Напиши себе некролог

– А кто дал депешу? Читайте внимательно, автор заказал надпись на венке «Простите…». Кто, кроме убийцы, мог это написать? – вопросила Александра Ильинична.

– Какие-нибудь родственники. Кажется, у Гневышевых они имеются в Подмосковье. Точно! Помнишь телеграмму, которую отправил Костик? – обратился Крутилин к Яблочкову.

– Телеграмму? Какую телеграмму? В газетах о ней не писали, – вцепилась Сашенька.

– Ложный след. Рыкачев пытался нас запутать!

– Что за ложный след? Я не понимаю, – нахмурилась княгиня.

– И не надо, – воскликнул Иван Дмитриевич. – В любом деле ложные следы всегда бывают. И никогда не удается их объяснить. Княгиня, поверьте, я знаю, куда явится Рыкачев послезавтра. Но это тайна! В нее посвящен только обер-полицмейстер. Понимаете? А еще теперь вы и Арсений Иванович. Но куда именно Рыкачев придет, знаю только я! И я обещаю, нет, клянусь, Обожженыш не избежит возмездия.

– Может, все-таки съездить в это Голицыно? Родственники Гневышева живут в другом месте, – напомнил Яблочков.

– Ты нужен здесь. И я уверен: телеграмма из этого Голицыно – такой же ложный след.

– Иван Дмитриевич! Прыжов утверждает, что найденные кости… – начала Сашенька.

– А Государь уверен, что кости – Гневышевой. Хотите с ним поспорить? Княгиня, я ценю вас, уважаю вашего мужа, но умоляю – не мешайте. Дело, которое расследую, самое ответственное в моей жизни.

– Тогда я сама отправлюсь в Голицыно.

– Ну, если вам нечего делать, запретить этого не могу!

9 июня 1871 года, среда

Актерскую стезю Артюшкин не выбирал, она была предопределена задолго до его рождения, ведь бабушка и дедушка Антоши Артюшкина были крепостными актерами у Шереметевых, играли на сцене рядом со знаменитой Прасковьей Жемчуговой, ставшей впоследствии женой графа Николая Петровича. Когда Шереметевы продали труппу в казну, Артюшкины получили вольную и до конца своих дней служили Мельпомене на сцене Большого каменного театра. Их дети и внуки росли за его кулисами, засыпая и просыпаясь под водевильные куплеты и трагические монологи.

Как селянин любит свои поля и избы, потому что городов не видал, так Артюшкины любили театр, ибо иного мира не знали. Все они друг за другом поступали в Императорское театральное училище. Не каждый из них стал актером, только самые талантливые, однако всем там подобрали дело по душе. Разборчиво пишешь – переписывай пьесы, дружишь с ниткой и иголкой – будешь костюмером, умеешь рисовать – малюй задники. Но вот Антону Петровичу удалось пробиться на подмостки. Однако неприятный инцидент – его покойный батюшка повздорил с директором – не дал осуществиться заветной мечте: поступить в труппу императорских театров. Злопамятный начальник наотрез отказался принять Антошу в штат.

Виноватый отец успокаивал сына, как мог:

– Послужить в провинции даже полезно. Многие из великих там начинали. Сделаешь имя и вернешься. К тому времени этого директора и след простынет.

Но директор прослужил четверть века, и как ни пытался Артюшкин попасть на заветные сцены Александринки и Малого, ему это не удалось. И всю актерскую жизнь промотался по провинциям, превращаясь постепенно из «первого любовника» в «отца семейства», а потом и в «почтенного старика»[60]. А после банкротства Сковородина и вовсе не сумел найти места.

Эх, служи он в императорских театрах, давно получал бы пенсию и жил припеваючи. А так – «небо в тумане, пусто в кармане». Повезло, что хоть швейцаром взяли. И все же Артюшкин до сих пор надеялся, что его вспомнят и пригласят. Шестьдесят – разве это старость? Сколько ролей он еще может сыграть. Да как! Сам бы Государь хохотал над его Городничим и плакал над королем Лиром.

