., когда во Франции кипели политические страсти вокруг «дела Дрейфуса». Ядром идеологии «Аксьон франсэз» являлся так называемый интегральный национализм, который расшифровывался следующим образом: классовый мир, строгая иерархия, корпоративизм; все это под эгидой монархии. Писания лидера «Аксьон франсэз» Морраса проникнуты тоской по «старому порядку», сметенному Великой Французской буржуазной революцией. Однако было бы ошибкой видеть в Моррасе чудаковатого реакционного мечтателя. «Краеугольный камень его доктрины — не монархизм, а решительный антидемократизм»[916], — верно подметил американский ученый Э. Тенненбаум. Монархизм в интерпретации Морраса предвосхищал фашистский принцип «вождизма». В борьбе с политическими противниками «Аксьон франсэз» использовала отряды «королевских молодчиков», в которых нетрудно различить прообраз сквадристов или штурмовиков.

«Аксьон франсэз» — важное звено в процессе генезиса фашизма, причем не только французского. Ее история прежде всего обнажает тесную генетическую связь между фашизмом и традиционной консервативной реакцией. Именно поэтому многие историки, интерпретирующие фашизм как явление «революционное» (Ю. Вебер, Э. Тенненбаум и др.), стремятся преувеличить дистанцию между «Аксьон франсэз» и фашистскими движениями. Действительно, в отличие от фашистов она не ставила своей целью «прямое действие», а ограничивалась преимущественно пропагандой. Для нее характерна откровенная элитарность. «Аксьон франсэз» не прилагала энергичных усилий для завоевания масс, выполняя миссию интеллектуального генштаба реакции. Через ее школу прошли представители самых различных течений: анархо-синдикалист Ж. Валуа, лидер французских фашистов — «франсистов» — М. Бюкар, фашиствующие литераторы П. Дриё ля Рошель и Р. Бразийяк, будущие «кагуляры» и вишисты. Петэновская «национальная революция» многое заимствовала из идейного багажа Морраса, который в годы войны вместе со своими сторонниками, естественно, оказался в лагере коллаборационистов.

Идеи «Аксьон франсэз» имели сильный международный резонанс, прежде всего в романоязычных странах. Их влияние испытали бельгийские рексисты, фашистские группы из франкоязычных кантонов Швейцарии, румынские фашисты. Лидер бельгийских рексистов Л. Дегрель называл Ш. Морраса «интеллектуальным отцом всех европейских фашизмов»[917].

В деятельности «Аксьон франсэз» с особой выразительностью прослеживается взаимосвязь между генезисом фашизма и кризисом буржуазной культуры. Интеллектуалы из этой организации осуществляли своеобразный синтез многочисленных реакционных тенденций, разъедавших культуру буржуазного общества. Таким образом, у французского фашизма была собственная идейно-политическая генеалогия. «Если фашизм не достиг успеха во Франции в 20-х и 30-х годах..., — справедливо заметил американский историк Р. Сауси, — то уж во всяком случае не потому, что фашистские и профашистские идеи не имели четко различимых корней во французской политической и интеллектуальной традиции»[918].

Автохтонные истоки имел и английский фашизм. Сравнительно высокая степень социальной стабильности, общественная структура с явным преобладанием рабочего класса над мелкобуржуазными слоями, политическое искусство английской буржуазии — все это ограничивало возможности вызревания и распространения фашизма. Появление его эмбрионов было прежде всего обусловлено специфическим колониальным характером британского империализма. Великодержавный имперский национализм и джингоизм создавали подходящие идейные и психологические предпосылки для фашистских тенденций. Даже те буржуазные историки, которые стремятся преуменьшить роль внутренних факторов в развитии английского фашизма, видят его прямых предшественников в ольстерских волонтерах Э. Карсона, взбунтовавшихся в марте 1914 г. против ирландской политики либерального правительства. Акция ольстерцев привлекла внимание В. И. Ленина. «Эти аристократы, — по его словам, — поступили как революционеры справа и тем разорвали все и всякие условности, все покровы, мешавшие народу видеть неприятную, но несомненную действительность классовой борьбы...»[919].

