Генералиссимус

Опять Петр Иванович принялся замечать то, на что уже несколько лет не обращал внимания. «Интересно, — подумал в связи с этим Петр Иванович, — как все-таки соотносятся возрасты? Если по-петушиному, то сколько мне сейчас должно быть лет? Хотя это неправильно, — подумал Петр Иванович. — Не лет, а какой процент жизни и соответственно этому молодость или почетная зрелость?» Судя по своим чувствам и желаниям,  он пока еще оставался  ближе к молодости, а что касается внешних данных, то поди-ка разбери, на сколько этот петух выглядит — для этого надо быть опытным куроводом. Понимал, что не красавец, и это все. Красавец не красавец, а вот опять пришлось умерить молодцеватость походки, а то неудобно: казалось, что прочтут даже не родившиеся еще мысли, потому что (старый хрыч!) смотрит на это переливающееся в  летних платьях женское население, как на укрупненное хозяйство. Рассердившись на себя, Петр Иванович повернул на Мойку и, намеренно шаркая, пошел в сторону дома.

Толстое исследование было, в основном, посвящено разнообразным породам  иных и отечественных кур. В нем много было разноцветных и сереньких помельче иллюстраций и описаний всевозможных куриц с их повадками и яйценоскостью и петухов неизвестных  до сих пор Петру Ивановичу пород вплоть до бойцовых, которых  тоже оказалось великое множество. Однако насчет корма, особенно отечественного, здесь почти ничего не говорилось, в тоненькой же брошюрке, напротив, оказалось много полезного. Это лишний раз напомнило Петру Ивановичу о том, что за внушительной внешностью может скрываться совершенно бесполезная суть, тогда как человек  (вот же подобно брошюрке), в общем-то незаметный, может заключать в себе весьма интересную тайну. Об этом Петр Иванович подумал не без некоторого самодовольства.

Теперь те двадцать четыре часа плюс дорога, что Гуммозов отсутствовал по месту жительства, Петр Иванович существовал исключительно в виде петуха. Проводил эти сутки безвыходно дома, то поклевывая пшено и другой вычитанный в руководстве корм, то задремывая на никелированной спинке кровати, то в тишине, нарушаемой только машинным гудением за окном, то заглушая эту тишину звуками телевизора, а чаще радио, все больше «отравителями  умов». И только когда сосед возвращался и начинал разнозвучно стучать сапогами по кухне, приходилось принимать человеческий вид, чтобы показаться тому в этом образе.

VIII

Отец был цирковой силач, носивший по старорежимной традиции итальянский псевдоним Сатанелли. Подлинная фамилия неизвестна. Спился. Умер от белой горячки, едва успев зачать воздушной тогда акробатке непьющего Гуммозова. Но девушку не уволили, она осталась работать в цирке, однако по своему новому, в том числе и физиологическому положению не летала под куполом, а мыла теперь мужские и дамские комнаты. Ковавший подковами цирковых лошадей приходящий кузнец Никита Сергеевич Гумозов (через одну только букву) великодушно взял в жены отвергнутую цирковым обществом женщину  и тем самым сообщил рабочее происхождение уже родившемуся к тому времени от артиста ребенку. Он тоже спился и умер, не дожив нескольких дней до Октября.

Похоронив двух безвременно спившихся мужей, вдова ушла из цирка на завод, чтобы иметь возможность получать для сына бесплатные летние путевки. Здесь она в третий раз вышла замуж и как будто на этот  раз получалось удачно: муж был глубоко непьющий, но идейный товарищ, активный член профсоюза, и когда по стране началось стахановское движение, он в надежде на повышение разряда сразу же включился в него. Это стахановское движение его и сгубило: плохо закрепленная в спешке болванка, вырвавшись из патрона, угодила ему прямо в лоб. Так женщина в третий раз овдовела и тогда, отказавшись от надежды на личное счастье, всю себя целиком посвятила подрастающему сыну. Мальчик рос задумчивым и серьезным и, хотя ничем не болел, был как-то не от мира сего. Все-таки это не помешало ему в школе быть хорошистом, физкультурником и в пионерском отряде звеньевым. Незадолго до смерти роковая уборщица открыла юному пионеру тайну его рождения, и, может быть, это обстоятельство повлияло на мальчика, пробудив в нем честолюбие и жажду артистической жизни. Однако у малолетнего Гены хватило ума и такта не кичиться былой славой своего подлинного родителя, тогда как рабочее происхождение могло открыть ему многие двери — ведь в то время еще не шло разговора о династиях, особенно об артистических. Но однажды, перед получением свидетельства об окончании семилетки, он объяснил директору, что его фамилия несправедливо пишется через  «М» тогда как нужно писать  через два: ему казалось, что в сочетании с двумя буквами «Н» в его имени на киноэкране это будет производить большее впечатление. С этой улучшенной фамилией в свидетельстве он был призван в Красную Армию, а там уж так и пошло, и теперь Геннадий Гуммозов мог не беспокоиться о своем  сверкающем будущем.

IX

В обед Петр Иванович съедал в целях конспирации пару котлеток с макаронами или картофельным пюре, хотя, против ожидания, он и на петушином рационе не испытывал голода. Возникали, правда, некоторые сомнения насчет калорий, но, похоже, и энергии было достаточно. Конечно, Петр Иванович не мог быть уверен, что так будет и дальше, но пока сказал себе, что посмотрим, а там, если что, можно что-нибудь и придумать. Еще в эти дни сосуществования — что поделаешь — приходилось выходить на прогулку, и не только для того, чтобы показать отсутствие метаморфозы, но и затем, чтобы запастись магазинными котлетками или чем там еще для демонстративных обедов. От этой двойственной жизни Петр Иванович чувствовал себя настоящим разведчиком, но все-таки сожалел, что Геннадий Никитич дежурит одни сутки через трое, а не наоборот. Однако — что там — прогулки тоже развлекали его, потому что, несмотря на приобретенное чувство особенности и даже как бы избранности в уличной толпе, среди всех этих целеустремленных и праздно гуляющих мужчин и женщин, на последних он все-таки более родственно реагировал из-за проснувшегося в силу предполагаемой петушиной молодости инстинкта.