Когда явился Яблочков и предложил роль, сердце Артюшкина радостно екнуло. Но когда узнал, какую именно, зашелся от негодования:

– Я служу искусству, а не полиции. Мне сам персидский посланник в Астрахани аплодировал. А на ярмарке в Нижнем купцы-миллионщики передрались за право пригласить меня за стол.

– Хорошо, сто рублей, – повысил гонорар Яблочков. – Даже Самойлову[61]столько не платят. И пятьдесят на расходы.

– А если я не проиграю?

– Твоя задача – проиграть. И как можно крупнее. – Ты нагло пользуешься моей жаждой творчества.

Арсений Иванович подумал, что не жажда, а жадность руководит Артюшкиным. Он-то рассчитывал уговорить старого приятеля рублей этак за двадцать, но тот, поняв, что других исполнителей на предложенную роль нет, взвинтил ставку.

Утром Артюшкин долго стоял перед зеркалом, репетировал фразы и мимику. А выйдя из дома, ощутил то же волнение, что и перед премьерами. Из экономии пошел пешком, и с непривычки разболелись ноги. Пришлось заходить каждые полчаса в чайные, тратить драгоценные копейки – сидеть без заказа там не позволяли.

В молодости Артюшкин относился к деньгам беззаботно, легко спускал их на женщин и кутежи, однако с возрастом превратился в скупердяя. Потому что кроме мечты о триумфе в Александринке имел и другую – о собственном домике на окраине в три-четыре комнаты, чтобы в одной из них жить, а остальные сдавать. Доходов с этого должно было хватать на пропитание и приходящую прислугу. И тогда целыми днями глядел бы в окно, попивая пиво, уже не страшась неминуемой для бессемейных актеров богадельни, в которой десяток стариков ютятся в мрачном полуподвале и едят из общей миски. Вот Артюшкин и экономил на чем только мог – пироги покупал вчерашние, по трактирам не шастал, отпуска не брал. И жильцам старался всячески услужить – кому покупки наверх поднимет, кого впустит в парадную в ночной час, а кого, наоборот, незаметно выпустит из дома. Правда, такой был только один – Паша Невельский. Матушка и отчим заставили двадцатиоднолетнего парня вернуться в гимназию, запретив, естественно, посещать увеселительные заведения и трактиры. И тогда Павел придумал хитрость – стал приносить домой «двойки». Взволнованные родители наняли предложенного Пашей репетитора, его одноклассника Костю Гневышева. Так у приятелей появились деньги. Но кто их пустит в шинелях и фуражках в трактир? И хотя одежда у них партикулярная имелась – после гибели Пашкиного отца остались добротные сюртуки, брюки и два пальто, Костина сестра их перелицевала и для брата, и для самого Невельского, – где и как ее надеть? У Невельских невозможно – дома всегда слуги. А у Гневышевых – всегда Капа, строгая и чересчур правильная. На выручку юношам пришел швейцар. За гривенник он предоставлял им свою каморку – друзья заходили в нее после занятий, переодевались, надевали парики и приклеивали накладные бороды (у Артюшкина этого добра имелся целый чемодан) и шли кутить. Потом возвращались и опять же в каморке швейцара превращались в гимназистов. Артюшкин получал за это гривенник – пробовал торговаться, но Павел откровенно признался, что гуляют приятели на гонорар Кости за репетиторство, который составлял рубль за час. И Артюшкин отступился. Когда же мальчишек инспектор поймал в борделе, швейцара они не выдали. Но после этого больше не шастали, а страсть к выпивке удовлетворяли из фляги, которую Костик наполнял у знакомого лавочника и приносил тайком в гимназию.

В трактире Бусыгина народу оказалось немного, Артюшкин без труда нашел свободное место, заказал водки и расстегайчик. Буквально через пару минут к нему подсел благообразного вида старичок в застиранном вицмундире почтового ведомства:

– Позволите-с?

Артюшкин, изобразив на лице безразличие, кивнул. Старичок сел и тут же представился:

– Александрийский Макар Фотиевич, коллежский секретарь в отставке. А вас как величать?

Швейцар вздохнул, мол, вот ведь привязался, и буркнул:

– Антон Петрович Артюшкин, в прошлом – актер, а ныне… Сами видите, – указал он на мундир, – приходится швейцарствовать.

– Да-с. Тяжелые ныне времена. Рюмочкой не угостите?

Артюшкин еще раз вздохнул и приказал половому принести посуду и еще один расстегай.

– Ну-с, за приятное знакомство, – предложил Александрийский, подняв рюмашку.

Мужчины чокнулись, выпили, закусили.

– Часто тут бываете? – задал ожидаемый Артюшкиным вопрос старичок.

– Если честно, то впервые.

– И очень зря. И тухлого не подсунут, и водку не разбавляют, как в других трактирах.

– Просто я – нездешний. В другой части служу. На Литейном, дом Тацки.

На лице старичка буквально на миг появилась радостная улыбка – дом находился недалеко от Невского проспекта, и публика жила в нем зажиточная.

– А в здешних краях как оказались? – спросил он настороженно.

– По естественной надобности. Приятель насоветовал здешнюю прачку, Машкой звать, на Канонерской живет.

Старичок довольно закивал.

– Говорят, такие кунштюки умеет делать.

– Умеет, умеет…

– Я пришел, а она занята, велела зайти через часик. Артюшкин сорок минут потерял у Машкиного дома, ожидая, когда же к ней придет очередной клиент. И вошел буквально за ним. Естественно, ему велели заскочить попозже.

– Пришлось идти сюда коротать время.

Старичок, уже не пряча удовлетворения на лице, взял быка за рога:

– В горку играешь?

Артюшкин мигом изобразил интерес:

– А как же.

Актера провели в отдельный кабинет, где уже дожидалась компания. Опыт в карточных играх у Артюшкина был небольшой, но достаточный, чтобы понять – колоды крапленые, противники играют сообща. Но на первый раз они дали ему выиграть. Немного, пару рублей. Счастливый Артюшкин заверил, что в следующую среду непременно их навестит.

Обмыв с Александрийским выигрыш, Артюшкин отправился к прачке. По дороге, как научил его Яблочков, остановился у зеркальной витрины, проверить, нет ли за ним слежки? Выяснил, что была. Неприметный юноша, судя по одежде, фабричный, шел за ним до Машкиного дома. Затем он дожидался, пока швейцар развлекался с прачкой, а потом вел его до самой парадной на Литейном.

И хотя Артюшкина распирало сразу же отправиться на Большую Морскую, найти Яблочкова и похвастаться, как гениально он отыграл доверенную роль, себя он сдержал – вдруг неприметный паренек засел в чайной напротив и продолжает за ним следить?

Арсений Иванович заскочил вечером буквально на минуту, выслушал и похвалил:

– Клюнули они на наживку. В следующий раз обыграют подчистую.

По дороге домой Яблочков размышлял над странным поведением Крутилина. Вечером вдруг сообщил, что завтра с утра не придет, а может статься, что и весь день будет отсутствовать. И что обер-полицмейстер знает, почему. А Яблочкову сие знать не положено. Потом вдруг подмигнул:

– Если вдруг что случится, где лежит некролог, знаешь. Сожги его сразу, не хочу, чтобы смеялись.

Потом вытащил из кармана ключ от несгораемого сейфа и протянул его чиновнику:

– Деньги, что в сейфе найдешь, раздели между женой и Гелей.

Гелей звали пассию Ивана Дмитриевича.

10 июня 1871 года, четверг

Иван Дмитриевич на всякий случай – вдруг Обожженыш следит за домом Очкарика? – приехал к Кешке глубоко за полночь, в те заветные полчаса, когда «одна заря спешит сменить другую». Потому что в сумерках лица не разглядеть. Хотя Обожженыш способен и по фигуре его узнать. И по сей причине приказал извозчику подъехать к калитке вплотную и, как только ее приоткрыли, пулей шмыгнул в палисадник.

Ночевать пришлось на кованом сундуке.

– Прости, Иван Дмитриевич, но перина в доме одна, моя. Ребятишки, – Очкарик кивнул на своих верзил, – предпочитают на полу.

Встать пришлось ни свет ни заря, как только в соседнем дворе прокричали петухи. Быстро позавтракав, Крутилин занял отведенное ему Очкариком место в его «кабинете» – за дверцами шкафа, задней стенки у которого не было. Мазурик использовал шкаф как потайной выход во двор на случай визита нежданных гостей. Так что устроился Иван Дмитриевич с комфортом, а в замаскированное в дверце шкафа отверстие «кабинет» отлично просматривался.

Время тянулось медленно, словно сироп в свежем варенье. Изредка в «кабинет» заходили посетители, многих из которых Крутилин увидеть никак не ожидал, потому что был уверен, что пребывают в местах отдаленных. Конечно, руки чесались их туда немедленно вернуть. Но приходилось сдерживаться и утешать себя тем, что сейчас ловит рыбу покрупней, в поимке которой сам Государь заинтересован.

В полдень закусили, чем бог послал, однако от рюмки Иван Дмитриевич решительно отказался. А вот Кешка выпил:

– А то еще почувствует твой Обожженыш, что я трезв, и забеспокоится, почему вдруг? В прошлый-то раз я выпимши был. Впрочем, как и всегда…

За паспортом пришли в половине третьего. Но не Обожженыш, а сухенький, низенький старичок в длинном кафтане прямого кроя. Волосы посетителя были стрижены под горшок, седая борода доходила до колен, в правой руке он сжимал посох. Рыкачев по причине исполинского роста так замаскироваться не смог бы. С досады Крутилин чуть не расплакался. Ну почему он пошел на поводу у Очкарика? Почему не расставил на Резной агентов? Резоны против этого у Кешки были весомые: во-первых, на тихой малолюдной улице Рыкачев непременно заметит полицейских и в дом не войдет. Во-вторых, агенты сыскной тоже имеют осведов и запросто могут сболтнуть им, что Кешка теперь выдает своих клиентов полиции… Крутилину пришлось и с этими доводами согласиться. Ни ему, ни Очкарику и в голову не пришло, что Рыкачев пришлет кого-то вместо себя. И что теперь прикажешь делать?

Очкарик приблизился к шкафу, шепотом спросил:

– Паспорт отдать?

Крутилин так же шепотом произнес:

– Да!

Старичок, получив бумагу, раскрутил посох, вложил туда листок и, прошамкав беззубым ртом «Спасибо», покинул «кабинет». Кешка стремглав подскочил к шкафу, открыл дверцу и, схватив Крутилина за руку, увлек во двор. Подведя к забору, отделявшему его владения от соседских, раздвинул доски:

– Пройдешь насквозь, там – калитка, окажешься на Большой Зелениной.

– А если старик в другую сторону уйдет?

– Сейчас пущу за ним ребятишек.

На счастье, Крутилин сразу поймал пролетку. И как только в нее уселся, старичок вывернул с Глухой Зелениной на Большую. Следом показались ребятишки. Иван Дмитриевич приказал извозчику подъехать к ним:

– К старикашке никто не подходил, – сообщил один.

– Потому что некому, улицы-то пустынны, – объяснил второй, который третьего дня приходил в сыскное. – Иннокентий Семеныч велел мне подсобить вам, если потребно.

– Конечно, потребно, – обрадовался Крутилин. – Иди за стариком в десяти шагах. А я поеду следом.

Несмотря на преклонные годы, старик шел очень резво, верзила едва за ним поспевал. Дойдя до Гисляровского переулка, преследуемый свернул.

Крутилин, сидя в пролетке, постоянно вертел головой во все стороны, высматривая Рыкачева. Вдруг следует сзади? Или, наоборот, шествует навстречу. Главное теперь – не упустить его при передаче документа. Конечно, воспользоваться им Федьке будет теперь непросто, все пограничные пункты уже извещены о том, что паспорт на имя мещанина Мармузова фальшивый. И все же… Обожженыш умен и ловок и несколько раз обвел полицейских вокруг пальца. Вдруг и пограничников обведет?

Дойдя до конца Гисляровского, старичок взял влево на тропинку в сторону Карповки, вдоль заливных лугов. На пролетке по ней было не проехать. Пришлось Крутилину вылезать.

Куда он направляется? По ту сторону Карповки жилых домов – раз-два и обчелся, сплошные поля с огородами. А вдруг Обожженыш спрятался среди фруктовых деревьев и посадок? Вдруг, увидев слежку за старичком, Рыкачев решит застрелить Крутилина с верзилой? Поэтому, когда перешли через мосток, а старичок повернул направо на Цветочную улицу, Крутилин достал и взвел револьвер. Но обошлось. Без всяких приключений они друг за другом дошли до Каменноостровского проспекта, а там свернули налево. Похоже, старик направляется в Новую Деревню – там много дач, и Рыкачев запросто мог найти там пристанище, не предоставляя вида.

Почему старичок не оборачивается? Почему его не волнует слежка? И где, черт побери, он научился так быстро ходить? Даже верзила еле за ним поспевает, а Крутилину и вовсе то и дело приходится переходить на трусцу, потому пот течет с него рекой.

Питерская жара из-за излишней влажности – вязкая, липкая. Если нет ветерка, кажется, что уже в аду. Все живое сейчас прячется в тени. И только начальник сыскной с револьвером в руках гонится из последних сил за старичком-курьером, одетым по раскольничьей моде. Неужели Пятибрюхов соврал и Рыкачева прячут староверы?

На Каменностровском мосту наконец-то стал обдувать легкий бриз, идти стало легче. На середине моста старичок остановился, якобы, отогнать увязавшуюся за ним собаку. Та заливисто тявкала и норовила укусить его за босые пятки. Старичок стукнул ее посохом, та взвизгнула и, поджав хвост, выбежала на мостовую, едва не попав под копыта лошади ротмистра Кирасирского полка. Тот с трудом удержался в седле и, остановившись, грязно выругался на шавку и старика. Эти события настолько отвлекли внимание Ивана Дмитриевича, что если бы не верзила, подбежавший с криком:

– Посох! Посох! Он кинул его в речку!

Рыкачеву и на этот раз удалось бы улизнуть. Старичок бросил посох прямо к нему в лодку, качавшуюся под мостом. И теперь, гребя мощными рывками, Обожженыш уплывал в сторону Большой Невы. Пока Крутилин ищет лодку для погони, Рыкачев уже достигнет Выборгской стороны. Иван Дмитриевич решительно достал револьвер, взвел курок, прицелился. Мимо! Сразу выстрелил во второй раз. Опять в молоко!

– Давайте я! – предложил верзила.

– Старика лучше догони! – велел ему Крутилин и выстрелил снова.

Федька в ответ бросил весла и пару раз пульнул по мосту, Ивану Дмитриевичу даже пришлось спрятаться за опору. Выждав несколько секунд, выглянул – Федька по-прежнему греб. Еще несколько саженей – и стрелять будет бесполезно, слишком далеко. Крутилин, опершись рукой на парапет, пригнулся и прицелился. Федька умер мгновенно.

– На! – Крутилин протянул Яблочкову утерянный ремингтон и удостоверение. – Повезло, что Рыкачев не упал в воду.

– Вот спасибо! – обрадовался Арсений Иванович. – Как вы его вычислили?