Напиши себе некролог

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Яблочков про себя произнес бы эту пословицу иначе: имея сто друзей, будешь иметь двадцать семь тысяч ассигнациями. Именно столько он обнаружил в сейфе, куда утром заглянул (ранее Крутилин ключ ему не доверял). Трудами праведными такие деньжата не заработать.

– Старикашку допросил? – поинтересовался Крутилин.

Пойманного верзилой курьера он велел сразу же отправить в сыскное. Допрашивать в тот момент было некогда – сперва под его руководством местные рыбаки ловили лодку с трупом, потом проводил опознание, затем Иван Дмитриевич докладывал начальству.

– Молчит! – развел руками Яблочков. – Даже имя назвать отказался! Все время молится и земные поклоны кладет.

– Значит, «странник». Я так и решил. Никто, кроме них, столь быстро не ходит.

– Что за странник? – удивился Яблочков.

Наиболее радикальное из старообрядческих согласий – странническое. Основателем его считается инок Евфимий, родившийся в середине XVIII века. Ни одно из беспоповских течений, тогда существовавших, ему не пришлось по нраву. «Новопоморцев» он критиковал за произнесение молитвы во славу Государя Императора, «новоженов» – за венчания в официальной никоновской церкви, «федосеевцев» – за отказ от «иноческого» обряда, «филипповцев» – за то, что согласились именоваться «раскольниками».

Потому-то Евфимий и основал свою церковь. Он учил последователей, что в русского царя вселился Антихрист, и по сей причине истинно верующим необходимо полностью порвать со властью – не записываться в ревизские сказки, не платить податей в казну, не иметь недвижимого имущества, паспортов и постоянного места проживания, не вступать в брак. Целью «странников» должно стать «сохранение святой веры при власти Антихриста».

Согласие делилось на две группы: собственно «странники», или «крыющие», которые вели монашеский образ жизни и постоянно переходили с места на место; и странноприимцы, или «жиловые», содержавшие тайные пристанища, в которых останавливались отдохнуть «крыющиеся». Странноприимцы не были полноправными «странниками» – они не могли участвовать с ними в общей молитве и разделять трапезу, но без их помощи и участия эта церковь не могла бы существовать. Лишь на склоне лет или в случае тяжелой болезни странноприимцев крестили «в странство». Службы у «странников» проходили по древним дониконианским правилам, шли без пропусков, слушались с благоговениями. В иные вечера «странники» клали до шести тысяч земных поклонов.

Почти сто лет власти ничего не знали о «странниках», да и обнаружили их по случайности, когда ловили шайку беглых солдат в Пошехонских лесах. «Власть царя над собой не почитаю, христианином его не признаю», – заявляли «странники» на следствии. За такие речи их отправляли на каторгу. Церковь была разгромлена. Но не до конца.

Со смертью в 1674 году вятского епископа Александра епископов-староверов не осталось, и рукополагать священников стало некому. Прежде рукоположенные постепенно умерли, и перед верующими стал вопрос: как совершать службы и таинства? Одни согласились на приглашение попов, рукоположенных уже по новым книгам (после совершения соответствующего чина – «исправы»), таких староверов называли «поповцы». Другие же сочли, что священники из-за воцарения Антихриста лишились благодати, и решили обходиться без них.

– Самые рьяные из раскольников.

– Значит, Пятибрюхов соврал.

– Нет, Степан Порфирьевич тут ни при чем. Пятибрюхов – «поповец», а «странники» – беспоповцы. Они друг к дружке хуже, чем к официальной церкви, относятся.

– А как Рыкачев к «странникам» попал? Пойду-ка я еще разок нашего старичка допрошу, – решил Яблочков.

– Бесполезно, – остановил его Крутилин. – Ничего он не скажет. «Странники» с властью не разговаривают.

– И что с ним делать?

– Передадим в Третье отделение. Государственные преступники – по их части.