«А не купить ли все-таки курицу? — подумал как-то Петр Иванович, вспомнив соблазнительную из зоомагазина продавщицу. — Да, курицу, а то и двух. Несколько, если по куроводству. Заодно и яйца будут нести. А в человеческом образе...» Петр Иванович сам ужаснулся этой каннибальской мысли. Понял, что ни в петушином, ни в каком другом виде яиц больше никогда есть не сможет. Почувствовал, что наступает у него раздвоение личности. «Так и в сумасшедший дом попасть недолго, — сказал себе Петр Иванович, — а там попробуй в петуха превратиться — залечат. Нет уж, надо жить по-человечески», — решил он. Однако понимал, что не только яйца, но и саму курицу отныне есть не сможет. «Ну что ж, бывают и вегетарианцы, перейду на свинину и говядину, мало ли, еще и баранина бывает», — успокаивал себя Петр Иванович, как-то одновременно и помня, и не помня, что он петух. Однако тут же подумал, что так экономии не получится, потому что если свинина и говядина, то это уж совсем человеческие расходы. Подумал, что питаться все-таки придется в петушином состоянии. Тут он снова засомневался насчет калорий. Вдруг петушиных калорий при человеческом образе жизни будет не хватать, но не очень огорчился, потому что большую часть дня все-таки постановил проводить в своей комнате, где ему было вовсе не обязательно быть человеком, так что и расход калорий должен был соответствовать. «Ну, есть же телевизор, — думал он, — читать в таком положении, конечно, затруднительно, так как, глядя вниз, почему-то все время клюется». Но еще последнее время пристрастился Петр Иванович слушать зарубежные на русском языке радиостанции, «отравителей умов», как  написали о них в «Крокодиле» под соответствующей карикатурой. Однако Петр Иванович теперь воспринимал «Крокодил» критически, и уже не казался ему этот журнал таким остроумным, как прежде. А калории... «Эх, симпозиумы! — думал с тоской Петр Иванович. — Ни от кого не пришлось бы скрывать. И не надо тебе никакой экономии и преимущественного петушиного существования. С таким талантом, как у меня... Да я бы всего минут на десять-пятнадцать оборачивался, а остальное время...» Однако ясно было, что мечта эта неосуществима, и Петр Иванович понимал, что и так должен благодарить судьбу за то, что дала ему такую возможность: надо же, прибавочно к пенсии еще одна, дополнительная.

Но вот однажды, слушая про всякие новинки, про посторонние ему выборы в Бундесрат и вообще что делается в мире, Петр Иванович услышал интересную, случившуюся на советско-финской границе новость о том, как неопознанный человек с комической фамилией Бублик бежал по дренажным трубам из СССР. У этого человека хватило осмотрительности не обнаружить себя в Финляндии, а уж как он добрался до вышестоящей на карте Швеции, осталось непроницаемой тайной. Было также  прямое интервью с  беглым Бубликом, и хотя он, может быть, не желая выдавать своих финских друзей, не открыл всех подробностей своего путешествия, тем не менее выразил чувство глубокого удовлетворения по поводу своей удачи.  Однако Петр Иванович усомнился насчет этой фамилии.

«Может быть, это и не фамилия вовсе? Может быть, фамилию он скрыл? — подумал тогда Петр Иванович. — Чтобы здешних родственников не подводить. А это, может быть, как у меня, метаморфоза. Просто засекретили под видом фамилии, а он и в самом деле бублик. По дренажным трубам, надо же! Разве человек пролезет? — Петр Иванович подумал, что понятия не имеет о диаметре пограничных дренажных труб. — А бублик, кому он в Финляндии нужен? Похоже,  действительно, превращенный бублик, только скрывает для конспирации. Правильно, добрался до Швеции, а там обнаружился. До Швеции! — Эта мысль захватила Петра Ивановича. — Только как он до Швеции добрался? — подумал Петр Иванович. — Не катился же всю дорогу?.. —   Это был юмор. — Ну, мог в какую-нибудь машину забраться, — подумал он, — а там опять в бублик. Петуху, конечно, сложнее спрятаться».

Подумал, что через границу как-нибудь в петушином облике еще можно перебраться, но уж  всю Финляндию в таком виде никак не прошагаешь: они хоть народ и цивилизованный — не чета нам, — а  своего не упустят. Если поймают, то неизвестно, что дальше. Ну, конечно, сначала по своей честности хозяина будут искать, но потом...  А обнаружиться там в человеческом виде тоже страшно: мигом разоблачат, ведь финны — он знал это из передач — беглых граждан назад выдают. Опять же, в случае бегства потерял бы Петр Иванович пенсию, а тогда для чего ему и вся его петушиность? С одной стороны, конечно, симпозиумы и всякие там представления, но вдруг... Мало ли что? А если и там засекретят? Тут все-таки гарантированная пенсия. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Вспомнил Петр Иванович, что и сам птица, и пожалел, что вместо нелетающего петуха не превратился в того самого журавля, как в песне. Тогда законно вылетел бы себе на Юг, а там на Запад, и все бы насчет симпозиумов предварительно разузнал. «А дадут ли политическое убежище птице?»

