Напиши себе некролог

Конечно, завел! Иначе бы не отказался от поездки по Европам. Сколько он о ней мечтал, что никакие террористы не заставили бы его от сей мечты отказаться. А вот пухленькая смазливая мамзелька – запросто.

«Потому и квартиру попросил на все лето оставить, – поняла Сашенька, – чтобы предаваться с нею любовным утехам. Вот подлец!»

Первым порывом было разбудить ребенка и выскочить на ближайшей станции. Но Володя столь крепко спал, что не посмела.

«Сразу по приезде в Москву отправимся обратно. Ну, я ему покажу!», – погрозила она кулаком воображаемому изменнику-мужу.

12 июня 1871 года, суббота

Утро вечера мудренее. К прибытию в Москву Сашенька не то что бы успокоилась, конечно же, нет, но могла уже рассуждать здраво. На кой ляд ей сразу отправляться обратно, если завтра воскресенье и заседаний в Окружном суде не будет. А значит, Диди проведет день с Женей и Таней в Лигове. А вот в понедельник у него назначено слушание. Вот тут-то Сашенька и нагрянет.

Вторым важным аргументом был Володя. Не хотелось его разочаровывать. А за сутки они всю Москву облазить успеют. Что в ней, собственно, смотреть? Кремль да Красную площадь.

Они вышли на Каланчевскую площадь, где соседствуют три вокзала: Николаевский, Троицкий и Рязанский. Сашенька наняла извозчика, носильщик погрузил чемоданы.

– В гостиницу, в самую шикарную, – велела «ваньке» княгиня.

Раз всего на день, зачем экономить?

Извозчик привез их в самый центр – к пересечению Охотного Ряда и Тверской, где в окружении одноэтажных трактиров выделялось массивное здание гостиницы с чудаковатым для питерского уха названием «Лоскутная». Впрочем, название переулка, на который выходил один из ее фасадов, было еще смешней – Обжорный.

Номер оказался просторным, с бархатными шторами и драпировками, с мебелью красного дерева, с ватерклозетом и ванной.

– Гостиница давно построена? – спросила она коридорного, награждая гривенником.

– Десять лет назад. До того в Москве подобного комфорта не водилось. Мы первые были-с.

– А кто владелец?

– Максим Петрович, – ответил коридорный с присущей всем москвичам уверенностью, что их тузов знает вся империя. Но, заметив недоумение у княгини, тотчас назвал фамилию: – Попов. Неужто его не знаете?

Сашенька помотала головой.

– Известнейший купец, старшина Биржевого комитета, староста Успенского собора. Про него даже анекдоты ходют. Хотите расскажу?

Княгиня, удобно устроившаяся на широком диване, кивнула.

– Петр Петрович Боткин, тоже известный московский купец, всегда раньше по праздникам приезжал в Успенский собор к чудотворной иконе Божьей Матери. А приложившись, снимал горевшую перед ней лампадку и выпивал из нее масло.

– Зачем? – удивилась Сашенька.

– Считал, что целебное. Однажды за этим занятием его застал Максим Петрович и страшно осерчал. Масло-то в лампадку столь чтимой иконе заливал шибко дорогое, оливковое, первой выжимки, и не откуда-нибудь, а со Святой земли. Если же Боткин считает его целебным, пусть сам и закупает, кошелек ему позволяет. Вслух, конечно, Петру Петровичу этого не сказал, но на следующий праздник распорядился залить в лампадку самого дешевого керосинового масла. Боткин явился не запылился, приложился, снял лампадку, выпил. А внутри-то – дрянь. А выплевывать неприлично, пришлось ему ту гадость глотать. С большим возмущением пришел он к Попову: «Как же вам, Максим Петрович, не стыдно так мелочно экономить? Перед чудотворной иконой зажгли лампадку, подумать только, с керосиновым маслом! Грех это ваш большой-большой». А Максим Петрович ему в ответ: «Что вы, Петр Петрович, масло то же самое, что и всегда. Просто, думаю, Владычице не нравится, что Вы ее без света оставляете». С тех пор Боткин в Успенский собор и носа не кажет.

Сашенька для приличия рассмеялась и дала еще один гривенник.

Переодевшись с помощью местной горничной в свежее платье, княгиня вместе с сыном отправилась осматривать Москву. Володя, которому было достаточно лишь раз прочесть книгу, чтобы потом по памяти цитировать из нее целые страницы, служил матери чичероне[63]. В Петровском дворце к ним даже примкнули другие посетители, так интересно он рассказывал. После обеда отправились в Кремль. Перво-наперво мальчик потащил мать в собор Спаса, что на Бору, чему она сильно удивилась. В юные годы Сашенька, как и все Стрельцовы, была очень набожной. Но после замужества не без влияния Диди (который называл себя то агностиком, а то и вовсе атеистом) церковь посещать перестала. Только ради приличия иногда по воскресеньям водила туда детей. Откуда вдруг у шестилетнего Володи такое рвение?