Когда Яблочков покинул кабинет, Иван Дмитриевич взял возвращенный им ключ от сейфа и открыл его.

– Залезал, – произнес он, не обнаружив вставленной в щель между дверцей и стенкой белой ниточки.

Он пересчитал деньги, все оказались на месте, однако Яблочков тоже их пересчитывал, потому что зола, которой Крутилин пересыпал деньги, лежала кучками внизу.

Не перегнул ли Крутилин палку в истории с Жупиковыми? Тот ведь вполне мог обойтись и без извинений. Но Иван Дмитриевич захотел проверить Яблочкова на умение держать удар. Вышло, что умеет. Может, пора взять его в долю? Крутилину давно уже было не по чину с мазуриков дань собирать и выцыганивать щедрое вознаграждение с потерпевших за якобы разысканные вещи.

Нужного помощника подыскивал давно. Но никто не годился. Служивший до Яблочкова Выговский был чересчур честным, а Фрейлих – слишком глупым. У Яблочкова имелся свой недостаток – романтик. Но других кандидатур на горизонте по-прежнему нет. Предложить Арсению? Нет, рано, не готов.

Крутилин сам был не готов. Уж больно ему не хотелось делиться…

Глава восьмая

10 июня 1871 года, четверг

Таня два часа крутилась у зеркала, выбирая платье и шляпку, из-за этого чуть на девятичасовой поезд не опоздали. Леонид Каретный с двумя букетами (один – Сашеньке, второй – возлюбленной) встретил их на вокзале в Лигове. До Бауха шли пешком, останавливаясь у каждого куста сирени, чтобы насладиться запахом.

На сей раз сверление болезненным не было – доктор всего лишь вытащил временный цемент из зуба. Но вот пломбировка каналов, которые успел проковырять в полости зуба червь, прибавила Сашеньке седых волос. Чуть за палец Бауха не укусила!

– Почему не дали наркоз? – заорала княгиня, когда дентист наконец-то разрешил закрыть рот. – Мне же больно.

– Потому что канал пломбируется ровно до того момента, пока пациент не вскрикнет.

– Как это бесчеловечно.

– Если ввести ваше сиятельство в наркоз, вы, конечно, не почувствуете боль при пломбировке. Зато потом будете кричать от нее всю ночь, а утром явитесь сюда. И придется опять делать все по новой.

– Почему я должна кричать ночью?

– Потому что зубной канал очень маленький, и я нечаянно могу налить в него цемента больше, чем нужно. Чтобы этого не произошло, я пломбирую, ориентируясь на вашу боль. Откройте-ка рот.

– Что? Опять? Вы разве не закончили?

– Осталось лишь запломбировать сам зуб.

– Только под наркозом.

– Клянусь, что больно не будет.

– Больше я вам не верю.

Сашенька таки настояла на своем, поэтому пришла в себя лишь в начале второго.

– Мамочка! Ты очнулась? Слава богу! – услышала она голос Татьяны. – Перо держать сможешь? Надо расписаться.

Княгиня потрясла головой, только после этого мутные черно-белые очертания, мелькавшие у нее в глазах, превратились в столовую доктора Бауха. Сашенька поняла, что лежит на кушетке, а вокруг нее стоят кружком Татьяна, Каретный и какой-то господин с щегольскими усиками.

– Где расписаться? – медленно спросила княгиня. – За что?

– В договоре аренды. Господин управляющий его уже подписал, – Татьяна указала на обладателя усиков, тот щелкнул каблуками и представился:

– Майор в отставке Арнольд Никанорович Белослудцев, управляющий усадьбой Волынских.

– Арнольд Никанорович опаздывает на важную встречу, – пояснила спешку Татьяна.

– Но я не осмотрела дом…

– Зато я его осмотрела, – внушительно заявила Татьяна.

– Не беспокойтесь, ваше сиятельство, ваша дочь столь дотошна, что пришлось скинуть две сотни рублей, – признался Белослудцев.