Но, видно, так уж сложилась судьба Петра Ивановича, что подобного рода сведения стали обрушиваться на него со всех сторон, а может быть, это ум его был уже настолько отравлен зарубежными голосами,  что он только такие сведения и принимал, только как-то, вернувшись в свою комнату после недолгого  общения с Гуммозовым, услышал Петр Иванович  одну провокационную вечернюю новость и не по какой-нибудь «Немецкой волне» или там Би-би-си, а по вполне отечественному телевизору «Рекорд-236». Оказалось, что в городе Париже местные орнитологи поймали окольцованную ворону, и по прочтении кольца выяснилось, что оно присвоено вороне в Советском Союзе и, мало того, именно здесь, в Ленинграде. Ворона была зафиксирована в надлежащих документах и выпущена в целях отслеживания дальнейшего перемещения. Как петух Петр Иванович воспринял бы эту новость спокойно, но в человеческом образе он до крайности возмутился.

«Как, какая-то птица! — возмутился Петр Иванович, забыв, что и сам мечтал выбраться не в человеческом образе. — Русская птица гуляет как хочет по Парижу, а я, той же национальности, только что человек, не могу».

Петру Ивановичу не пришло на память выражение «свободен, как птица», зато он лишний раз вспомнил пословицу про курицу со всеми вытекающими последствиями и очень огорчился. Он уже забыл, как недавно радовался открывшимся способностям, возможности экономить и сравнительной с человеком молодости, теперь свобода в виде гуляющей по Парижу вороны черным крылом поманила его, скорей, подразнила. Чтобы снизить давление, Петр Иванович опять превратился в петуха, но это не успокоило. Он опять вспомнил куриную пословицу, но понадеялся, что, может быть, это не относится к петухам, особенно, если такой петух — человек. Петр Иванович мыслями опять вернулся к симпозиумам, подумал, что, может быть, все-таки как-то возможно и для него. «Ведь у меня интеллект, — подумал Петр Иванович, — я могу что-нибудь сочинить».

Х

«Могу, например, воссоединиться, — подумал на следующее утро Петр Иванович. Он сразу проснулся. — Хорошая мысль, — сказал себе Петр Иванович, — и как это она сразу не пришла мне в голову. — Он спустил ноги с кровати, повертел головой. — Правильно, последнее время все очень даже стали воссоединяться. Отличная идея, просто эврика». «Эврика!» — во все горло закричал Петр Иванович, но почему-то получилось «кукареку».

Последнее время действительно очень много говорили о воссоединении семей по «голосам». Вот только воссоединяться, кроме как с Антониной Антоновной, Петру Ивановичу было не с кем. Однако память о покойной жене хоть и была теплой и дружественной, но одиночество, годы и особенно новое его положение отдалили покойницу. А уж о последнем впечатлении что и говорить.

«Что, если эта женщина из зоомагазина еврейка? — подумал Петр Иванович. — Если она еврейка, то есть возможность. Не простая, но все-таки возможность. Если она еврейка, то она сможет и мужа вывезти — кто станет пенсионера удерживать? Я же не какой-нибудь энергетический профессор. Обыкновенный петух. Тьфу, — спохватился Петр Иванович, — какой петух! Это я в душе петух. То есть не в душе, а в сущности. Вернее, в одной из своих сущностей петух. В остальном и с виду я человек, муж. Что, муж должен с женой разлучаться, если жена еврейка. Пробовали, — мстительно подумал Петр Иванович. — Мы таких до Берлина гнали. — Что правда, то правда: Петр Иванович до Берлина дошел. Не сказать, чтоб лично брал, — но медаль «За взятие Берлина» была. — Нет, — подумал Петр Иванович, — не станут разлучать. А какой ей резон выходить за меня замуж? — вдруг со страхом подумал Петр Иванович. — Что ей моя пенсия? А комната? — подумал Петр Иванович. — Что, уже и комната ничего не значит? Такая комната, как у меня, да со всей обстановкой... Погоди, — остановил себя Петр Иванович, — какая комната, что ты городишь? Если уезжать, то какая здесь комната? Что ты, ее с собой увезешь? То-то, — сказал себе Петр Иванович, — комната не козырь».

Задумался Петр Иванович. Подумал, что про отъезд пока что только он знает. То есть про мысли об отъезде. А для дамы пока и комната. Не брать же так сразу быка за рога.

Петр Иванович поклевал немножечко проса и, обернувшись пенсионером, присел на диванчик: все-таки рассуждалось лучше в человеческом образе.

«Нет, конечно, сразу не надо, — рассуждалось Петру Ивановичу. — Надо сначала прощупать, чем дышит. Да есть ли дети, это может осложнить, хотя, с другой стороны, если взрослые... Но в любом случае надо прощупать. — Петр Иванович почему-то вдруг буквально представил, как он прощупывает аппетитную даму. Покраснел. — Инстинкт, — сказал он себе, — я не в том смысле. Просто расспросить, осторожненько так расспросить, как она насчет того, чтобы построить советскую семью, а там уже постепенно, потихонечку воздействовать, что, как, мол, за пределы? Что, верно, здесь, мол, гарантировано, а только все равно слаще морковки ничего не видели, а там... Много там благ. Понятно, все эти блага денег стоят. Вот тут и выложить».

 Петр Иванович почувствовал холодок от этой мысли. Потом холодок стал приятным, даже, пожалуй, щекочущим. 

