История фашизма в Западной Европе

Политическая подготовка включала в себя планирование мероприятий по полному уничтожению Советского государства и социалистического общественного строя, по истреблению большинства советского народа и порабощению тех, кому удастся выжить. Экономика СССР должна была управляться и эксплуатироваться колониальными методами. О том, насколько детально планировалось осуществление этих зловещих целей, достаточно ясно свидетельствует речь Гитлера перед высшим командным составом 30 марта 1941 г. Он сказал тогда, что предстоит «война двух противоположных мировоззрений», «война на уничтожение советских народов»[700]. Пресловутая «зеленая папка» Геринга, а также протоколы специально созданных для ограбления СССР центральных государственно-монополистических учреждений также документально свидетельствуют об этом[701]. В протоколе от 2 мая 1941 г. одного из таких органов — экономического штаба особого назначения «Ольденбург», состоявшего из представителей ведущих концернов, говорилось: «1. Войну следует продолжать лишь в том случае, если вермахт на третий год после начала войны (считая с 1 сентября 1939 г. — Г. Г.) будет полностью обеспечиваться продовольствием из России. 2. При этом, несомненно, будут голодать десятки миллионов людей, если мы вывезем из страны все нам необходимое...»[702] Так хладнокровно и расчетливо изуверы XX века обрекали на голодную смерть десятки миллионов советских мужчин, женщин, стариков и детей. Ведущие концерны и государственно-монополистические органы задолго до нападения разработали зверские планы разграбления Советской страны[703].

Экономическая подготовка состояла в наращивании военно-экономического потенциала, обеспечении непрерывного увеличения военного производства, в перестройке отдельных участков хозяйства применительно к условиям предстоявшей войны. Учитывая, например, протяженность и глубину театра военных действий против СССР, а также планируя ограбление Советской страны, Германия накапливала железнодорожный подвижной состав, расширяла производство паровозов и вагонов, а также усиленно вывозила их из оккупированных стран.

Летом 1940 г. началась детальная разработка оперативных планов нападения на СССР. 2 июня 1940 г. в присутствии высших военных чинов Гитлер заявил, что скоро он приступит к выполнению своей «большой и настоящей задачи: столкновению с большевизмом». 21 июля был отдан приказ о подготовке оперативного плана. 18 декабря 1940 г. план нападения на СССР под кодом «Барбаросса» был утвержден[704]. Он опирался на концепцию «молниеносной» войны и предусматривал, что военные действия продлятся от пяти недель до нескольких месяцев.

К моменту нападения на СССР вермахт имел около 8,5 млн. солдат. Из 214 германских дивизий 153 (а всего с сателлитами 190 дивизий, или 5,5 млн. человек) были сосредоточены на советской границе. Фашистская Германия располагала 3712 танками, 4950 боевыми самолетами, 42260 орудиями и минометами и 193 боевыми кораблями[705]. Это была огромная военная сила.

Большое место в подготовке нападения на СССР отводилось идеологической работе среди войск и населения. Начиная с 20-х годов фашисты изо дня в день твердили о «необходимости» войны против СССР. Но конкретная подготовка проводилась втайне от населения Германии, хотя устная пропаганда среди солдат всячески разжигала у каждого из них ненависть к советским народам и стремление обогатиться в предстоявшей войне.

В статье, опубликованной в мае 1942 г. в журнале «Дас рейх» под заголовком «За что?», Геббельс цинично раскрыл подлинные цели агрессии против СССР: «Это война не за трон и не за алтарь. Это война за зерно и хлеб, за обильные завтраки, обеды и ужины, война за завоевание материальных условий для решения социальных проблем — строительство квартир и благоустройство улиц, строительство военных, торговых и пассажирских судов, производство автомобилей и тракторов, строительство театров и кино для народа повсюду, вплоть до последней деревни. Это — война за сырье, за каучук, за железо и различные руды...»[706].

В течение зимы 1940/41 г. фашистский режим осуществил серию мер по переводу всех предприятий, прямо или косвенно связанных с военным производством, на режим «спецпредприятий». Это означало установление крайне тяжелых условий труда рабочих. Любого из работавших, подозреваемых в недостаточной преданности фашизму, отправляли на фронт. Еще более усилился террор, были проведены облавы и аресты антифашистов. За два дня до нападения на СССР полиция и гестапо арестовали всех, кто подозревался в сочувствии или имел ранее контакты с коммунистами.

22 июня 1941 г. фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. На советскую землю вторгся грозный и страшный враг, располагавший мощной военной техникой и вымуштрованной до фанатизма армией. Серьезная опасность нависла над страной социализма, опасность, угрожавшая самому существованию советского народа.

Война против СССР и крах германского фашизма

Нападение на СССР было тягчайшим преступлением германского империализма против первого в мире социалистического государства, против коренных интересов самого немецкого народа, против будущего всего человечества. Вторжение на советскую землю явилось началом закономерного поражения германо-фашистского империализма, началом краха всех его замыслов по установлению мирового господства. События на советско-германском фронте стали основными факторами, определявшими до конца войны весь ход развития экономики, внешней и внутренней политики Германии, все стороны жизни страны и народа.

С первых же дней вторжения на территорию СССР немецко-фашистские захватчики начали ограбление городов и сел, фабрик и заводов, колхозов и совхозов, электростанций и железных дорог, культурных учреждений, музеев, исторических памятников, школ и больниц. Советских людей оккупанты заставляли работать на нацистский рейх или угоняли в фашистскую неволю. Ведущую роль в осуществлении политики германо-фашистского империализма по ограблению Советской страны и порабощению народа играли монополии[707]. На территории СССР были созданы специальные объединения, образовавшие широко разветвленную государственно-монополистическую грабительскую систему. Специальный военно-хозяйственный штаб «Ост» под руководством Геринга ставил перед собой задачу тотального разграбления оккупированных советских территорий. Под теми же названиями действовали торговое общество сельскохозяйственного спроса и сбыта и горнометаллургическое общество.

Особенно активно советское имущество расхищали концерны Круппа, Ф. Флика, государственный концерн «Герман Геринг», «Сименс—Шуккерт», «ИГ Фарбен», горнометаллургическое общество «Ост», акционерное общество «Норд» и др. Их представители, чаще всего в качестве офицеров хозяйственных команд, проникали вместе с передовыми частями в советские промышленные центры и захватывали там предприятия, сырье, готовую продукцию. Представители монополий выполняли основные функции в различных восточных грабительских объединениях и на их филиалах, в военно-хозяйственном штабе «Ост» и сети его организаций, в «шефстве» над предприятиями захваченных областей, в сотнях вновь создаваемых филиалов германских концернов, оптовых торговых фирм и крупных банков. Большое число представителей монополий работало в имперском министерстве оккупированных восточных территорий[708]. Агенты монополий обычно наделялись не только государственными, но и военными полномочиями, что облегчало им задачи эксплуатации и грабежа. Так, в процессе ограбления все теснее срастались военные, государственные и монополистические функции оккупантов, что не исключало острых противоречий и ожесточенной борьбы между ними из-за награбленной добычи.

Уже первые месяцы боев на советско-германском фронте показали, что стратегия «молниеносной» войны терпит провал. Несмотря на первоначальные военные успехи, более дальновидные генералы вермахта видели это. Начальник штаба сухопутных войск Ф. Гальдер уже 11 августа 1941 г. писал в дневнике: «Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс — Россия... был нами недооценен. Это относится и к его организаторской и экономической силе, и к оценке транспорта, но самое главное — к оценке его чисто военной мощи»[709]. Но пока осечки немецко-фашистской военной машины, а следовательно и нереальность всего безумного плана завоевания СССР и установления мирового господства, были заметны еще немногим и заглушались победным ревом фанфар.

