Напиши себе некролог

– А где? Растения, а именно с ними я общаюсь день и ночь, говорить не умеют. А князь Юсуфов, у которого я служил, не хуже вас изъясняется по-немецки. Мы познакомились с ним много лет назад в моей родной Саксонии. Он восхитился моими умениями и пригласил в свой сад главным садовником. Скопив на его службе денег, я взял в аренду землю, построил теплицы, выписал посадочный материал и, засучив рукава, открыл торговлю. Взрослые растения на продажу пока что привожу из-за границы, но, клянусь, лет через десять буду торговать только тем, что вырастил сам.

– А почему не хотите вернуться на родину?

– Понимаете, мы, немцы, слишком рациональны. Никогда не заложим последнюю рубаху, чтобы купить даме букет. А русские способны и не на такие безрассудства.

– Скажите, а похоронные венки вы изготовляете?

– А как же? Одна из главных статей дохода.

– И доставку на могилу делаете?

– Ну конечно. Для иногородних клиентов это очень важно.

– Для иногородних?

– Да, я даю объявления в провинциальные газеты с расценками на наши букеты и венки. Достаточно перечислить необходимую сумму, и мы исполним заказ в нужную дату.

– А венок с надписью «Простите…» кто вам заказал? На ленте не было указано. Вы можете мне сказать его имя?

– Простите, если клиент пожелал сохранить свое инкогнито, я не могу сообщить его имя.

– Ладно, тогда сообщите, во сколько обойдутся мне эти кадки?

– Минутку! – Эйлих взял в руки счеты и, шустро щелкая вправо-влево костяшками, подсчитал. – Семьдесят восемь рублей 15 копеек. Куда прикажете отправить счет?

– Я могу рассчитаться наличными, – Сашенька вытащила из ридикюля сотенную. – А могу и не рассчитаться. Вообще отправиться в другую оранжерею.

Эйлих покраснел:

– Но почему?

– Кто заказал вам венок?

На лице Эйлиха угодливость внезапно сменилась брезгливостью. И Сашенька решила, что переборщила. Надо было с ним помягче. Все-таки немец, явно не привык к подобной грубости и бесцеремонности. Но оказалось, что брезгливость Эйлиха относилась не к ней, а к нему самому, вернее, к его собственной алчности, он не захотел упускать Сашенькины деньги:

– Хорошо, пойду навстречу столь важной клиентке. Пойдемте!

– Вот и славненько, – пробормотала Тарусова по-русски, следуя за Эйлихом в комнату приказчиков.

– Но не все зависит от меня. Если клиент приехал впервые и оплатил кредитками, имени его мы не знаем.

Приказчики по заданию Эйлиха дружно зашелестели квитанциями:

– Заказ был оплачен по телеграфу, – сказал один из них через пару минут.

– От кого и откуда пришла телеграмма? – спросила Сашенька.

Оказалось, что была отправлена вчера с железнодорожной станции Голицыно Московско-Брестской дороги, имя отправителя указано не было.

Значит, Рыкачев прячется там. Нужно сообщить об этом сыскной полиции.

В понедельник и вторник в городе было задержано полсотни «Рыкачевых» – молодых бритых людей, некоторые из которых даже были в синих совиных очках. Но всех их, увы, пришлось отпустить.

– Староверы его прячут, – уверял начальника Яблочков.

– Сомневаюсь. Они божьи заповеди чтут почище нашего. Насильника и убийцу прятать не станут.

Слова Крутилина подтвердил вызванный на допрос Пятибрюхов. На купца было страшно смотреть – уверенность и вальяжность куда-то испарились, голос стал заискивающим, руки тряслись.

– В общине я больше не староста, общество так решило. И деньги, что в обороте крутил, велели вернуть. За то, что змею у сердца пригрел. Как же Федька меня подвел, как опозорил! Правительство и без этого на нас, староверов, зуб точит, а что будет теперь, и подумать страшно. А виноват-то я. Недоглядел потому что.

– У единоверцев твоих Федька может прятаться?

– Нет! Если им попадется, живьем его в могилу закопают. Вот Антихрист! Говорила мне Поликсена Осиповна, что табаком от Федьки несет, да я не поверил. Это все Англия! Там его дурному научили!

– Людей убивать?

– Это уже последствия употребления пива и рома. Здесь-то я за ним бдил, а там некому было, вот Анчутка его в свои сети и поймал. А я его не распознал, когда Федька вернулся. Всю жизнь теперь буду прощение вымаливать.

Крутилина по три раза на дню вызывали к обер-полицмейстеру, откуда он возвращался красный как рак и злой как черт. Он честно пытался себя сдерживать, но то и дело срывался на крик:

– Сутки нам дали! Сутки! Если Рыкачева не найдем, сыскное закроют, – заявил он после очередного визита к Треплову.

– К вам пришли, – Яблочков указал на высокого здоровенного парня, наотрез отказавшегося говорить с кем-либо, кроме Ивана Дмитриевича.

– Не сейчас, – буркнул Крутилин, – завтра.

Зайдя в кабинет, достал заветный штоф, налил от души, крякнул и выпил. Потом достал из верхнего ящика некролог, прочел, прослезился. В дверь постучали:

– Ну что еще? – крикнул Иван Дмитриевич.

Яблочков входить побоялся, лишь высунул голову из-за двери:

– Бугай, что вас дожидается, говорит, что по крайне важному делу.

– Хорошо, пусть заходит.

Парень в глубь кабинета не пошел, встал у двери, сняв шапку.

– Иннокентий Семеныч просили заехать. Но не домой. Трактир «У дедушки» на Большом проспекте знаете?

– Как не знать, – сказал Крутилин, вспоминая, кто такой Иннокентий Семенович и где этого парня он недавно видел.

Так Кешка Очкарик! А это его охранник! Неужели Рыкачев обратился к нему за паспортом? Перекрестившись на образа, Крутилин помчался на Петербургскую сторону.

Трактиры всегда имели две половины – в чистой отдыхали приказчики, конторские, студенты, мелкие чиновники, в грязной – извозчики, грузчики, крючники и прочий рабочий люд. Но кроме половин имелись еще и кабинеты, в них кутили самые зажиточные посетители трактиров – купцы и криминалисты. Но если купцы попадали вовнутрь с парадного входа, то блатные им пользовались редко, предпочитая двери невоскресные, для постороннего взгляда неприметные, чаще всего с трактиром никак не связанные – из дровяного сарая или соседнего флигеля. Именно к такому входу и подвел Крутилина охранник Очкарика, постучал условным стуком и, когда дверь, натужно скрипя, отворилась, произнес:

– Милости прошу.

Пробираться в трактир пришлось через низкий подвал, стены которого были покрыты плесенью, причудливыми узорами мелькавшей в пламени огарка, которым освещал проход половой. Поднявшись по узкой винтовой лестнице, Крутилин внезапно оказался в широком коридоре, одна из множества дверей сразу же распахнулась:

– Прошу-с! – поклонился розовощекий половой.

Стол был накрыт скромно.

– Как поживаете, Иван Дмитриевич? – спросил для порядка Кешка.

– Ну, если газеты читаешь, сам знаешь, – сказал Крутилин, усаживаясь.

– Потому и пригласил.

– Рыкачев к тебе приходил?

– Ну, Рыкачев или нет, не знаю. Не представился. Но парик на фраере был накладной, усы и борода фальшивые.

– Во что был одет?

– По-крестьянски: армяк, рубаха, пояс, шапка.

– Рост, возраст?

– Двадцать, очень высокий. Запросил я с него двести рублей. Торговаться не стал, заплатил сразу.

– Когда придет за документом?

– Я велел послезавтра.

– Черт! Да меня к тому времени с должности турнут.

– На изготовление заграничного паспорта нужно время. Это тебе не бумажка из волостного правления. Рыкачев ваш – не дурак, это понимает.

– Можешь с паспортом не мучиться. Как придет, сразу и задержим!

– Ну уж нет, Иван Дмитриевич. Кто ко мне с заказом пойдет, если прознают, что я клиентов сыскной полиции выдаю? Я и так сомнениями мучился, но совесть пересилила. Это ведь надо? Изнасиловал и убил девчонку, потом убил ее брата. Не человек, сущий изверг! Как земля его носит?

– Так и убил бы на месте!

– А вдруг не он? Я хитрей поступил, человека за ним отправил.

– И? – Крутилин аж привстал.

– Потерял он его на Сытном рынке. Сам знаешь, народу там – тьма. Юркнул куда-то и все.

– Так ведь и мы можем упустить… Придется вязать у тебя.

– Нет, Иван Дмитриевич.

Кешка встал:

– Считайте, разговора не было.

– Да кто узнает?

– В тюрьме Рыкачева непременно спросят, как именно задержали и где. Так что один у тебя вариант, начальник: спрятаться у меня и его пристрелить. Ты ведь его лично знаешь? Потом по-тихому вывезем тело куда-нибудь подальше… На Ждановку или вообще на Васильевский… Там ты его и обнаружишь. Согласен?

– Ты прав, Очкарик, прав. Нет другого варианта, нет! Клянусь, я его застрелю.

Подчиненные знали Ивана Дмитриевича хорошо, поэтому разительную перемену заметили, как только тот вернулся в сыскное. Крутилин теперь был весел, шутил, а если и кричал, то без злобы.

– К вам княгиня Тарусова! – сообщил зашедший к нему в кабинет Яблочков.

Нарочно доложил сам, вдруг сияющий как самовар начальник что-то расскажет с глазу на глаз? Ведь явно не с пустыми руками вернулся. Интересно, что это был за верзила, которого Крутилин сперва наотрез отказывался принимать, а потом вдруг, бросив все дела, умчался с ним, не сообщив куда?

– Проси, проси, – бросил Крутилин, накладывая карандашом очередную резолюцию.

Яблочков открыл дверь:

– Княгиня, вас ждут!

Александра Ильинична резво вошла и с ходу заявила:

– Знаю, где скрывается Рыкачев!

Иван Дмитриевич тут же отбросил карандаш и уставился на Тарусову:

– Где? – прохрипел он.

Предстоящее убийство Злодея его не радовало. Чертовски опасно, ведь Обожженыш вооружен. А вдобавок хитер. Как ловко он обвел кронштадтскую полицию! Конечно, у Кешки во дворе охрана, она не даст Федьке уйти. Да что толку, если Крутилин будет лежать с дыркой в башке?

– Вот! Он дал вчера телеграмму!

– Кому? – привстал Крутилин. Что еще за новый поворот в этом пакостном деле?

Яблочков, на которого никто не обращал внимания, завороженно стоял, даже дверь не прикрыл.

– Читайте! – Тарусова протянула депешу, для получения которой пришлось купить у алчного садовника еще и драцену.

– Станция Голицыно Московско-Брестской дороги… Нет, не может быть. Рыкачев в Петербурге. Его сегодня здесь видели…

– Где? – хором спросили Яблочков и Сашенька.

– Закрой дверь, – велел помощнику Крутилин. – Рыкачев, как раненый зверь – желает вырваться. Но мы ему не позволим. Возьмем со дня на день. – Иван Дмитриевич помолчал, а потом весомо добавил: – Живым или мертвым.