«Петух, — внутренне сказал Петр Иванович. — Петух и деньги. Не поверит, — подумал Петр Иванович, — евреи народ недоверчивый. Зачем ей петух? Так деньги же, — возразил сам себе Петр Иванович. — Неужели не понимает? Так надо объяснить ей про симпозиумы, объяснить, что я не простой петух, а одновременно и человек. Можно для доказательства обернуться... — Петр Иванович понял, что запутался.   — То есть приду-то я в человеческом виде, значит, наоборот в петуха.

Ну, не там, конечно, — сказал себе Петр Иванович. — Надо сначала поухаживать, потом на квартиру, а там уж и в петуха. То есть когда засомневается насчет целесообразности, тут и объяснить».

Петр Иванович представил, как он сразу вырастет в глазах дамы, когда она узнает про такие возможности, а потом подумал, что вдруг не вырастет или вдруг не он вырастет, а только возможности.

«Неужели исключительно из-за денег пойдет? — грустно подумал Петр Иванович. — Что ж я, сам по себе уже никому и не нужен? Это я расскажу ей, что петух, расскажу про симпозиумы, она, конечно, сразу поймет, в чем выгода». 

Петр Иванович терзался сомнениями, свойственными всем богатым холостякам.

«Ну ты же сам решил, — рассердился на себя Петр Иванович. — Сам решил, что не будешь сразу все карты раскрывать. Сначала семью построить надо. Во всяком случае, договориться. И никакой материальной заинтересованности, разве что комната — ну, надо же где-то жить. А все остальное потом. Как сюрприз. За искреннюю и бескорыстную симпатию. Сказано — сделано», — сказал себе Петр Иванович и принялся с воодушевлением клевать пшено.

XI

Геннадий Никитич проработал на данном заводе уже восемь лет и на всех  собраниях как член профсоюза неизбежно бывал.  Достаточно, чтобы в случае бюллетеня получать все сто процентов, но Гуммозов, за исключением ноги, на больничном никогда не отдыхал. Считал себя железным, как оловянный солдатик — тот тоже был инвалидом. Сейчас, положив другую ногу на специальную скамеечку, сидел и вспоминал свою биографию: что помнил и что когда-то было под большим секретом сообщено.

Отслужив в армии, где не участвовал в художественной самодеятельности, так как при остальных своих способностях не имел нужного для пения голоса  (а другими видами искусства в той части культработник-политрук не владел), Гуммозов поступил работать на инструментально штамповочный завод, ИШЗ, электромонтером, по приобретенной по ходу службы специальности. Вот там, в заводском клубе, в кружке бальных танцев он и освоил польку-тройку, вальс-бостон и фокстрот. Может быть, изучил бы и чечетку, да вот...

Уж какая тут центрифуга? Какая катапульта с искусственной ногой,  какой там фокстрот? Правда, фокстрот потом отменили, но ему от этого легче не стало. Какая злая насмешка судьбы: был бы алкоголик, ханурик и денатуратчик — таким туда и дорога, — но когда положительный и трезвого образа жизни товарищ, комсомолец и значкист, попадает по пьяному делу под трамвай, это все равно как за чужую вину посадили. Упустил свой шанс, погибла мечта. Тогда замкнулся в себе, стал жить прошлым, как бы уже былой славой, несостоявшимися ролями, примеряя на себя все, что понравится: то разведчика с подвигом, то Крючкова на самолете У-2, то «смелых», всех семерых. Жалел, что не показывают на экране героев-инвалидов — ведь были же и не мало. Об этом упущении написал куда надо. Мирно написал, без жалоб, правда в подписи не совсем точно указал, что он, Гуммозов, артист и инвалид ВОВ. Ответа не получил, а потом увидел однажды в кино явно одноногого (не мог ошибиться) артиста, который к тому же в нужный момент (неплохо — что правда, то правда) притворялся незрячим. «Значит, все-таки можно сниматься?» — потерянно думал Гуммозов. Понял он, что дважды в жизни упустил свой шанс, а теперь уж ничего не вернешь. Узнал фамилию артиста. Зиновий Гердт. «Еврей, — понимающе, но горько усмехнулся Гуммозов. — Свои помогли. А может, и обошли, украли идею. Прочитали письмо, и тут как тут». Вот тогда он и невзлюбил этот шустрый народ. «Умеют устраиваться, не то что наш брат Иван». 

Понимал, что ему не помогут, «у русака своих нет», и вот он, коренной и чистокровный, на вахте сидит, а теперь еще (но это он уже теперь и про себя подумал) если этот, взыгравший, новую ему соседку приведет...

Вздохнул, закурил и стал внимательно смотреть на входящих и выходящих, однако не было ничего интересного. Так, ходили всякие-разные, кого уже подзывал и допрашивал и которые уже посылали его туда и сюда, проехал на кремовой машине директор, проходил, не глядя, еще один: длинный и длинноносый, очевидный сионист.

«Как таких только на работу берут», — наливаясь желчью, бдительно думал Гуммозов. Он, конечно, знал его — не первый год пропускал, — не знал только, что этот длинноносый очень уважаемый конструктор в КБ.

XII

«Сказано — сделано», — сказал себе Петр Иванович. И правда, сказано — сделано. Петушиным способом позавтракав, Петр Иванович умылся, побрился, переоделся в редко надеваемый, с намертво прикрепленными «планками» костюм и отправился на Васильевский остров.