К предшественникам английского фашизма, кроме ольстерцев, американский историк Р. Беневик относит основанную в 1902 г. Лигу британских братьев. Выступая под лозунгом «Англия для англичан!», эта организация требовала ограничения иммиграции, вела антисемитскую пропаганду в районе Ист-Энда[920]. В связи с генезисом британского фашизма Беневик упоминает и возникшую в 1915 г. Британскую имперскую лигу.

В ольстерцах видели своих предтеч люди Мосли. Один из ведущих идеологов Британского союза фашистов Аллен писал, что если бы не война, ольстерское движение преодолело бы ограниченность первоначальных целей и превратилось бы в «восстание против всей теории и системы британской демократии. Ольстерское движение фактически было первым фашистским движением в Европе...»[921] В фигурах С. Родса и Э. Карсона Аллен видит прообразы вождей фашистского типа. Он только сожалеет, что эти люди родились слишком рано[922].

Хотя в странах Бенилюкса и Скандинавии и сложились определенные предпосылки для фашизма, но выражены они были не всегда достаточно четко. Острота социальных противоречий смягчалась в большинстве из них искусным маневрированием господствующих, классов. За исключением Бельгии эти страны не участвовали в первой мировой войне. А Бельгия находилась среди победителей и сумела довольно быстро восстановить разрушенную экономику. Правда, серьезные возможности для националистической реакции таились в неразрешенных национальных и даже языковых проблемах. Франкоязычные валлонские области были более развитыми, их буржуазия доминировала в Бельгии. Буржуазия фламандских провинций использовала в конкурентной борьбе с валлонскими соперниками накопившееся недовольство широких слоев населения. Не случайно первые организации фашистского типа возникают среди фламандских националистов.

Глубокие корни имел фашизм в Австрии. У него было немало общих предтеч с германским нацизмом (пангерманизм Шенерера, социальный клерикализм Люэгера, национальный социализм Р. Юнга). Следует добавить к этому схожесть политической и социально-психологической ситуации в Германии и Австрии после первой мировой войны. Австрийский национализм был уязвлен утратой былого имперского величия, превращением Австрии по Сен-Жерменскому договору в одну из малых стран Европы.

Приход к власти в Австрии социал-демократов, образование коммунистической партии, революции в Венгрии и Баварии — все это мобилизовало реакцию и способствовало созданию еще в 1919 г. хеймвера, организации фашистского типа. В пограничных провинциях хеймвер, состоявший из зажиточных крестьян, мелких торговцев и предпринимателей, был нацелен на враждебные действия против соседних с Австрией, прежде всего славянских, государств. Австрийские капиталисты щедро финансировали фашистов. Только объединение штирийских промышленников в 1921 г. предоставило в распоряжение хеймвера 5 млн. крон[923].

Между австрийской и германской реакцией существовали постоянные контакты. У истоков австрийского фашизма стоял, например, майор В. Пабст, организатор убийства К. Либкнехта и Р. Люксембург. После провала капповского путча он надолго обосновался в Австрии, где стал одним из руководителей хеймвера.

Будущий глава этой фашистской организации князь Э.-Р. Штаремберг, находясь в 1923 г. в Баварии, принимал участие в «пивном путче».[924]. Одной из ветвей австрийского фашизма стала нацистская партия, представлявшая собой филиал НСДАП. Другой его ветвью был хеймвер, где наряду с пангерманскими тенденциями сохранилось стремление лавировать между Гитлером и Муссолини.