– Некоторые помещения оказались непригодны для проживания, – объяснила девушка. – А колодцы нуждаются в очистке.

– К понедельнику их приведут в порядок, – заверил ее Арнольд Иванович.

– Как к понедельнику? Мы послезавтра переезжаем, – возмутилась барышня.

– Как послезавтра? – изумилась Сашенька.

– Я уже наняла ломовиков.

– Мы с папой ничего не решили, – напомнила дочери Сашенька.

– Отец согласен, я его еще вчера убедила – до города отсюда недалеко, папа сможет ездить на заседания хоть каждый день. Выговский тоже согласился.

Антон Семенович Выговский служил у Дмитрия Даниловича помощником.

– Сказал, что даже откажется на лето от своей квартиры. Может, нам тоже от нашей отказаться? – предложила Татьяна. – А осенью снять другую, побольше. Думаю, папа против не будет.

Сашенька от возмущения подскочила. Как же это? Почему все решили без нее? Но голова предательски кружилась, а ноги не желали слушаться, пришлось плюхнуться обратно на кушетку:

– Лично у меня другие планы, – вымолвила она.

– Ты же обещала.

– Мне надо в Москву. А потом уже определимся с дачей.

– В Москву? Ты едешь в Москву? Когда?

– Сегодня, – ответила Сашенька, но, вспомнив, что ноги не держат, добавила: – Нет, завтра.

– Вот и отлично! Ты езжай. Я справлюсь сама. Только забери с собой Володю. Иначе я его придушу.

Сашенька размышляла: неужели это Таня? Откуда в ней такой напор? Впрочем, сие как раз понятно, достался в наследство от самой Сашеньки. Просто раньше почему-то не проявлялся. Потому что маленькой была. А теперь повзрослела. Что ж! Не стоит ей вставлять палки в колеса. Да и сил на это нет.

– Хорошо. Где подписать?

11 июня 1871 года, пятница

Насчет квартиры Татьяна была абсолютно права. Снятая много лет назад, когда дела Дмитрия Даниловича шли неважно, она давно стала тесной. И еще прошлой осенью Сашенька хотела ее сменить. Но потом они с Диди поссорились, едва не развелись, и переезд сам собой отложился. А затем отец Сашеньки задумал строить доходный дом, и она решила поселиться в нем. Но в текущем году он точно сдан не будет – архитектор затянул с проектом, и еще ни один кирпич не положен в стены. Отсюда дилемма: провести ли еще годик на Сергеевской или же подыскать новую, более просторную квартиру?

Сашенька решила посоветоваться с мужем. Тот читал утреннюю газету:

– Рыкачев убит! – огорошил он супругу. – Полиции не удалось взять его живым. А может, и не захотели… Сбежал бы потом с каторги, принялся бы вновь убивать.

Сашенька тут же забыла, зачем пришла. Ведь если дело Гневышевых завершено, а убийца наказан, надо ли ей ехать в Москву? Неужели Крутилин прав – венок отправил родственник Гневышевых, а «Простите» написал, дабы извиниться, что не смог приехать на похороны. Стоит ли ей терять уйму времени и денег, чтобы в этом убедиться?

Вот черт! Сашенька уже наобещала Володе, что они отправятся в Москву. Тот прыгал, как заяц. А потом весь вечер штудировал путеводитель Гурьянова.

– Ты просто поцеловать меня зашла? – уточнил у задумавшейся Сашеньки Диди.

Ах да, квартира! Оставлять ее за собой или нет?

– Давай не будем торопиться, – предложил князь. – Пусть до осени будет за нами. Я смогу ночевать здесь, если вдруг заседание в суде закончится поздно.

Сашенька удовлетворенно кивнула. Ей и самой было жаль расставаться со стенами, ставшими за долгие годы родными.

– А propos[62], зачем ты едешь в Москву? Что ты там забыла? – спросил вдруг Дмитрий Данилович.

– Я же говорила.