Петр Иванович начал издалека, с того, что вот, подумав, он решил курами не заниматься, а вместо них разводить каких-нибудь экзотических рыбок или попугайчиков, например. Дама без энтузиазма и даже, пожалуй, с недоверием отнеслась к его новому хобби, во всяком случае, взгляд, которым она посмотрела на Петра Ивановича (а если бы он был наблюдательней, то сказал бы «смерила»), совсем не обещал немедленного сближения. О воссоединении же можно было и не думать, потому что при объективном рассмотрении дама была абсолютно не похожа на еврейку, просто с самого начала Петр Иванович не хотел себе признаться в том, что вновь обретенный инстинкт ведет его не туда. Дама же по смене увлечений Петра Ивановича тоже сообразила, что если он и занимается курочками, то только в переносном смысле, а попугайчиками тут и не пахло.

— Вы бы сначала со своей старушкой посоветовались, — холодно сказала дама и поправила каштановый локон у виска, явно демонстрируя ему обручальное кольцо.

Петр Иванович хотел было сказать, что у него нет старушки, но подумал, что для чего ему это говорить, если у нее имеется и, судя по ее собственному возрасту, еще не старичок.

Вообще-то, этот афронт не особенно обескуражил Петра Ивановича: он, собственно, не так уж и рассчитывал на эту даму. Ну, разве что для примера. Другое дело,  мог бы признаться себе Петр Иванович, что дама своими личными свойствами запала ему в душу, и тогда, по выходе из магазина он еще ни о каком воссоединении не помышлял. Ну там, съездить на курорт или в кафе, еще что-нибудь. Так тогда и подумал, что с такой бы на курорт съездить, но теперь-то уж все равно, если кольцо на руке. В тот раз не было. Подумал, может, снимала для чего-нибудь, например для мытья рук, а может, с тех пор замуж вышла — какая разница?

Было немного грустно, но, имея правильные убеждения, в том смысле, что «что твое, то не мое», Петр Иванович  не стал чрезмерно переживать, а просто-напросто исключил эту даму из куриной породы и задумался о других вариантах.

 Основной проблемой, конечно, было, где познакомиться — не на танцы же в его возрасте ходить? Появились, правда, последнее время такие вечера «Кому за тридцать», но ему уж слишком далеко за тридцать, хотя в пересчете на петушиные кто знает? Только на этих вечерах вряд ли встретишь лицо нужной национальности, что-то подсказывало Петру Ивановичу, что серьезных женщин там нет. Он подумал было, не начать ли ему посещать синагогу, но там, пожалуй, могут что-нибудь заподозрить, и опять-таки выйдет афронт. И тогда Петр Иванович неожиданно вспомнил: была в его жизни, то есть не то чтоб в его жизни, а в его прежней жизни и даже не в прежней жизни, а там, в «Севзапуправлении», откуда ушел на пенсию, — и ничего не было, даже намека, чисто служебное знакомство, сидела там в приемной, печатала на машинке разные документы, а муж, тоже Цыферович, понятное дело, бабник и донжуан, раз он  в конце концов бросил ее,  чтобы жениться на экономистке из совершенно другого «Севзапа», — так она и оказалась в разводе. Не красавица, скажем прямо, эта Фира Абрамовна, и фигура, скажем прямо, не девичья, но  лицо еврейской национальности, и родственников не то что в известном государстве, а, кажется, и в самой Америке имеет. Хоть и не очень афишировала, а все равно ведь на работе не скроешь. Все знали, а может, и сам Цыферович в отместку рассказал, что получает и оттуда, и оттуда посылочки. Значит, и вызов может получить: вот что, в первую очередь, учитывал Петр Иванович.

И снова: сказано — сделано, не в натуре Петра Ивановича было что-то откладывать. Купил на рынке у грузина три махрово-красные гвоздики, не затруднялся, что заинтересуются — имел оправдание. На вопросы управленческих отвечал, что идет за характеристикой: якобы для медали, якобы подал на ветерана труда, якобы совет старых большевиков. Дамы отметили петушиную походку Петра Ивановича, одна так прямо и выразила, что пенсия  пошла  ему, дескать, на пользу. Петр Иванович для приличия походил немножко в проходах над сотрудницами на своих рабочих местах  и уж оттуда прямо в приемную, а там в конце ковровой дорожки за секретарским столом сидела Фира Абрамовна. Тут Петр Иванович не стал врать да вертеть, а вручил три гвоздики и прямо в лоб пригласил Фиру Абрамовну на свидание. Фира Абрамовна немного растерялась, но при известной настойчивости Петру Ивановичу удалось ее уговорить. Согласилась Фира Абрамовна, про себя имея в виду, что если кто что и заметит, то всегда можно как-нибудь отшутиться.

Петр Иванович вылетел из «Севзапупа» как на крыльях. Не на своих петушиных, а на орлиных, да и выглядел он в этот момент орлом. Сам собой гордился, своим, можно сказать суворовским натиском — смелость города берет.

Все только началось, а уже как пошло! Правда, знакомство не было новым, и не исключено, что Фира Абрамовна, еще когда он в управлении работал, уже тогда на него свой глаз положила. Не был уверен, что так уж положила, но если женщина одинокая, с мужем в разводе, а он ведь не легкомысленно — может и заинтересовать. Что она знает о нем? Знает, что вдовец, донжуанством, в отличие от некоторых, на работе не отличался, должна понимать, что есть перспективы. Так ведь так и есть: есть перспективы. Ну а если упрется, подумал он, если не захочет уезжать, тогда, может быть, придется выложить главный козырь.

Этим вечером, вернувшись из своих матримониальных странствий,  не стал даже превращаться в петуха, так и лег спать человеком.