Мальчик ей объяснил:

– Москва в древности была деревянной и часто горела. И только храмы тут строили из камня. Потому лишь они с тех времен и остались. Представляешь, в церкви, что на Бору, молился сам Иван Калита! Мы ходим по тем же камням, что и он. Давай завтра съездим в Троице-Сергиеву лавру, там Сергий Радонежский благословлял Дмитрия Донского. А послезавтра в Новодевичий монастырь.

– Хорошо, конечно, – заверила сыночка Сашенька.

Она-то надеялась, что шестилетний мальчик быстро устанет от древностей, захочет домой, к коту и игрушкам. Что ж, придется схитрить. Не изобразить ли ей завтра утром мигрень? Володя знает, что матери от нее помогают только чудо-шарики, купленные в прошлом году в одной ораниенбаумской аптеке. Придется соврать, что забыла их в петербургской квартире. Что станет отличным предлогом прямо с поезда ее посетить. Сашенька примет там шарики и скажет, что ей нужно полежать пару часиков. Тут-то Диди и явится…

Театры из-за Петровского поста были закрыты, поэтому вечер пришлось посвятить магазинам Кузнецкого Моста и Неглинного проезда. Там-то в лавке сына Шумахера – большой выбор иностранной и здешней обуви – они и наткнулись на троюродную тетушку Сашеньки Анисью Ивановну Ейбогину.

– Александра! Неужто ты? – окликнула она племянницу низким басом.

За прошедшие двадцать лет Ейбогина ни на йоту не изменилась: все такая же сухонькая, морщинистая, даже капот на ней, казалось, был прежний. Но сама Сашенька с тех пор превратилась из юной отроковицы в бальзаковского возраста даму. Как же тетушка ее узнала?

– Анисья Ивановна, какая встреча!

– Почему не сообщила о приезде?

– Так я проездом, всего на полдня, – попыталась выкрутиться Тарусова.

– На полдня? А что ты тогда в гостинице позабыла? Тут Сашенька и поняла, как Ейбогина ее узнала – по голосу. Она ведь только что дала посыльному поручение доставить ее покупки в «Лоскутную».

– Не хотела вас тревожить…

– Что за глупости? Это в вашем Питере гостям не рады, в Москве гость – в дом, Бог – в дом, – с пафосом произнесла Ейбогина и тыкнула пальцем в Володю. – Сын, внук?

Сашенька поняла, что мужчины давно лукавят, когда говорят, как молодо она выглядит.

– Сын. Младшенький, – вымученно улыбнулась она.

– Крепенький какой! – погладила Ейбогина Володю по голове.

Сашеньку передернуло – теми же словами в прошлый приезд Анисья Ивановна похвалила поросенка, бегавшего по заднему двору, и тут же приказала зарезать его к столу.

– Ну, все туфли уже перемерила? – строго спросила тетушка.

У Сашеньки екнуло сердце – сейчас пригласит в гости. А отказать нельзя, иначе обидится и ославит на всю Ивановскую. Отец будет недоволен.

– Да, – кротко призналась княгиня.

– Тогда поехали, – произнесла тетушка и направилась к выходу. Сашенька с Володей двинулись за ней.

Ездила Ейбогина в том же ландо, что и двадцать лет назад. И кучер был тот же, только поседел и облысел. Даже кляча подозрительно напоминала прежнюю. Неужели та самая?

– Ну и как же твой князь поживает? – спросила Ейбогина, удобно устраиваясь на атласных подушечках. – Говорят, в аблакаты подался. Правда, что ли?

– Правда, – радостно произнесла Сашенька, гордившаяся успехами мужа.

– Грех это большой – мазуриков защищать. И чего он у тебя такой непутевый? То учительствует, то статейки в газетку строчит… Разве князьям сие по чину? Князья полками должны командовать, на худой конец – департаментами.

– Папа не мазуриков, а без вины виноватых защищает, – вступился за Дмитрия Даниловича Володя. Сашенька испуганно взглянула на Ейбогину – та не любила, когда ей перечили, но старуха неожиданно умилилась:

– Чтишь отца и мать?

– Чту, – подтвердил Володя, – «чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».[64]

– Такой маленький, а уже Писание знает.

Ехали долго, потому что у каждой церкви кляча без всякого «тпру» останавливалась, кучер спрыгивал с облучка и подавал руку Ейбогиной. Спустившись на землю, она подолгу крестилась. Сашеньке с Володей тоже пришлось.

– Молитвы знаешь? – спросила Анисья Ивановна у ребенка.

Володю опять выручила феноменальная память, без единой запинки он прочел «Отче наш» и «Символ веры». Ейбогина еще более растрогалась и даже прослезилась:

– А набожный-то какой!

По прибытии домой Анисья Ивановна надавала распоряжений прислуге: кого зарезать на ужин и кого на него пригласить, после чего повела гостей к киоту с иконами. Он был настолько огромный, что на его месте могло уместиться полотно Александра Иванова «Явление Христа народу». Володе снова пришлось читать вслух молитвы.

Затем потянулись родственники, последовали объятия, расспросы.