– Последнее время я рассеян…

– Ну, раз мы не едем в Европу, надо же куда-то свозить Володю. Он так мечтал увидеть римские форумы, Колизей, собор Святого Петра. А Москва – Третий Рим.

– Правда? Тогда жду не дождусь, когда ее постигнет судьба первых двух.

Редкий петербуржец любит Москву, и наоборот. Слишком уж разнятся две столицы. Петербург – чопорный, застегнутый на все пуговицы, вечно куда-то спешащий. Москва – нетороплива, приветлива и хлебосольна. Ее будят колокола «сорока сороков», а северную столицу – барабаны гвардейских полков. В Петербурге мужчин гораздо больше, чем женщин, а Первопрестольная считается городом невест. Красавец на Неве строился по плану, потому строг и прямолинеен, а вот Москва росла подобно дикому сорняку, оттого все улицы в ней – кривые. Петербург – «окно в Европу», Москва – ворота в Азию. Петербург – либерал, Москва – консерватор.

– Петр не случайно перенес оттуда столицу, – продолжил мысль Диди. – Москва всегда была оплотом косности, невежества, символом мифического особого пути и нашей якобы исключительности, под которой прячутся монгольская дремучесть с византийским коварством. Осталась бы Москва столицей, до сих пор бы лаптем щи хлебали. Зря ее восстановили после Отечественной войны. Надо было солью засыпать, как Карфаген…

– Прости, но это уже перебор, – воскликнула Сашенька.

Ненависти мужа к Первопрестольной она не разделяла. Возможно, потому, что с Москвой у нее была связана первая любовь. Двадцать лет назад они поехали туда с родителями и братом встречать Рождество, а Прыжов из-за простуды остался дома. И Сашенька неожиданно поняла, как же ей его отчаянно не хватает. Что она не просто с ним дружит, а влюблена. Ей снились их поцелуи, объятия, она просыпалась вся мокрая. Тетушка Анисья Ивановна, у которой остановились Стрельцовы, заявила, что у барышни жар, и, дабы ее исцелить, повезла на богомолье.

К полудню на Сергеевскую пришел Леня Каретный, чтобы помочь возлюбленной паковать вещи. И удивительно быстро, буквально за полчаса, со всеми сдружился: с Дмитрием Даниловичем, Выговским, Женей. Даже сумел Таню помирить с Володей, сильно переживавшим за кота.

– Ты Обормота не забудешь? – то и дело спрашивал он у нее.

Пообедав и раздав последние указания, Сашенька отправилась на вокзал, размышляя, почему ей так не нравится Каретный? Материнская ревность? Возможно… Хотя… Нет! Что-то с ним не так. Может, потому, что слишком привлекателен – высокий, хорошо сложенный, белозубый. С такими красавцами жены всегда несчастны, потому что они слишком ветрены. Как же это объяснить влюбленной по уши Тане?

В семейных вагонах мест не оказалось. Пришлось купить билеты в спальный. Хорошо хоть, что не зима на дворе – ведь в них нет отопления, печи установлены только в семейных, предназначенных для самых богатых и важных. Но ватерклозетов и газового освещения нет даже в них. Поэтому на каждой крупной станции приходилось выходить из вагона, чтобы посетить уборные. После Малой Вишеры кондуктор разложил кресла, превратив каждое в спальное место, и все двадцать шесть пассажиров улеглись. Утомленный впечатлениями Володя быстро заснул, а Сашенька еще долго ворочалась с боку на бок – спать в платье она не привыкла, да и разные мысли одолевали. Не глупо ли она поступила, оставив влюбившуюся дочь без присмотра? Молодежь-то нынче чересчур раскованна, некоторые пары вступают в брак, не получив родительского благословения. А некоторые еще хлеще – ложатся в постель до свадьбы. А ведь на Диди никакой надежды – он слишком рассеян из-за «нечаевского дела».

Из-за дела ли? Вдруг опять интрижку завел? С него станется!