XIII

На завтра во избежание сплетен, чтоб не пошли сразу слухи на работе (а оттуда могут перекинуться и в другой «Севзапуп», где Цыферович, а от него всякой гадости можно ожидать), встретились, как договорились, в подвальчике (такое «Мороженое» на Большом), где особенно не засиделись, потому что Фира Абрамовна (хитрая еврейка, но Петру Ивановичу это только на руку) повела разговор так, что скоро отправились на троллейбусе прямо к нему на квартиру, где у Петра Ивановича на этот случай было приготовлено вино и закуска. Петр Иванович расценил это как положительный фактор.

Приехали. Фира Абрамовна попросила было тапочки, но Петр Иванович галантно только руками развел: «Вам, Фира Абрамовна!..» Чтоб не приняла за нахала, даже не накрыл в комнате стол загодя, а теперь сходил на кухню и все постепенно принес. Расставил все как следует, тарелочки, рюмочки, для обнаружения родства душ тихонечко настроил Би-би-си — как она будет реагировать, сочувственно ли? Фира Абрамовна приняла все как должное, все даже одобрила, и Петр Иванович подумал, что в дальнейшем она, может быть, не окажется слишком предубежденной насчет петуха, но это Петр Иванович по ряду причин отложил, а пока решил подойти с более научной стороны. Поговорив о том о сем, и что жизнь в наше время в общем существенно улучшилась, и в смысле товаров, и как будто немного посвободнее стала, а все-таки не каждому можно довериться, чтобы вот так, не таясь, послушать радиостанции, которые тем не менее по-прежнему глушат, а человеку с особенными талантами и вообще, в сущности, в нашей действительности никакого продвижения нет. В целом, о многом таком высказывал Петр Иванович довольно смелые замечания, а сам все посматривал на Фиру Абрамовну — все-таки последняя секретарь начальника «Севзапупа», доверенное все-таки лицо и все такое, а Фира Абрамовна — ничего, ласково так опускала глаза, загадочно улыбалась как бы про себя, Фира Абрамовна — хитрая еврейка, ну совсем тургеневская барышня, — так что Петр Иванович, позабыв про свои расчеты, и сам стал испытывать некоторое влечение и родство душ. А Фира Абрамовна все щурилась, все улыбалась, а потом как бы невзначай и ловко найдя, куда это вставить, заметила, что вот-де какая у Петра Ивановича хорошая комната, а он, в свою очередь, подхватил, что если бы к такой комнате, в такой малонаселенной квартире, да еще в таком хорошем районе, прибавить вторую комнату, даже если и похуже, то вполне можно было бы выменять отдельную двухкомнатную квартиру, а может быть, его сосед, одинокий мужчина согласился бы обменяться, если бы другая комната оказалась равноценной, а Фира Абрамовна, как он слышал, кажется, живет на Васильевском? Так это его соседу было бы очень удобно, отчего бы ему не согласиться?

Теперь Петру Ивановичу и такая идея показалась весьма привлекательной, и он учел ее как запасную, на случай, если Фира Абрамовна лишь частично согласилась бы соединить свою судьбу с судьбой Петра Ивановича, а Фира Абрамовна, похоже, клюнула. Ничего конкретно не говорила, но обмолвилась, что у нее комната действительно неплохая, с окнами на бульвар, и трамваи по бульвару не ходят. Учитывая местоположение и хромоту соседа, а также его темноватую, потому что окнами во двор,  комнату, можно было предположить, что он, если все пойдет по такому плану, может и согласиться... Но пока об этом ли, или о первом варианте заводить разговор было рано: нужно было еще некоторое время поухаживать за Фирой Абрамовной. Под предлогом заварки чая пригласил Петр Иванович Фиру Абрамовну на пока еще коммунальную, однако  двадцатиметровую кухню, чтобы она воочию увидела дополнительное удобство квартиры, понимал, что остальные удобства Фира Абрамовна и сама обнаружит. Так и вышли в кухню, на которой не совсем кстати для Петра Ивановича обнаружили присутствующего соседа.

Подтянутый и стройный Гуммозов со своей военной выправкой  стоял над газовой плитой. Увидев вошедшую пару, не выразил на аристократическом лице чувства тревоги, а, напротив, развернувшись всем корпусом, прихромал на середину кухни и, склонив только слегка поседевшую от времени голову, представился, отчетливо сдваивая согласные:

— Гуммозов Геннадий Никитич!

Фира Абрамовна протянула, надо сказать, свежую еще ручку, и Гуммозов, картинно наклонившись, эту ручку поцеловал. В свое время много видел революционных фильмов и бессознательно (сам бы себе не признался) манерами подражал белогвардейцам. Петр Иванович не смог не заметить того восхищенного взгляда, которым одарила Фира Абрамовна Гуммозова, и немного приревновал. Конечно, ерунда все это: Петр Иванович понимал, что одноногий вахтер ему, ветерану войны и бывшему сослуживцу, не соперник, и, вернувшись в комнату, еще выпили индийского чаю с эклерами и послушали немного, что рассказывают про нас по Би-би-си. Потом Петр Иванович галантно проводил Фиру Абрамовну до троллейбуса (дальше она наотрез отказалась), а когда вернулся, сосед уже спал, так что Петр Иванович избежал его дипломатических  расспросов.