Отец Анисьи Ивановны первым из Стрельцовых подался в купцы, а когда его примеру последовал двоюродный брат Игнат, Сашенькин дед по отцовской линии помог и советами, и деньгами. С тех пор две ветви Стрельцовых, питерская и московская, поддерживали добрые отношения, ездили друг к другу в гости, поставляли друг дружке товар, занимали деньги, оказывали услуги. Однако после замужества Сашенька стала сторониться московской родни – слишком уж они были простецкие. О чем Диди с ними говорить? О ценах на пеньку и сало? О поездках на богомолья – любимом времяпрепровождении москвичей?

Обстановка в доме Ейбогиной за двадцать лет тоже не изменилась, и Сашенька неожиданно для себя поняла, что ей приятно очутиться там, где грезила о будущем счастье. Те мечты давно забылись, а вот подушечки с занавесками – на прежних местах. И старое кресло стоит там же, и напольные часы с прежним равнодушием отбивают каждые полчаса.

Разговор за столом поначалу не клеился, но после нескольких рюмок зубровки (вино с шампанским Ейбогина не признавала) родственники принялись обсуждать меж собой цены на нижегородской ярмарке, виды на урожай и прочие дела. А сама Анисья Ивановна, плотно поужинав, захрапела прямо за столом. Володю, которого посадила рядом с собой, тоже стало клонить в сон. Сашенька подошла, чтобы растормошить сына:

– Нам пора!

– Нет, не пора, еще десерт не подавали, – буркнул Володя и дернул за рукав тетушку: – Анисья Ивановна, десерт когда принесут?

– Что? Уже проголодался, сладенький мой? – обрадовалась она, очнувшись.

– Еще нет, но мама хочет в гостиницу.

– С ума, что ли, сошла? – накинулась на Сашеньку Анисья Ивановна. – В какую гостиницу? Хочешь меня опозорить?

– Там вещи, – попыталась объяснить Сашенька.

– За вещами кучера отправим. Пиши записку.

13 июня 1871 года, воскресенье

Проснулась княгиня поздно. Из открытого настежь окна на нее веяло утренней свежестью, в тенистом саду чирикали птички. Вставать ей не хотелось, и, если бы не физиологические нужды, вероятно, Сашенька провалялась бы до полудня.

– А вот и наша спящая красавица, – воскликнула Анисья Ивановна, когда княгиня вошла в столовую.

– Вы уже позавтракали? – спросила она, увидев на блюде всего несколько булочек и пару кусочков сыра и ветчины. Обычно у Ейбогиной столы ломились.

– И не раз. Перед дальней дорогой завсегда надобно подкрепиться.

– Перед какой дальней дорогой? – с замиранием сердца уточнила Сашенька.

– Решили мы с Володей преклонить колени перед мощами преподобного Саввы в Сторожевском монастыре.

– Иван Грозный там молился, – жуя бутерброд, напомнил матери мальчик.

– Так что ты тоже поешь хорошенько, – велела Анисья Ивановна племяннице.

Сашенька подумала, что, если сейчас она попытается разыграть мигрень, ее тем более потащат к мощам преподобного Саввы.

– Сторожевский монастырь далеко? – спросила княгиня в попытке найти причину, чтобы туда не ехать.

– Да нет, сорок верст.

Сашенька от радости чуть чашку, в которую как раз кипяток из самовара наливала, не опрокинула на себя:

– Володя так далеко не доедет. Его на больших расстояниях укачивает.

– Как же вы до Москвы-то добрались?

– Так то по чугунке.

Когда двадцать лет назад Стрельцовы приехали в Москву по только что пущенной в эксплуатацию Николаевской дороге[65], Ейбогина их сильно не одобрила:

– Испокон веку известно, что иноземные хитрости для наших погод не годятся. Занесет снег чугунные колеи, заморозит пары, вмерзнет намертво самовар на колесах и вы вместе с ним.

– Так ведь не вмерзли, доехали, – парировал Илья Игнатьевич.

– Только потому, что я за вас молилась. А Рождественский пост в этом году я как никогда строго держу, вот Господь меня и услыхал. Но обратно велел вам ехать по старинке – на лошадках.

– Так дольше в семь раз, – заметила юная тогда Сашенька.

– А куда ты торопишься?

– Анисья Ивановна, да вы сами по чугунке прокатитесь. Сразу поймете, как это здорово, – попытался убедить старуху Николай, Сашенькин брат.

– Близко к ней не подойду. Ее нехристи, англичане да немцы, нам подсунули, чтобы разорить. Это ведь сколько денег на эту чушь потратили! Свихнуться можно!

– Так и мы по чугунке поедем, – заверила племянницу Ейбогина.

– Вы же ее дьявольским изобретением считаете?

– То не я, а прежний духовник. А новый и сам по чугунке катается, и меня благословил. Да и рельсы нынче не английские. Говорят, что твой батюшка их теперь делает. Правда или нет?

Иностранные рельсы и вправду оказались неготовыми к русской зиме. В суровые морозы 1868 года они полопались. Талантливый инженер и предприниматель Николай Иванович Путилов организовал производство отечественных рельсов со стальным наконечником, устойчивых к суровому климату. Илья Игнатьевич Стрельцов стал его компаньоном.