Сразу же после нападения гитлеровцев на СССР КПГ резко осудила этот преступный акт и призвала к усилению антифашистской борьбы. В опубликованном 24 июня 1941 г. воззвании к немецкому народу говорилось: «Наш враг находится в нашей стране... Победа Красной Армии и борющихся за свою национальную свободу угнетенных народов будет победой и немецкого народа»[710]. Участие СССР в освободительной войне открыло перед немецкими миролюбивыми силами реальные перспективы ликвидации господства германо-фашистского империализма.

Борьба немецких антифашистов активизировалась. Об этом можно судить, например, по таким важным в тех условиях акциям, как распространение подпольной литературы. Если с января по май 1941 г., по данным гестапо, число обнаруженных листовок, брошюр и плакатов составляло за один месяц от 62 до 519, то со второй половины года оно резко выросло: в июле — 3797, а в октябре — 10277[711].

Во всех частях Германии усилилась совместная работа коммунистов, социал-демократов, профсоюзных активистов, студентов, буржуазной интеллигенции, церковных кругов в антифашистских организациях и группах. Под руководством коммунистов все большее число борцов вели мужественную повседневную работу по организации актов саботажа и замедленной работы, особенно на военных предприятиях, по разоблачению нацистской лжи о Советском Союзе, по оказанию помощи жертвам террора и их семьям, военнопленным, узникам концлагерей и насильственно пригнанным рабочим. В этот период, до осени 1942 г., наиболее активно действовала антифашистская организация, руководимая X. Шульце-Бойзеном и А. Харнаком; ведущую роль в ней играли представители КПГ.

В конце мая 1942 г. удалось провести конференцию организаций КПГ важных промышленных округов Гура и Нижнего Гейна. Она призвала коммунистов шире разъяснять неизбежность поражения фашистской Германии, не выжидать, пока Красная Армия нанесет последний удар, а действовать[712].

Наряду с ранее боровшимися антифашистскими организациями, в Берлине в первой половине 1942 г. возникли две новые активно действовавшие: «Внутренний фронт» и группа Г. Баума. Состоявшая в основном из молодых коммунистов-евреев эта группа в мае 1942 г. среди бела дня сожгла в центре фашистской столицы клеветническую антисоветскую выставку[713].

Борьба проходила в обстановке усилившегося после нападения на СССР террора. По заниженным нацистским данным, в июне 1941 г. было брошено в тюрьмы 8817 немецких антифашистов, в сентябре — 11609, в октябре — 10776. В 1940 г. было казнено 306 человек, в 1941 г. — 1146, а в 1942 г. — 3393. Гестапо удалось в 1942 г. выследить организации Урига (Берлин), Лехлейтера (Мангейм), «Внутренний фронт» (Берлин) и группу Баума. Мужественные антифашисты были подвергнуты ужасным пыткам, большинство их них — казнены[714]. Но остальные и возникавшие вновь организации продолжали борьбу.

Разгром под Москвой явился первым крупным поражением немецко-фашистских войск во второй мировой войне. Немецкая армия понесла огромные потери. Фашистская Германия встала перед неизбежностью затяжной войны.

Впервые за военные годы страна переживала тяжелое потрясение. Суровая война ворвалась теперь в жизнь самой Германии. Вместо посылок и веселых снимков в немецкие семьи все чаще стали приходить траурные извещения об убитых. Эшелоны раненых двигались по дорогам. На улицах появились инвалиды. Все, на что фашистские лидеры рассчитывали, надеясь достигнуть победы: внезапность, заблаговременная мобилизация военного потенциала, накопленный опыт, миф о непобедимости — рушилось под ударом советских войск.

В условиях зимнего 1941/42 г. наступления Красной Армии потеря немцев возрастали. Всего с 22 июня 1941 г. по 31 марта 1942 г. немецкая армия потеряла 1 107 830 человек убитыми, продавшими без вести и ранеными, не считая больных, что составило 34,61% всех сил, введенных в войну против СССР[715]. Монополисты, военщина и фашистская верхушка с лихорадочной поспешностью и еще большей жестокостью провели ряд мер по укреплению фронта и тыла. Против СССР были брошены свежие дивизии, были мобилизованы новые людские контингенты, главным образом из промышленности. Был издан приказ судить и расстреливать всех, кто попытается сдаться в плен. Фашистские генералы, чьи соединения отступали под мощными ударами советских войск, безоговорочно устранялись. Всего с декабря 1941 г. по апрель 1942 г. было отстранено свыше 30 генералов, в том числе и главнокомандующий сухопутными войсками фельдмаршал Браухич[716]. Гитлер взял этот пост себе.

Крутой поворот был осуществлен и в экономике. Ведь производство вооружений ориентировалось на концепцию «молниеносной» войны. С ее провалом резервы вооружений были быстро израсходованы. Возникшая в начале декабря 1941 г. перспектива затяжной войны потребовала быстрого расширения военного производства. На основе приказа Гитлера от 3 декабря 1941 г. о так называемой «рационализации», означавшей резкое перераспределение заказов, сырья и рабочей силы в пользу военной промышленности[717], усилилась гонка в самолетостроении, танкостроении и других видах вооружения.

Ранее созданная военная организация экономики была объявлена несостоятельной и перестроена. 15 февраля 1942 г. министром вооружения и боеприпасов был назначен А. Шпеер. Связанное с ним развитие не только военной, но и всей экономики фашистской Германии и завоеванных стран вошло в историю как «эра Шпеера». Она была последней фазой развития государственно-монополистической системы Германии в условиях фашистского режима. Для основной тенденции «эры Шпеера» характерно дальнейшее форсированное создание условий, при помощи которых верхушка монополистов усилила непосредственное руководство военной экономикой страны.

Коренная реорганизация началась с марта 1942 г., когда Шпеер был назначен «военным уполномоченным по четырехлетнему плану». Он получил право приказывать всем министерствам, высшим имперским органам власти и экономики. Под флагом «самоответственности» промышленников[718] планирование военного производства и руководство им было передано группам предпринимателей. С этой целью были созданы по отраслям промышленности главные комитеты, центры, объединения, специальные комиссии. В результате создания более сложной и запутанной экономической иерархии ведущим военно-промышленным монополиям были предоставлены еще большие права и преимущества, включая и некоторые прерогативы государственной власти, регулирование цен, льготы по отчислениям от военных прибылей. При штабе верховного командования вермахта были созданы промышленные советы. С их помощью ведущие представители соответствующих отраслей промышленности решали вопросы о видах: и количестве вооружения. Так осуществлялось прямое воздействие заправил монополий на фашистский вермахт. В итоге этих: мероприятий по реорганизации еще более возросло влияние ведущих монополий на весь комплекс военно-политического руководства страной.

В то же время не следует забывать, что отношения монополий и государственной власти определялись не подчинением какой-либо из сторон. В лице монополий и государства выступали две силы. «Государственно-монополистический капитализм, — говорится в Программе КПСС, — соединяет силу монополий с силой государства в единый механизм с целью обогащения монополий, подавления рабочего движения и национально-освободительной борьбы, спасения капиталистического строя, развязывания агрессивных войн»[719]. Известная самостоятельность сил, лежащих в основе государственно-монополистического капитализма, несмотря на их соединение в единый механизм, в годы фашистского режима проявилась особенно рельефно, и прерогативы империалистического государства, действовавшего в интересах крупного капитала, в этих условиях значительно расширились. В политической области многие решения тактического характера принимались нацистскими главарями самостоятельно. Но в конечном счете эти решения определялись не желанием того или иного из них, а политикой финансовой олигархии в целом[720].

Курс на максимальное обеспечение советско-германского фронта оружием, боевой техникой и боеприпасами к 1 мая 1942 г., а также на повышение мобильности вермахта[721] предусматривал резкое сокращение производства товаров широкого потребления. Максимум рабочей силы было переключено из других отраслей в военную промышленность. Приказом руководителя «Гитлер-югенд» от 5 февраля 1942 г. немецкая молодежь обязывалась работать принудительно в военном производстве. Усилилось массовое насильственное поступление рабочей силы с оккупированных территорий. На конец мая 1942 г. в Германии работало уже 4,2 млн. насильственно пригнанных и военнопленных[722], т. е. каждый седьмой рабочий был иностранцем. Централизованное государственно-монополистическое руководство было распространено и на экономику оккупированных стран, где еще в большей степени сокращалось производство предметов потребления и увеличивалось изготовление военной продукции.

Этот общий комплекс мероприятий, имевший целью рост производства вооружения, базировался на сверхэксплуатации как трудящихся оккупированных стран, так и немецких трудящихся. В итоге в декабре 1942 г. индекс военного производства Германии составлял 181% по отношению к январю — февралю того же года; в декабре 1943 г. он был равен 222%. Максимальный рост был достигнут в июле 1944 г. — 322%[723], после чего началось резкое падение. Так путем крайнего перенапряжения производительных сил и рабочей силы немецкая монополистическая буржуазия обеспечивала рост военного производства начиная с 1942 г. и вплоть до середины 1944 г. Но и эти сверхтемпы не смогли предотвратить все возраставшее отставание по сравнению с общим объемом и уровнем выпуска продукции Советским Союзом и другими странами антифашистской коалиции.

Величайшая в истории победа советских войск под Сталинградом вызвала продолжительный и катастрофически углублявшийся кризис фашистского режима в Германии. Кризис охватил все стороны экономической, политической и общественной жизни страны, до крайности обострил ее военное положение, а также политические и социальные противоречия. Ведущие монополисты и нацистская верхушка искали выход в «тотальной войне».

«Тотальная война» — одно из наиболее мрачных порождений фашистского режима в Германии. Она являлась попыткой германского империализма в ходе затяжной и кровопролитной войны привести в соответствие свой недостаточный военно-экономический потенциал с грабительско-захватническими целями и любой ценой добиться победы. «Тотальная война» осуществлялась путем безмерного усиления государственно-монополистической системы господства во всех сферах и областях, и прежде всего путем жестокого фашистского террора против народных масс Германии и почти всей Европы[724].

Германские монополии являлись главной движущей силой «тотальной войны». Основной базой их действий стало министерство вооружения, опираясь на которое они фактически взяли под свой контроль экономические аспекты ведения войны. Монополии распределяли заказы, транспорт, сырье, электроэнергию, рабочую силу, устанавливали цены и т. д. Такая система обеспечивала им колоссальные прибыли во всех отраслях промышленности[725]. Через министерство вооружения они постепенно оттеснили экономические организации вермахта, а также имперские министерства экономики и труда.

Документы свидетельствуют, что германские монополии прилагали максимум усилий, чтобы продлить войну и добиться достижения мирового господства. Они делали это за счет миллионов жизней и неимоверных страданий трудящихся своей страны и многих государств мира, за счет гибели величайших материальных ценностей, созданных трудом целых поколений.

Сигналом к началу тотальной войны послужил секретный приказ Гитлера от 13 января 1943 г. «о ведении тотальной войны». Еще не закончилась Сталинградская битва, а фашистское руководство уже готовило пополнения для фронта и для военной промышленности. Все немецкие мужчины в возрасте от 16 до 65 лет и женщины от 17 до 50 лет должны были встать в ряды армии или к станкам, производящим оружие[726].

А через 20 дней потрясенное население Германии из специальной сводки узнало о полном разгроме немецких войск на Волге. В Германии и во всех странах фашистского блока был объявлен траур по разгромленной и частично плененной 6-й армии. Звучали погребальный звон колоколов и траурная музыка оркестров. После бурного упоения военными победами и помпезной шумихи нацистские заправилы призывали теперь к скромности, подтянутости, ограничениям, а Геббельс даже придумал и объявил так называемую кампанию вежливости для «поднятия настроения масс». Но рядовые немцы все более отрицательно относились к подобным кампаниям. Сорвалась и еще одна пропагандистская затея — издание брошюры с письмами «борцов Сталинграда». Когда ортсгруппы НСДАП собрали эти письма без подписей, то оказалось, что только 2,1% авторов писем надеялись на положительный исход войны, 4,4% — колебались в оценке, зато 51,1% — не верили, что война кончится победой Германии, 3,4% — осуждали войну и 33% — не высказали своего отношения[727].

Поражения под Москвой и Сталинградом дали толчок развитию объективно существовавшей тенденции деморализации фашистского фронта и тыла и обнаружили ее проявления. Коренной перелом в войне и крах фашизма в Италии ускорили этот процесс. Большинство немецкого народа охватило чувство страха — страха перед неизмеримо возросшим террором, страха перед последствиями поражения, который всячески использовали нацисты. Росли равнодушие, апатия, переутомление. В полицейских отчетах уже зимой 1942/43 г. во всех частях рейха отмечались «настроения безнадежности и отчаяния»[728]. Кризисные явления нарастали и в фашистском вермахте. В конце февраля 1943 г. был издан приказ «О поведении при отступлении». На основе его солдаты, не выполнявшие «приказы фюрера» — обязательно удерживать каждый клочок земли, подлежали расстрелу на месте[729].

Начавшийся перелом в настроениях населения и вермахта являлся выражением внутреннего кризиса фашистского режима. Мероприятия тотальной войны, особенно ухудшив положение средних слоев, сузили его массовую социальную базу. У многих немцев начался процесс переосмысления обстановки и отрезвления. По мере победоносных ударов Советской Армии процесс этот развивался.

Победы советских войск несли мощные стимулы активизации борьбы немецких антифашистских сил. Стремления к их единению воплощались в действия. По инициативе КПГ и при поддержке Советского правительства в июле 1943 г. на территории СССР был образован Национальный комитет «Свободная Германия» (НКСГ). В него вошли 38 человек самых различных политических убеждений и социальных слоев. Президентом был избран писатель Э. Вайнерт.

С возникновением НКСГ начался новый этап немецкого антифашистского движения. За короткое время комитет стал политическим и организационным центром немецких антифашистов. Деятельность комитета получила широкий размах. Работала радиостанция «Свободная Германия». Ее передачи тайно слушали многие десятки тысяч немцев на фронте и в тылу. С 19 июля выходила широко распространявшаяся еженедельная газета. Передавались из рук в руки в Германии и на фронте различные пропагандистские материалы. Велась разъяснительная работа в лагерях военнопленных. В сентябре 1943 г. к НКСГ присоединился возникший также на территории СССР Союз немецких офицеров. Движение «Свободная Германия» росло и ширилось также внутри Германии и в эмиграции — в странах Западной Европы и Америки[730].

Оно стало базой, на которую опирались антифашистские организации, боровшиеся под руководством КПГ на немецкой земле. Наиболее активно в то время действовали организации А. Зефкова — Ф. Якоба — Б. Бестлейна (Берлин), Г. Шумана — О. Энгерта — А. Гоффмана — К. Крессе — В. Циппера (Саксония), М. Швантеса (Саксония — Ангальт), Т. Нейбауэра — М. Позера (Тюрингия). Ведущие представители этих организаций возобновили деятельность оперативного руководства КПГ в Германии, прекратившуюся было после арестов первого и второго его составов[731].

Осенью 1943 г. коммунисты Лейпцига сплотили несколько антифашистских групп в крупную организацию «Свободная Германия», установив контакт с насильственно пригнанными советскими рабочими. Был создан совместный Интернациональный антифашистский комитет. На платформе НКСГ объединялись антифашистские группы в других городах Германии. В тюрьмах, концлагерях, на крупных предприятиях возникали международные комитеты узников разных стран, немецких и насильственно пригнанных рабочих. Ими руководили члены КПГ и других коммунистических партий. Немецкие коммунисты и антифашисты сражались в рядах Советской Армии и в вооруженных отрядах во многих оккупированных странах. Интернациональный характер немецкого антифашистского движения имел существенное значение для послевоенного развития.

Весной 1944 г., по инициативе коммунистов, состоялись встречи руководителей антифашистских подпольных организаций и групп. Была разработана платформа «Коммунисты и НКСГ», в которой оперативное руководство КПГ и антифашистского движения в Германии принимало к действию политическую линию НКСГ. Особое внимание при этом было уделено совместным действиям с насильственно пригнанными рабочими, военнопленными и узниками концлагерей. В связи с ростом антифашистской борьбы гитлеровцы в 1944 г. усилили репрессии. Последовали массовые аресты и казни. Только в первой половине 1944 г. было арестовано 310686 немецких и иностранных антифашистов[732].

Но, несмотря на мужественную борьбу антифашистов, «бóльшая часть немецкого населения, не взирая на военные поражения в 1943 и 1944 гг., в условиях террора, ненависти и изощренной демагогии, все еще надеялась на обещанное фашистами чудо — поворот в ходе войны», — справедливо пишут историки ГДР — авторы коллективного труда «Классовая борьба. Традиции. Социализм»[733]. Антисоветская пропаганда, всячески раздувавшая страх перед поражением, продолжала оказывать свое отравляющее воздействие.

В результате поражений на советско-германском фронте страх проник и в фашистскую верхушку. Вот как выглядела летом 1944 г. главная ставка вермахта — бункер фюрера «Вольфшанце» («Волчье логово»), скрытый среди Мазурских озер (Польша): «Страх, ненависть и подозрения господствовали здесь. Не доверяли никому: ни пришедшим извне, ни постоянно находившимся внутри этого отделенного от окружающего мира «круга зла». Вожак и его шайка целые недели и месяцы являлись пленниками собственного страха в этом огромном и мрачном лесу»[734].

Во время тотальной войны еще более возросли военно-полицейские и военно-управленческие функции НСДАП. Уже 16 ноября 1942 г. гаулейтеры НСДАП были назначены «комиссарами по защите рейха» и наделены особыми полномочиями. С 22 декабря 1943 г. во все соединения вермахта были направлены «офицеры по осуществлению национал-социалистского руководства». Их задача состояла в том, чтобы усиленной фашистской пропагандой и с помощью разветвленной шпионской сети противодействовать падению боевого духа в вермахте[735]. Введение института таких офицеров означало, что фашистская верхушка перестала доверять командованию. Росли взаимные подозрения и распри. Контролируя командование соединений и получая директивы непосредственно из рейхсканцелярии НСДАП, эти офицеры сыграли известную роль в том, что, несмотря на углубление кризиса фашистского режима, масса немецких солдат продолжала следовать за нацистским руководством и приносить бессмысленные жертвы.

Начавшееся было в годы военных побед сокращение аппарата НСДАП было приостановлено. Назначенный после полета Гесса в Англию в мае 1941 г. начальником партийной канцелярии НСДАП М. Борман с 1943 г. был возведен в ранг заместителя фюрера. Борман — одна из наиболее мрачных фигур кровавой фашистской элиты, воплощение самой изощренной жестокости, какую когда-либо знала история. Его пресмыкательство перед Гитлером и патологическая страсть к доносам поражали даже самых подлейших из «старых борцов» нацизма[736]. Он забрал в свои руки значительную власть в партии, деятельность которой все более связывалась с его именем.

В условиях поражений немецко-фашистских войск на советско-германском фронте кризис охватил и НСДАП. Это видно, например, из предписания Бормана от 19 августа 1944 г.: «В связи с продвижением фронта к границам Германии задачи партии возрастают. Еще теснее нужно держать связь с населением. Подразделения партии, которые должны укреплять единство и дух населения, поддерживать его волю и готовность к наступлению, не должны сокращаться. Их повседневное укрепление имеет теперь решающее значение»[737]. Этот документ — одно из многих свидетельств развала сердцевины фашистского режима — самой национал-социалистской партии. Тем не менее фашистской клике почти до последних недель удалось держать в повиновении низовых руководителей НСДАП, а через них — и немалую часть населения.

Неумолимое приближение разгрома понимали и многие представители монополистической буржуазии и военщины и лихорадочно искали пути к сохранению власти германского империализма. Эти поиски нашли выражение в заговоре, когда представители тех же кругов, которые привели Гитлера к власти, ценой устранения фюрера вместе с его окружением пытались спасти основы существования монополистического капитала. Заговорщики надеялись заключить сепаратный мир с западными державами против Советского Союза. Неудавшееся покушение на Гитлера 20 июля 1944 г. повлекло за собой расправу не только с большинством заговорщиков, но и с тысячами немецких антифашистов. Всего их было казнено до 50 тыс. человек. Были выслежены и казнены члены оперативного руководства КПГ в Германии и руководители основных партийных и антифашистских организаций[738]. 18 августа 1944 г. в Бухенвальде был казнен вождь КПГ Эрнст Тельман. Так незадолго до краха режима фашистским заправилам удалось серьезно ослабить антифашистское движение.

Характерно, что после подавления заговора 20 июля нацистская верхушка сама начала зондировать возможности соглашения с западными державами. Надежды возлагались на антисоветские силы в США и Англии и на развал антифашистской коалиции. С другой стороны, предпринимались лихорадочные усилия по изысканию дополнительных резервов для вермахта. 25 июля 1944 г. Геббельс был назначен «имперским уполномоченным по ведению тотальной войны». Он распорядился закрыть многие гражданские учреждения, десятки тысяч магазинов, мелких предприятий, мастерских. Сырье, рабочая сила, продукция были переданы министерству вооружения. Еще усиленнее использовался труд насильственно угнанных, число которых на конец сентября 1944 г. составило 7,5 млн. человек[739], т. е. каждый пятый рабочий был иностранцем. Из числа немцев больше половины составляли женщины.

Германские монополии все шире использовали труд узников «лагерей смерти». Десятки их филиалов были созданы вблизи предприятий крупнейших концернов, производивших вооружения. К 1944 г. только концерн Круппа имел 138 собственных концлагерей на территории Германии, Австрии, Польши. В годы войны на крупповских заводах было убито и погибло от голода и побоев свыше 10 тыс. мужчин, женщин и детей. Недалеко от заводов Круппа и Сименса находился концлагерь Освенцим, где люди работали до полного изнеможения. Несколько тысяч военнопленных и узников подвергались жесточайшей эксплуатации и жили под открытым небом в собственном концлагере фирмы «Сименс» у Хазельхорста. На ряде военных предприятий в страшных условиях работали узницы Равенсбрюка[740].

С июня 1944 г. фашистская Германия была вынуждена вести войну на два фронта. Несмотря на всеобъемлющие мобилизационные меры, огромные потери на советско-германском фронте все более увеличивали разрыв между наличием людей и техники и требованиями вермахта. Только с августа по октябрь 1944 г. потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили 1189 тыс. человек, а пополнение — всего 289 тыс.[741]

Фашистское руководство осуществляло мобилизацию последних резервов через так называемый фольксштурм, созданный по указу от 25 сентября 1944 г. В него было призвано все способное носить оружие мужское население в возрасте от 16 до 60 лет. Фольксштурм опекался нацистской партией. Его формирование и обучение проходило под руководством гаулейтеров НСДАП. Ее члены, а также отряды CA, CC, национал-социалистского автокорпуса и «Гитлер-югенд» разыскивали и приводили фольксштурмистов в мобилизационные пункты. Ответственным за обмундирование, обучение и вооружение был рейхсфюрер СС Гиммлер. По призыву Бормана вспомогательную службу должны — были нести девушки и женщины[742]. Но боевой потенциал фольксштурма не оправдал надежд нацистов. Не хватало оружия, а главное — «боевого духа» даже у частей, посылаемых на фронт. Лишь там, где части фольксштурма состояли в основном из функционеров НСДАП, они проявляли нацистский фанатизм в боях с наступавшими советскими войсками. Не удалась и попытка создать в оккупированных немецких районах диверсионные банды из подростков под названием «Вервольф» («Оборотень»).

К началу 1945 г. фашистская Германия оказалась почти в полной международной изоляции. Выбывали из строя сателлиты, прекращали отношения и поставки нейтральные страны. Борьба народов против фашизма сливалась с наступлением Советской Армии и войск союзников. Советские воины освобождали одну за другой оккупированные страны. 27 января 1945 г. Советская Армия перешла границы рейха. Ожесточенные, кровопролитные бои развернулись на немецкой земле. Началась смертельная агония фашистского режима.

Народы всех стран жаждали мира. Вопрос о войне и мире, который, по определению Ленина, перерастает в «вопрос жизни и смерти десятков миллионов людей»[743], стал особенно настоятельным. Дальнейшее сопротивление фашистской Германии уже давно стало бессмысленным. Оно вело к гибели людей и материальных ценностей. Но германские монополии и фашистская клика упорно продолжали войну. В то время они спекулировали на ожидаемом ими «чуде» — развале антифашистской коалиции. Разжигая антисоветскую истерию, они все настойчивее и настойчивее понуждали немецкий народ к сопротивлению.

В условиях ожесточенных бомбардировок, при скудных пайках и катастрофической нехватке жилищ трудились немецкие рабочие. Особенно непосильным был труд 7,5 млн. военнопленных и насильственно угнанных. Самая опасная и сверхтяжелая работа взваливалась на узников концлагерей. Всего за время войны в них находилось 18 млн. людей разных национальностей. 11 млн. из них были зверски уничтожены. В последние дни войны эсэсовцы умерщвляли их десятками тысяч. На 15 января 1945 г. только на территории рейха было 715 тыс. заключенных в концлагерях[744]. Фашистская тюрьма народов продолжала функционировать, заглатывая новые и новые жертвы. Вместе с тем она выдавала смертоносное оружие.

Руководящие круги монополистического капитала прилагали максимум усилий, чтобы сохранить военное производство на высоком уровне. Но с середины 1944 г. оно начало катастрофически падать. И хотя по сравнению с 1939—1940 гг. оно все еще составляло значительный объем, разрыв между производством и потребностями стал резко возрастать, причем военное производство сокращалось значительно медленнее, чем производство страны в целом. Это одно из основных доказательств того, что немецкие монополии вместе с фашистской верхушкой форсировали явно проигранную Германией войну.

Германо-фашистский империализм ценой жизни миллионов людей многих стран мира, в том числе и немецкого народа, все еще стремился добиться поворота в уже проигранной войне. Он надеялся, что антисоветские круги возьмут верх в западных странах. Нацистские эмиссары в разных точках Европы вели в то время переговоры с представителями западных держав, взывая к их классовым интересам в борьбе против Советского Союза.

Основные силы Германии были по-прежнему сосредоточены на советско-германском фронте. Все города между Одером и Берлином фашистское руководство объявило «крепостями». Они должны были «обороняться до последнего и удерживаться, невзирая на обещания или угрозы, которые могли бы последовать через парламентариев или передачи вражеского радио». Эсэсовские отряды и полевая жандармерия с автоматами наизготовку возвращали отступавшие войска обратно. В немецких городах и селах на фонарных столбах и придорожных деревьях появились трупы повешенных солдат и офицеров с надписями «Я изменил фюреру», «Я — пораженец», «Я здесь, потому что я — трус»[745] и т. п. Устрашенные террором, годами пичкавшиеся антисоветской пропагандой солдаты вермахта вели бои за каждый город, улицу и дом. Нацизм все еще продолжал держать большинство немцев в подчинении. В тяжелых кровопролитных сражениях советские воины-освободители ломали хребет фашистскому зверю в его собственной берлоге.

Фашистское руководство, отлично зная истинную обстановку на фронте, продолжало обманывать немецкий народ. 24 февраля 1945 г. оно организовало жалкий маскарад по случаю 25-летия принятия программы НСДАП. Этот день стал поистине символическим, хотя нацистские любители символов на этот раз не пытались сделать его таковым. Ведь было уже очевидно, что за четверть века НСДАП привела немецкий народ к катастрофе, а фашистская пропаганда все еще твердила о «триумфе». В тот день состоялось последнее публичное выступление Гитлера[746]. Обращаясь по радио к немецкому народу, он призвал его «преодолеть слабость Германии», обещал наступление «исторического поворота» и «предсказал» «победу германского рейха».

В это время НСДАП находилась в состоянии распада. Кризис охватил не только членскую массу, но и руководство. В марте 1945 г. начальник главного управления имперской безопасности Э. Кальтенбруннер информировал Бормана о полном развале аппарата нацистской партии. Сотни и тысячи приказов рейхспартканцелярии о мобилизации людских резервов, об организации самообороны, эвакуации населения из разбомбленных городов, о подавлении попыток сопротивления и др. часто не доходили до адресатов и уже в пути теряли силу[747].

19 марта 1945 г. германский фашизм окончательно сбросил маску и открыто предстал перед немецким народом в своем подлинно зверином обличье. В этот день был обнародован приказ Гитлера[748] о разрушениях при отступлении промышленных и транспортных сооружений, гражданских объектов, складов и т. д. Тактика «выжженной земли» была распространена теперь и на Германию. Фашистская клика решила подорвать самые основы существования немецкого народа и увлечь его за собой в небытие.

Но этот документ, вошедший в историю как «приказ Нерона», подрывал также экономическую базу германского империализма. Впервые за время существования фашистского режима действия нацистского руководства вступили в противоречие с интересами монополий. Шпеер через министерство вооружений и Гудериан через командование вермахта внесли изменения, значительно ослаблявшие приказ Гитлера. В Восточной Германии начавшие было его выполнение фанатичные офицеры и функционеры НСДАП натолкнулись на прямое сопротивление монополистов. 30 марта Гитлер пошел на уступки и предоставил Шпееру право производить разрушения по своему усмотрению[749].

Наряду со спасением своих богатств финансовая олигархия развернула разработку всеобъемлющих «планов на послевоенный период», которую монополии вели в централизованном порядке начиная с 1943—1944 гг.[750] Они стремились восстановить экономические контакты с фирмами западных держав, а также быстрее замаскировать свои связи с издыхавшим нацизмом гитлеровского толка. На это был направлен приказ от 8 апреля 1945 г. о разграничении функций партийного и государственного аппарата. Согласно приказу, высших нацистских функционеров следовало освобождать от государственных постов, с тем чтобы они ограничивались выполнением лишь партийных обязанностей. Это была попытка поставить у ключевых позиций управленческого аппарата людей, менее известных как ведущие нацисты.

Но, спешно порывая с нацизмом гитлеровского толка, монополисты отнюдь не намеревались похоронить нацизм навсегда. Наоборот, уже тогда они заботились о его дальнейшей судьбе. Особенно убедительно это доказывает состоявшееся еще 10 августа 1944 г. в Страсбурге секретное совещание крупнейших промышленников и финансистов, а также ведущих сотрудников министерств экономики, вооружения и военного производства, на котором была согласована программа проведения гигантской политико-экономической операции по переводу в нейтральные страны исследований и разработок, а также валютных фондов рейха и последующее их использование для возрождения нацистской партии после войны[751]. В этих целях 500 млн. долл. были тайно переведены в банки Швейцарии, Лихтенштейна, Португалии, Испании, Аргентины и других стран. Именно эти доллары являются прочной финансовой базой для реакционных действий «черного интернационала» и других неофашистских организаций[752].

Путем кровавого террора и лживой антисоветской пропаганды нацисты вынудили население восточных районов Германии к эвакуации. Миллионы людей двинулись на запад. В то время как старики, женщины и дети умирали на дорогах от голода и холода, нацистские бонзы уходили в укрытия и готовились к подпольной деятельности или бежали, захватывая награбленные богатства[753].

Эвакуацию населения и разрушения пытались приостановить антифашисты. Жесточайший террор не сломил их. И в самые последние месяцы войны они проявили мужество и героизм. В январе 1945 г. возобновил работу берлинский комитет «Свободная Германия». Весной коммунисты города распространили листовку: «Берлинцы! Советская Армия у ворот Берлина!» Они призвали жителей препятствовать возведению баррикад и разрушению столицы. Антифашисты Лейпцига оказали содействие наступавшим американским частям. При поддержке местной группы «Свободная Германия» комендант г. Грейфсвальда сдал город советским войскам без боя. Антифашисты г. Гармиш-Партенкирхена разоружили местный отряд фольксштурма. Рабочие танкового завода Потсдама совместно с советскими военнопленными создали отряды самообороны и удерживали завод до подхода советских войск[754]. Но в целом, как пишут историки ГДР, «масса населения Германии оставалась до конца войны неактивной»[755].

Несмотря на успешное наступление советских войск по всему фронту, фашистская клика продолжала обманывать немецкий народ, уверяя, что «большевизм стоит перед решающим поражением в своей истории». А 20 апреля, в день рождения фюрера, громовые залпы советской артиллерии потрясли столицу рейха. Вечером в бункере имперской канцелярии состоялось последнее совещание политического и военного фашистского руководства. Было решено разделиться на три группы. Гитлер, Геббельс и Борман остались в бункере. Гиммлер и Риббентроп поехали в Шлезвиг для продолжения ранее начатых ими переговоров с западными державами. С этой же целью уехал в Берхтесгаден Геринг. Как крысы с тонущего корабля, тем же вечером разбежались из Берлина многочисленные нацистские функционеры.

Переговоры Гиммлера и Геринга скоро вышли из-под контроля Гитлера. Они пытались спасти свои шкуры, пожертвовав фюрером. Узнав об этом, Гитлер исключил Геринга из НСДАП и лишил всех чинов и званий. Так еще до окончательного краха фашистского режима развалилась нацистская верхушка. Характерно, что монополистическая буржуазия через Гиммлера Сделала последнюю попытку сохранить НСДАП под другим названием. В переговорах, которые с представителями западных держав вел Гиммлер через шведского графа Бернадотта, предусматривался роспуск НСДАП, включая СС, и замена ее новой «партией национального единства»[756].

Мощным и быстрым продвижением Советская Армия положила конец всем сепаратным переговорам и нацистским спекуляциям, рассчитанным на развал антифашистской коалиции. Огненное кольцо вокруг бункера имперской канцелярии сжималось. 30 апреля советские воины водрузили красное знамя над рейхстагом. В тот же день в страхе перед неминуемой грядущей расплатой покончил жизнь самоубийством Гитлер. Накануне кровавый маньяк написал политическое завещание[757], в котором все еще твердил о «победе» и призывал командование вермахта «усилить дух сопротивления солдат в национал-социалистском смысле». Своим «преемником» он назначил гросс-адмирала К. Деница. Назначенный министром по делам НСДАП Борман не смог приступить к своим обязанностям. 2 мая фашистские войска в Берлине капитулировали.

Дениц сформировал новое правительство во Фленсбурге. 2 мая он объявил об отмене закона о единстве партии и государства и заявил, что он создал «надпартийное правительство чиновников»[758]. Это было камуфляжем, поскольку в правительство вошли почти все бывшие нацистские министры, включая и ставленника монополий Шпеера. Решили пока не включать Гиммлера и Риббентропа, как «наиболее» скомпрометированных, хотя их и вызвали в Фленсбург.

2 мая 1945 г. приказом советского коменданта Берлина генерала Берзарина деятельность НСДАП была запрещена. 8 мая 1945 г. был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Фашистский режим потерпел позорный крах. 4 июня 1945 г. уже переставшая существовать НСДАП была формально распущена. 1 октября 1946 г. Международный Военный Трибунал в Нюрнберге признал ее руководящий состав преступной организацией. Те из нацистской верхушки, которые не кончили жизнь самоубийством, были повешены или осуждены на пожизненное или длительное тюремное заключение.

Двадцатипятилетняя история национал-социалистской партии на службе монополистического капитала наполнена неисчислимыми страданиями и гибелью миллионов людей. Германо-фашистский вариант господства государственно-монополистического капитализма показал народам всего мира, к каким страшным и кровавым методам прибегает империализм во имя получения прибылей и достижения мирового господства. По подсчетам историков ГДР, только во время второй мировой войны германские монополии получили чистых прибылей 60—70 млрд. рейхсмарок[759]. На этих суммах кровь 55 млн. убитых, 35 млн. раненых, 11 млн. замученных в концлагерях — людей разных стран и народов. На них кровь 6,5 млн. немцев, погибших на фронтах войны[760], а также сотен тысяч замученных в тюрьмах, концлагерях, во время террористических акций. На них кровь 6 млн. убитых и замученных евреев. На них пот и кровь 14 млн. насильственно угнанных со всей Европы и работавших в каторжных условиях фашистской Германии людей[761].

В годы второй мировой войны германо-фашистский империализм обнажил перед всем миром свой звериный облик. Никогда еще в истории человечества так цинично и хладнокровно не планировалось уничтожение целых народов и никогда еще так методично и скрупулезно зловещие планы не приводились в исполнение. Самые страшные, самые изуверские методы истребления людей применяли немецкие фашисты. Бесчеловечные пытки, газовые камеры, массовые расстрелы у специально вырытых рвов, сжигание вместе с людьми целых деревень, зверское истребление военнопленных, уничтожение людей голодом и «посредством работы» на предприятиях немецких военных и других концернов, сооружение рассчитанных на определенную «мощность» фабрик смерти, впрыскивание специальных препаратов для лишения людей воли, разума, всевозможные иные садистские опыты над людьми и многие, многие другие страшные изуверские акции принес миру свирепый германский фашизм. Особенно изощренные зверства нацисты осуществляли на временно оккупированной территории СССР. С особым садизмом истребляли они славянское и еврейское население. Реками человеческой крови, слез, страданий и горя, уничтожением огромных материальных ценностей, созданных трудом многих поколений, заплатило человечество за прибыли германо-фашистского империализма, за его алчные притязания на мировое господство. Германо-фашистский вариант государственно-монополистического капитализма — наиболее страшное проявление сущности загнивания империализма и тех форм, к которым оно приводит в условиях общего кризиса капиталистической системы.

Фашистский режим в Германии не выдержал военно-политического и идеологического столкновения с могучей страной социализма, поддержанной народами и правительствами союзных государств, свободолюбивыми народами всей планеты.

Глава седьмая

Внутренние и внешние факторы утверждения фашизма в Испании

(С. П. Пожарская)

Зарождение испанского фашизма

Испания вступила в эпоху империализма экономически отсталой, с грузом пережитков феодализма, и это прошлое предопределило особую остроту проявления здесь общего кризиса капитализма.

Весь XIX в. в Испании прошел под знаком борьбы за упрочение капиталистического строя, тем не менее после пяти революций важнейшие буржуазно-демократические преобразования не были завершены, сохранились латифундии, и землевладельческая олигархия продолжала играть доминирующую роль в политике. Государственный аппарат, церковь и армия пополнялись в основном выходцами из этого социального слоя.

В начале XX в. появились первые монополистические объединения. Испанское государство, заинтересованное в сохранении экономических и политических позиций латифундистов, в своих попытках вырвать страну из тисков отсталости прибегло к политике «приручения» и покровительства крупной буржуазии, заключавшейся в размещении заказов, предоставлении субсидий и иных льгот. Это предопределило своеобразный политический компромисс между латифундистами и крупной буржуазией и наложило специфический отпечаток на взаимоотношения между монополистами и теми капиталистами, на которых не распространялась система государственного покровительства. Однако противоречия внутри господствующих классов затухали, а порой и отступали на задний план перед лицом движения народных масс за политические и социальные преобразования.

1917 год положил начало невиданному в истории страны подъему рабочего и крестьянского движения, усилившемуся под воздействием Великой Октябрьской социалистической революции. Испанская монархия оказалась не в состоянии справиться с революционным движением. Поиски путей спасения монархии привели реакционные силы к военной диктатуре.

На протяжении XIX в. армия неоднократно вмешивалась в общественную и политическую жизнь страны; в эпоху же общего кризиса капитализма неограниченная власть военных представлялась помещичьей олигархии и испанскому монополистическому капиталу спасением. 13 сентября 1923 г. в результате переворота, совершенного под руководством генерала Мигеля Примо де Ривера, была установлена военно-монархическая диктатура.

По образному выражению американского историка Д. Рэтклифа, генерал пытался остановить часы политической истории Испании[762]. Но уже к концу 20-х годов стало очевидным, что эта попытка не удалась: диктатура оказалась не в состоянии справиться с глубоким недовольством, охватившим широкие слои испанского общества. Начавшийся тогда экономический кризис способствовал падению и без того невысокого жизненного уровня трудящихся, массовому разорению мелкой буржуазии. «Примо де Ривера продержался у власти семь лет благодаря чудесам эквилибристики: он пугал короля армией и армию королем и их, вместе взятых, политической и социальной революцией»[763]. И когда на горизонте появились первые грозные признаки приближения революции, механизм политической эквилибристики стал разлаживаться. Даже те классы, которые находились у власти в период диктатуры — финансовая олигархия и помещики, давно уже недовольные тем, что режим Примо де Ривера углублял социальные противоречия, в страхе перед дальнейшим ростом массового протеста решили пожертвовать диктатурой и вернуться к конституционной монархии. Диктатура Примо де Ривера вызвала гнев и неприязнь в самых широких слоях населения. Падение Примо де Ривера 28 января 1930 г. усилило движение за политические свободы и буржуазно-демократические преобразования. Если до этого испанский народ причиной своих бед считал диктатуру, то с ее ликвидацией все возрастающая ненависть народных масс обратилась против монархии: в грядущей республике они видели избавление ото всех зол.

12 апреля в большинстве крупных городов Испании до 70% избирателей проголосовало на муниципальных выборах за республиканский блок, в стране была провозглашена республика. Испанская монархия пала без единого выстрела, республиканский переворот свершился без насилия. Вечером 14 апреля было образовано временное правительство, в которое вошли правые республиканцы Н. Алькала Самора и М. Маура, радикалы А. Леррус и Д. Мартинес Баррнос, радикал-социалисты М. Доминго и А. де Альборнос, социалисты Ф. Ларго Кабальеро, И. Прието, Ф. де лос Риос и представители национальных партий Каталонии и Галисии Н. д'Ольвер и С. Касерес Кирога[764]. Однако после бескровного свержения монархии Испания знала очень немного мирных дней. Рождение республики не только вызвало к жизни, небывалую политическую активность народных масс, но и побудило к консолидации правые реакционные силы.

Первые фашистские группы в Испании, возникшие после установления республики, были одними из многих, и притом не самыми сильными, в числе прочих организаций испанской контрреволюции. Их предшественниками были, группы литераторов крайне националистического толка, проявлявшие откровенный интерес к теории и практике германского и итальянского фашизма. Они группировались в первую очередь вокруг «Ла Насьон» и «Ла конкиста дель Эстадо», издававшихся Рамиро Ледесма Рамосом, 26-летним философом, сыном школьного учителя из Саморы.

14 марта 1931 г. в первом номере «Ла конкиста дель Эстадо» был опубликован политический манифест, где единомышленники Ледесмы Рамоса впервые публично объявили о своих целях. Положения этого манифеста легли в основу всех последующих программных документов испанского фашизма: «Государство должно быть облечено всей полнотой власти... Искоренение теории и практики марксизма — веление нашей эпохи. Коммунистическому обществу и государству мы противопоставляем ценности общества, построенного по принципу иерархии, национальную идею и эффективную экономику. Утверждение ценностей испанизма. Синдикальная структура экономики... Применение методов прямого действия (actión directa) против старого государства и старых политико-социальных групп старого режима»[765]

На страницах газеты «Либертад» 13 июня 1931 г. заявила о своем существовании Кастильская хунта испанского действия, созданная Онесимо Редондо. Хунта обратилась с призывом бороться за «Испанию великую и действительно свободную». О. Редондо незадолго до апрельской революции провел год в университете Маннгейма в качестве ассистента его испанского отделения и находился под влиянием немецких национал-социалистов. Со сторонниками Ледесма Рамоса Кастильскую хунту объединяли антимарксизм, крайний национализм и стремление создать надежную преграду революции[766]. Несмотря на существенные расхождения в отношении к католической церкви и месту христианской религии в системе общественных ценностей (Р. Ледесма Рамос был антиклерикал, а О. Редондо — ревностный католик), обе группы приняли решение о слиянии, о чем и было объявлено на страницах «Ла конкиста дель Эстадо» 10 октября 1931 г. Вновь созданная организация стала называться Хунта наступления национал-синдикализма (ХОНС). Как было объявлено в одном из первых программных документов, так называемых «16 пунктах Вальядолида», ХОНС видела свою цель в достижении полного единства Испании (имелось в виду подавление всех тенденций к автономии, прежде всего в Каталонии. — Авт.), в замене парламентского режима авторитарным, уважении религиозных традиций, во внешней экспансии, уничтожении марксизма, и, наконец, давалось туманное обещание «передать богатства в пользу нации, что будет осуществлено синдикатами под покровительством государства»[767].

Ячейки ХОНС были двух родов — синдикалистские и политические. Первые состояли из 10 членов и строились по профессиональному принципу, вторые насчитывали до 100 представителей разных профессий.

Многое в пропаганде и символике ХОНС объединяло эту организацию с прочими испанскими правыми: идеализация традиционных «испанских ценностей», восхищение Испанией времен католических королей Изабеллы и Фердинанда, призывы к «национальному единству», ненависть к «либерализму», апрельской республике и рабочим организациям марксистской ориентации. Но были и определенные отличия. Ледесма Рамос, ярый приверженец Гитлера и Муссолини, рвался перенести идеи и практику германского и итальянского фашизма на испанскую почву. Это не помешало «первому фашисту» заимствовать некоторые программные установки и у испанского анархизма и анархо-синдикализма. В своих работах, прежде всего в книге «Фашизм ли в Испании?»[768], он выдавал себя за сторонника передачи средств производства синдикатам производителей, выразив при этом надежду, что рабочие, объединенные в синдикаты, «возродят страну». Приемлемыми для ХОНС оказались методы прямого действия, включая индивидуальный террор и некоторые иные тактические установки анархистов и анархо-синдикалистов. Однако в отличие от анархо-синдикализма хонсисты превозносили беспрекословное повиновение государственной власти. Именно государство должно было осуществлять верховное руководство синдикатами производителей, что, по мнению хонсистов, не могло не привести к окончательному искоренению классовой борьбы, которую хонсисты объявили «незаконной». Не свойственны были испанскому анархо-синдикализму и крайний национализм, и восхищение имперским прошлым Испании[769].

ХОНС "избрала для себя знамя из трех полос — красно-черно-красное. Символом ХОНС были изображенные в виде креста стрелы и ярмо (знак был заимствован из герба католических королей). Символика ХОНС, а также лозунги— «Арриба» («Возвысься») и «Испания — единая, великая и свободная» — позднее прочно вошли в арсенал испанского фашизма.

По признанию Ледесма Рамоса, «на протяжении всего 1932 г. активность ХОНС была равна нулю»[770]. Первые испанские фашистские группы оказались в политическом вакууме. Им не удалось заинтересовать своей программой те слои, во имя сохранения экономических и политических позиций которых они действовали.

Провозглашением республики революция в Испании не окончилась, а скорее началась. Надежды правых республиканцев, выражавших интересы известной части крупной буржуазии и латифундистов, на то, что им удастся, используя Учредительные кортесы, контролировать и направлять политические процессы, не оправдались.

Возраставшая день ото дня политическая активность самых широких масс, прежде всего пролетариата, придавала силы депутатам Учредительных кортесов от левореспубликанских и социалистических партий, располагавших 53% мандатов, не только в борьбе с монархистами, но и в борьбе с правыми республиканцами и радикалами. Испанские банкиры и аграрии-латифундисты, экономическая мощь которых не была сколько-нибудь серьезно поколеблена революцией, с беспокойством взирали на бурную законодательную деятельность республиканских кортесов, опасаясь, как бы за весьма решительными словами не последовали в будущем столь же решительные действия.

Конституция 1931 г., о которой Алкала Самора, правый республиканец, еще недавно признанный лидер республиканской коалиции, сказал, что она «призывает к гражданской войне»[771], особенно ее 44-я статья, казалось, оправдывала тревогу воротил финансового капитала и землевладельческой аристократии. В этой статье речь шла о том, что «имущество всякого рода может быть объектом принудительной экспроприации ради общественного блага за справедливое вознаграждение, если только не будет постановлено иначе законом, одобренным кортесами абсолютным большинством голосов»[772].

Саботируя законодательство республики, латифундисты и финансовые магнаты готовились к сокрушению республиканского строя. Однако на первых порах испанская реакция игнорировала немногочисленных хонсистов, предпочитая правые партии, не отвергавшие принципа парламентаризма. Еще не было предано забвению бесславное крушение диктатуры Примо де Ривера, ликвидировавшей парламентские учреждения и систему политических партий. К тому же антикапиталистическая фразеология, экстравагантная, нарочито плебейская манера поведения хонсистов не укладывались в представления испанских правых о том, как должны выглядеть те, кто призван обеспечить столь желанный для них «порядок».

Большим престижем в стане врагов республики пользовалась правая клерикальная организация «Народное действие», основанная издателем католической газеты «Эль Дебате» А. Эррерой, впоследствии епископом Малаги. «Национальное действие» не было политической партией в прямом смысле. Подобно бельгийскому Союзу католиков, служившему А. Эррере моделью, это был скорее блок разного рода организаций буржуазии, аграриев, профсоюзов и католических ассоциаций. X. М. Хиль Роблесу, профессору Саламанкского университета и депутату кортесов, к которому осенью 1931 г. с согласия А. Эрреры перешло лидерство в «Народном действии», так и не удалось придать организации характер политической партии с единой программой. Не было единомыслия даже по вопросу о характере будущей государственной власти. Сам А. Эррера считал вопрос о монархической или республиканской форме правления несвоевременным, рассматривая в качестве основных целей движения ревизию конституции, роспуск Учредительных кортесов, новые выборы, предполагаемые итоги которых должны были покончить с «диктатурой» социалистов и масонов.

Знамя «Национального действия», по образному выражению самого Эрреры, было «знаменем негативных постулатов»[773]. Но основной объединяющей этот разнородный блок «идеей» был призыв защитить церковь и Испанию от «безбожников». И призыв находил отклик. Воинствующий антиклерикализм, пронизывавший всю политическую программу левых республиканцев и воплотившийся в 26-ю статью конституции, провозгласившую отделение церкви от государства, роспуск иезуитского ордена, запрещение всем религиозным орденам заниматься промышленностью, торговлей и преподаванием, не мог не привести к отрицательным для судеб республики последствиям в такой стране, как Испания, большинство крестьянского и часть городского населения которой были глубоко верующими, веками воспитанными в сознании того, что католическая церковь является опорой страны.

Сменив название «Национальное действие» на «Народное действие», блок клерикальных организаций, возглавляемый X. М. Хиль Роблесом, пройдя серию реорганизационных мероприятий, после мадридского съезда в марте 1933 г. стал называться Испанской конфедерацией автономных правых — СЭДА. Организации, вошедшие в СЭДА, провозгласили своей задачей защиту чувств и интересов католиков от антиклерикальных намерений кортесов. Конкретная экономическая программа у СЭДА практически отсутствовала, поскольку трудно было найти нечто общее в экономических идеалах крупных помещиков Кастилии; мелких крестьян-собственников Севера и немногочисленных в то время католических профсоюзов и кооперативов, также преимущественно северных провинций. Хиль Роблес и другие руководители СЭДА в своих публичных выступлениях ограничивались, как правило, пропагандой общих принципов, встречавшихся почти в любых течениях социал-католицизма 30-х годов, — защиты религии, отечества, семьи, порядка и собственности. В то же время аморфный характер СЭДА способствовал тому, что со временем она обросла большим числом фашиствующих организаций.

В отличие от СЭДА, не отрицавшей принципов парламентарно-представительной системы и придерживавшейся легальных методов борьбы, в лагере правых все возраставшим влиянием в тот период пользовались партии и организации с ярко выраженными авторитарными тенденциями. Наиболее архаичной среди них была «Коммунион традиционалиста», объединявшая сторонников карлистского претендента, для которой даже форма монархии, существовавшая до апреля 1931 г., была неприемлемой, так как была «осквернена» парламентаризмом. В начале 1933 г. монархисты создали партию «Испанское обновление», и хотя формально руководителем ее был А. Гойкоэчеа, фактическое лидерство принадлежало находившемуся в эмиграции X. Кальво Сотело, министру экономики Примо де Ривера. Весьма примечательно, что в рядах этой организации был Э. Аунас, признанный основатель корпоративной системы периода диктатуры. «Испанское обновление», будучи элитарной организацией, не ставившей перед собой цели завоевания на свою сторону масс, была одной из первых, кто установил тесный контакт с реакционными группировками в армии, тем более что армия оказалась той силой в лагере реакции, которая первой вступила на путь внепарламентской борьбы с республикой.

К моменту установления республики испанская армия по технической оснащенности была одной из самых отсталых в Европе. Выступая в кортесах 30 июля 1931 г., военный министр временного правительства Асанья разъяснил суть военной реформы и объявил, что армия должна быть модернизирована, а ее офицерский состав сокращен. Это дало бы немалую экономию и свело бы к нулю преторианский характер армии, который начал складываться еще в эпоху наполеоновских войн. В континентальной Испании согласно реформе должны были остаться 7600 офицеров (на 105 тыс. солдат), в марокканских войсках — 1700. офицеров (на 42 тыс. легионеров). Число генерал-майоров было сокращено до 20, бригадных генералов — до 64, а чин генерал-лейтенанта упразднен[774]. Асанье не удалось полностью осуществить задуманное. Он успел только частично сократить офицерский корпус. Умелая агитация среди почитающих себя ущемленными офицеров и давняя преторианская традиция способствовали быстрому созреванию антиреспубликанского заговора, во главе которого встали представители высшей военщины: Баррера и Кавальканти — в Мадриде, Санхурхо — в Севилье, Понте — в Вальядолиде, Гонсалес Карраско — в Гренаде, Варела — в Кадисе[775]. Душой заговора был Санхурхо. Мятеж начался рано утром 10 августа 1932 г. в Мадриде и Севилье. В Мадриде мятежники были рассеяны несколькими залпами штурмовой гвардии, и уже в 7 часов утра в столице было спокойно. Лишь в Севилье, где весь гарнизон перешел на сторону Санхурхо, мятежникам удалось продержаться два дня. Санхурхо надеялся найти спасение в Португалии, но был арестован между Кадисом и Уэльвой.

Руководители мятежа, полагаясь только на армию, не имели конструктивной программы. Не заботясь о каком-либо идеологическом прикрытии заговора, Санхурхо в манифесте к жителям Севильи ограничился обещанием «покончить с тревогой, которая за один год принесла такой огромный моральный и материальный ущерб стране»[776].

Неудача верхушечного пронунсиаменто заставила те реакционные силы, которые стояли за внепарламентские методы борьбы с революционным и демократическим движением, обратить внимание на необходимость поиска идеологического прикрытия и путей обеспечения поддержки более или менее значительных слоев населения.