XIV

Геннадий Никитич бдительно дремал, положив тяжелую ногу на деревянную скамеечку. Видел одновременно и сны, и закрытые на ночь железные ворота завода. Вот не спал, а видел сны, с годами прожитой жизни появилась такая способность — профессиональное качество охранника. А может быть, это не сны, а мысли становились такими вещественными, что казалось, видишь живых людей, даже и тех, которые мертвые. Гуммозов мертвецов уважал, но, в общем-то,  недолюбливал, а тут какие-то рабочие бродили вокруг, причем не те, которых ежедневно подозревал, а те, еще из двуногой жизни, из молодости, сознательные рабочие, ходившие через проходную — он и сам тогда так ходил. Хороший был монтер, квалифицированный, хоть и понимал, что это не навсегда, но сейчас, которое переместилось в тогда, понимал, что ничего не знает о своих тайных мечтах, а нога есть, и теперь на ВТЭКе, где он раз в год дисциплинированно появлялся, из-за этого лишат инвалидности, но в этом есть свой положительный фактор, так как он может снова работать электромонтером и, получая значительно большую зарплату, тем самым увеличить предстоящую пенсию, не инвалидную, которую он и так получал, а заслуженную, трудовую и по возрасту. Киноэкрана же никакого не светило, и он как будто об этом даже никогда и не помышлял. Однако жалко было такой обжитой и с толком оборудованной будки и строгости, которую он мог по отношению к отдельным нарушителям применять. А потом на кухне появилась эта, чужеродной национальности, и принялась свои оккупационные порядки заводить. Они (эти порядки) приняли какие-то странные очертания — не то мягкие ватники, которые не прожевать, не то какие-то синусоиды, а дальше — генералиссимус.

Гуммозов потряс головой и увидел в окошко плохо различимые, цвета сумерек ворота. Во рту было неприятное ощущение, как будто вчера выпил спиртного, хоть и не пил. Хотел включить лампу, но не стал. Посидел немного, приходя постепенно в себя, потом вытряхнул из пачки папиросу, размял ее и закурил.

Не верил в сны, но ощущение, в общем, было неприятным. Для проверки оглянулся назад. Портрет было в деталях не рассмотреть, но в целом, присутствовал. Гуммозов усмехнулся: а как иначе? От табачного дыма проснулся совсем. Голова стала трезвая и ясная. Знал, что это чувство обманчиво, и, приехав домой, снова захочет спать, но сейчас начинало рассветать и было немножко зябко. Включил электроплитку.

Почему товарищ Сталин? Подумал, что слово «генералиссимус» так же, как и его фамилия, пишется через двойную букву. Увидел в этом символическое совпадение, не учитывая, что вторую букву он для артистизма когда-то добавил сам.

«Мог бы и сыграть, — подумал он, вернувшись на трезвую голову к своим мечтам. — Мог бы, если б хорошо загримировали». Потом подумал, что лучше бы, наверное, сыграл Суворова — тот тоже был генералиссимус, да к тому же хромой. «Не выйдет, — подумал он с горьким удовлетворением, — еврею дадут».

Опять вспомнил соседскую пассию — эта мысль свербила теперь в голове.

«Как чувствовал! — подумал Гуммозов. — Мало того, что под носом шашни завел и, того гляди, на жилплощадь пропишет, так еще и чужеродную. Надо поговорить, — подумал Гуммозов, — надо вызвать на откровенный разговор».

С этой мыслью и направился Гуммозов после сдачи смены домой.

XV

Выспавшись после дежурства, Гуммозов побрился, принял душ, натянул на обе ноги новые синие галифе, блестящие сапоги, сам сходил в гастроном за бутылкой. Петр Иванович все из комнаты не выходил. Гуммозов вежливо, но твердо постучался. Из-за двери раздалось какое-то квохтанье, мелкий стук, как будто кто-то тоненько палочкой стучал.

— Петр Иванович, что ты? — забеспокоился Гуммозов. — Тебе хорошо?

— Хорошо-хорошо, — отозвался из-за двери каким-то не своим голосом сосед. — Сейчас выйду.

Несколько всклокоченный и как будто заспанный, Семенков открыл дверь. Стоял в полосатой пижаме босиком.

— Что такое, Геннадий Никитич?

— Да так, скучно что-то, — сказал Геннадий Никитич. — Я вот бутылочку взял. Посидим немножко, развеемся. Что-то последнее время тебя совсем не видно стало.

Петр Иванович подумал, что ради конспирации не стоит отказываться. Ведь раньше, бывало, сидели в кухне. Так, по-холостяцки.

— Сейчас, — сказал он. — Да ты при параде, Геннадий Никитич. Погоди уж, и я...

— Давай, — сказал Гуммозов, — а я пока там накрою.

Петр Иванович надел костюмные брюки, рубашку в мелкую полосочку, надел через голову раз навсегда завязанный галстук, пиджак с колодками надевать не стал — жарко. Вышел в кухню, небольшой, чистенький, аккуратный, совсем не такой, какой открывал соседу. Тот, высокий, отклеивал друг от друга и бросал в кипяток мягкие, несмотря на морозилку, пельмени.

— Присаживайся, Петр Иванович, — слово «садись» последние годы считалось неприличным, хотя, как помнили оба, и в более строгие времена приглашали садиться. Да уж ладно, против народа не пойдешь.

Петр Иванович «присел» у гуммозовского стола, а тот, прихромав, так уж действительно присел — иначе не мог со своей прямой, негнущейся ногой в сапоге. Крякнул, круговым движением сорвал с горлышка зеленую фольгу, набулькал в стопочки.

— Ну, давай за нас с тобой, за несгибаемую мужскую дружбу.

Это сказал Гуммозов с намеком, с надеждой, что Петр Иванович этот намек поймет и как-нибудь отреагирует, как-нибудь обозначит свои истинные намерения, но Петр Иванович не обозначил, просто отпил полстопочки и закусил вяленым огурцом.