Первая официально назвавшая себя фашистской организация появилась в Англии в 1923 г. Ее основательницей была Р. Линторн-Ормэн, внучка фельдмаршала. Данные о численности «Британских фашистов» колеблются в больших диапазонах. Ближе к истине осторожная оценка Р. Беневика: свыше 1000 членов[925]. Как пишет английский историк К. Кросс, эта организация появилась на свет в психологически подходящий момент: «Приход к власти лейбористской партии в январе 1924 г. казался тысячам изолированных друг от друга представителей среднего и высшего класса прелюдией к красному террору, который положит конец собственности и поставит под угрозу женскую добродетель»[926].

В конце 1924 г. в качестве лидера «Британских фашистов» выдвинулся генерал Блэкни, который был прежде управляющим Египетской государственной железной дороги. Его заместителем стал отставной адмирал Армстронг, специально ездивший в Италию изучать фашистский опыт. И К. Кросс и Э. Нольте характеризуют английских фашистов «первого часа» как «вспомогательный отряд консерваторов»[927]. Во время всеобщей стачки 1926 г. фашисты предложили свои услуги консервативному правительству. Жесткий курс консерваторов в этот период вполне удовлетворял фашистов; основную часть их энергии поглощали внутренние склоки.

Особенно четко прослеживается взаимосвязь подъемов и спадов фашистского движения с колебаниями политического маятника в межвоенной Франции. После вспышки активности экстремистской реакции в 1919 г. вплоть до 1924 г., т. е. во время господства правого Национального блока, наступает затишье. Оживление фашизма совпадает с приходом к власти в 1924 г. правительства картеля левых, базировавшегося на союзе радикалов и социалистической партии. В этом году от Лиги патриотов отделилась «Патриотическая молодежь», лидер которой — правый депутат П. Теттенже был сторонником более решительных действий в фашистском стиле. В ноябре 1925 г. вышедший из «Аксьон франсэз» Ж. Валуа основал собственную организацию «Фэсо» (французский перевод итальянского «фашио»). Он опирался на поддержку мультимиллионера Ф. Коти. В идеологии «Фэсо» были сильны синдикалистские мотивы, отражавшие политическое прошлое ее лидера. Эта организация не нашла сколько-нибудь заметного отзвука и вскоре распалась. Очередной спад сменился новым подъемом после того, как в 1932 г. у власти опять стал картель левых. Подобное совпадение вспышек активности фашизма с попытками прогрессивных сил сдвинуть ось политической жизни влево наблюдается на протяжении всей последующей истории «третьей республики».

Если в Англии и Франции включение социал-демократии в буржуазную политическую систему осуществлялось более или менее эволюционно, то в Австрии этот процесс был скачкообразным. Причем он проходил параллельно с резким изменением политической надстройки от империи к буржуазно-демократической республике. Хотя социал-демократы в немалой мере способствовали стабилизации капиталистических отношений, правый лагерь не доверял им.

Сторонники авторитарного курса из христианско-социальной партии оказывали фашистам многообразную помощь. Со своей стороны хеймвер принял активное участие в подавлении июльской забастовки 1927 г. Как раз в эти дни происходит консолидация рядов хеймвера. Было создано федеральное руководство в составе тирольского фюрера Р. Штейдле и штирийского фюрера В. Пфримера. Канцлер И. Зейпель узаконил видную роль хеймвера в политической жизни, рассматривая его как ценное орудие для проведения авторитарного курса.

В целом годы стабилизации были своеобразным инкубационным периодом в эволюции западноевропейского фашизма. Тенденции к фашизации периодически давали о себе знать в связи с обострениями классовой борьбы в тех или иных странах. Их носителями были реакционные фракции господствующих классов, уповавшие на жесткие методы подавления революционного движения. Европейская буржуазия анализировала итальянский опыт, теоретически, а иногда и практически примеряя его к конкретным условиям тех или иных стран.

Мировой экономический кризис и наступление фашизма

Вторая фашистская волна в западноевропейских странах связана с мировым экономическим кризисом 1929—1933 гг. и приходом нацистов к власти в Германии. Мощь социально-экономических потрясений, размах политических боев вызвали обострение противоречий в верхах капиталистических стран между сторонниками альтернативных путей выхода из кризиса. Среди господствующих классов усилились экстремистские тенденции.

Острота борьбы в верхах по вопросу восстановления социальной стабильности привела к оживлению фашизма в Англии. Здесь наиболее взрывоопасной была проблема безработицы. В кризисные годы жертвой безработицы стали 20% (в 1932 г. — 22%) трудящихся. Руководители традиционных партий не решались на какие-то новые энергичные меры. На фоне этой нерешительности сделал попытку выйти на авансцену политики в роли спасителя нации член руководства лейбористской партии О. Мосли.

Для этого аристократа, подлинного баловня судьбы, политические партии и люди были не более чем вспомогательными инструментами. Его карьера была поистине головокружительной. Молодой демобилизовавшийся из армии офицер (1898 г. рождения) уже в 1920 г. был избран членом парламента. В 1924 г. Мосли вступил в лейбористскую партию и сразу же стал в ней видной фигурой. Политические прорицатели предсказывали ему блестящее будущее, пост премьер-министра. Действительно, в 1929 г. он — член лейбористского кабинета. Как пишет английский историк Р. Скидельский, сам Мосли стал смотреть на себя как на «человека судьбы»[928]. С наступлением экономического кризиса он почувствовал, что пробил его час.

Осенью 1930 г. Мосли предложил свою «национальную программу», включавшую серию мер по борьбе с безработицей. Прежде всего предполагалось значительное увеличение государственных расходов, организация общественных работ большого масштаба. В то же время Мосли был против вторжения в сферу частной собственности, против планов национализации тех или иных отраслей промышленности. Естественно, для проведения в жизнь чрезвычайных мер требовались и чрезвычайные полномочия. Приходилось считаться с возможностью сопротивления рабочих, судьбой которых собирались так бесцеремонно распорядиться. Мосли, по словам его бывшего секретаря Д. Стрэчи, отдавал себе отчет в том, что «его программа могла быть осуществлена только после укрощения рабочих и их организаций»[929]. С точки зрения осторожных лидеров лейбористской партии, эта программа была слишком «смелой». В ней явно ощущались демагогические элементы.

Не найдя поддержки у лейбористов, Мосли доводит дело до разрыва. В марте 1931 г. он основал новую партию, которая стала промежуточным звеном на пути к фашистской организации. Расчеты Мосли строились. на том, что его партия станет центром притяжения всех сил, желающих восстановить «твердый порядок» путем значительного расширения прерогатив исполнительной власти, активного вмешательства государства в социально-экономическую жизнь. В основе политической эволюции Мосли в значительной мере лежат те же причины, которые привели французского правого социалиста М. Деа к фашизму, а его бельгийского коллегу А, де Мана — к коллаборационизму. Ставка на «сильное государство», на авторитарные методы сносила отдельных представителей социал-реформистского лагеря в сторону фашизма.

В октябре 1932 г. Мосли основал Британский союз фашистов, в состав которого вошли многие члены Новой партии, остатки ранних фашистских организаций. При этом Мосли опирался на поддержку некоторых видных промышленно-финансовых магнатов, в частности лордов Нэффилда и Ротермира. Сам он тоже был весьма состоятельным человеком. Британский союз фашистов мог содержать целый штат лидеров. Заместитель Мосли Форген получал оклад в 700 ф. ст., тогда как лидер одного из крупнейших тред-юнионов Э. Бевин — 650[930].

Формирование английского фашизма представляет значительный интерес с точки зрения анализа явления в целом. Дело в том, что генезис фашистского движения в Англии прямо и непосредственно отражает поиск путей государственно-монополистического регулирования. Сам Мосли разработал подробную программу государственного вмешательства в социально-экономическую сферу. Характерно, что он с большим интересом следил за «новым курсом» Рузвельта. Однако американский эксперимент Мосли считал сомнительным, «потому что он проходил в демократическом контексте и без опоры на дисциплинированную фашистскую партию»[931].