Гуммозов начал издалека, с Пушкина и Лермонтова, и Петр Иванович как всегда вежливо посмеялся остроумию Геннадия Никитича. Потом сосед стал говорить что-то туманное, сводившееся к обоюдной солидарности трудящихся, и в этом Петру Ивановичу уже почудился какой-то подвох.

— Вот мы с тобой интеллигентные люди, — сказал Гуммозов, — мы русские люди. Мы с тобой войну выиграли. Мы что, взяли и победили. Или вот если про кино. Великие артисты снимались:  Черкасов самого Александра Нев­ского сыграл, и Штраух, и Геловани... Всё великие артисты были. На мелкие недостатки обращать внимания не будем — это не суть. Что там Гурзо сильно пьет или, например, Баталов не здоровается — пускай. Но Жан Маре... До какой наглости дошел — педераст. И все-таки артист на весь мир. Знаменитость. Я откуда все знаю? — сказал Гуммозов и вздохнул. — Я сам хотел. Думаешь, не сумел бы? Еще как бы сыграл. Если б не несчастье... Да и что нога! — воскликнул Гуммозов. — Да пропади она пропадом, эта нога, — в ногах правды нету.  Иной и без ноги двуногого обскачет: только если не русский, а еврей. Вот возьми, Зиновий Гердт. Без ноги, а устроился, а я, интеллигентный человек...

— Погоди, Геннадий Никитич, — заступился за обиженного Гердта Семенков, — Зиновий Гердт на войне ногу потерял. Он фронтовик — не трогай.

— Нет, — убежденно сказал Гуммозов, — евреев на фронт не берут, не та нация. Они больше бухгалтерами или там на музыкальных инструментах, а воевать... Нет, это мы за них кровь проливали.

Петр Иванович деликатно промолчал. Геннадий Никитич хоть и не рассказывал Петру Ивановичу историю своей утраченной ноги, но Петр Иванович, будучи ветераном ВОВ, прекрасно понимал, что при таком увечье, да при таком характере, Гуммозов гимнастерку с  орденом и на ночь бы не снимал, а  у него не то что ордена, даже пустяковой медальки нет.

— Еврей там или еврейка даром ничего не сделают, — гнул свою линию Гуммозов, — каждую копейку посчитают. Почему и женятся на русских. Русская женщина работящая, не то что еврейка, так и тянет на своем горбу. А наоборот, так выйдет, что ты ее тянешь, — тонко перешел Гуммозов к истинной цели разговора, — они тоже любят за нашего брата Ивана — своего не надуешь. А так женишься, глядишь, и жилплощадь уже не твоя, и пенсию прижмет. Э-э, с ними держи ухо востро.

Раньше Петр Иванович в ответ на такие замечания вежливо соглашался, что, пожалуй, евреи, и правда, слишком много о себе воображают. Теперь же, имея петушиный характер, а главное, некоторый прицел на предумышленный брак,  с наскоком высказывал Гуммозову свои и отчасти инспирированные радиостанциями возражения. Гуммозов мрачнел и наливался желчью, но на откровенно антисемитские высказывания не решался, потому что знал: если захотят уволить, уволят и за антисемитизм.

— Бывают евреи, а бывают жиды, — дипломатично возражал он Петру Ивановичу. — Карл Маркс был еврей, не спорю, а вот Сталин, наоборот, не был.

— Так что же он, жидом был? — задиристо спрашивал Петр Иванович.

Гуммозов, несгибаемый, как нога, протянул руку за стопочкой и, такой же прямой, проглотил. Не хватило юмора возразить.

Весь этот явно тенденциозный разговор очень не понравился Петру Ивановичу. Он слишком хорошо понял, к чему Геннадий Никитич ведет. С другой стороны,  в таком отношении Гуммозова к смешанным бракам был и положительный момент. Петр Иванович рассудил, что при таком ходе вещей соседа легче будет склонить к обмену с той же Фирой Абрамовной, чем к сосуществованию с ней в одной квартире. В то же время почувствовал он как бы некоторую на нее обиду.

«Знала бы она все эти антисемитские настроения», — подумал Петр Иванович, вспомнив тот восхищенный взгляд, которым одарила Фира Абрамовна Гуммозова.

— Не наш ты человек, Петр Иванович, — горько сожалел Гуммозов, — не наш.

Петр Иванович критически посмотрел на прямого соседа. Правда, прямой и на свой манер представительный.

«Вот кому бы в петуха превратиться, — со скрываемой от самого себя ревностью подумал  Петр Иванович. — Да ну его, — уже с нескрываемым от себя презрением, — подумаешь, петух одноногий!»

Эта мысль непристойной детских лет песенкой засела в куриной голове Петра Ивановича, который имел неосторожность однажды, находясь в своей комнате, бессознательно и слишком громко ее спеть.

XIV

Гуммозов сменил на посту толстую и неуклюжую тетку. Тетка была теперь вместо отбывшего в экспедицию Молодого. В общем-то, тетка тоже была  моложе Геннадия Никитича лет на десять, но все равно тетка — не девушкой же такую называть. Гуммозов вздохнул и положил тяжелую ногу на деревянную скамеечку. Мысли о неопределенном будущем, как пасьянс, тасовались в трезвой голове.

Двое въехали на черной «Волге» в ворота и остановились. Не дожидался, когда выйдут (а выйдут — не зря же остановились), выскочил, повис, покачиваясь, пока не нащупал протезом почву, бросив дверную ручку, зашкандыбал к машине, непоколебимо утвердился перед радиатором, не спрашивал. Младший, широкоплечий, в пиджаке и галстуке, вылез, обойдя капот, остановился, спросил деловито:

— В кабэ куда?

Сурово, и не отвечая на вопрос, поставил на место: