Генералиссимус

Борис Дышленко

ГЕНЕРАЛИССИМУС

_{Повесть}

Здесь лежит Суворов.

Эпитафия

I

Петр Иванович Семенков превратился в петуха, да не как-нибудь, а так, чтобы уметь превращаться и назад в человека. Это случилось на второй неделе его пенсионного существования и поначалу оказалось для Петра Ивановича неприятным сюрпризом. Да нет, скорей, Петр Иванович пережил настоящий шок.

В то утро он проснулся в каком-то особенно бодром, даже приподнятом настроении и сначала сел в своей широкой, оставшейся от супружеского прошлого кровати. Откинув душное, пуховое одеяло, он опустил голубоватые в кальсонах ножки на коврик, потом встал, потянулся и даже как-то странно и непривычно охлопал себя руками. И тут Петр Иванович закричал петухом.

Почему-то ему показалось, что все предметы в комнате стали несоразмерно большими. Он потряс головой и прошелся когтистыми ножками по коврику, а затем по паркету до туалета, часто уставленного по столешнице красного дерева оставшимися от покойной жены мелкими принадлежностями. Петр Иванович еще не понимал, что он делает, но уже взлетел и оказался напротив зеркала, в котором среди принадлежностей увидел домашнюю птицу с гребешком и бородкой. Тогда Петр Иванович понял, что там отражение, а он — петух.

Некоторое время он то прикрывал глаза розоватой пленочкой, то вновь открывал их, не в состоянии поверить в свое новое положение. Потом автоматически клюнул пустую пудреницу, оставшуюся от покойной жены. Потом подумал:

«Надо же! Петух. Ну, просто вылитый куриный петух. Это что же такое, галлюцинация?»

Повертел головкой — и вертелось какими-то не своими движениями, как будто поворачивал клюв дальше задуманного. Петух. И при этом какой-то невзрачный, не такой, какие бывают в передовых хозяйствах, яркие, многоцветные красавцы с величественной походкой и пылающим гребнем, а так, гребешок, да и тот какой-то бледный, цвета коровьего вымени. Правда, Петр Иванович и всегда был не очень заметным мужчиной, но все-таки мужчиной, а не домашней, не умеющей летать птицей. Петр Иванович подумал было, что испортилось зеркало, но отказался от этого предположения: не могло зеркало испортиться так, в одну ночь, — не телевизор.

«Что же это, за какие грехи?» — подумал Петр Иванович.

По своему воспитанию Петр Иванович в Бога не верил, но сейчас, продолжая оставаться атеистом, решил, что это кто-то против него наколдовал.

«А может, не насовсем? Может, смогу назад? Но ведь для этого, наверное, тоже какое-нибудь волшебство или заклинание надо, а может быть, даже и снадобье. Ладно, попробуем сначала так, а если...» — спрыгнул и превратился назад в человека. Не потребовалось ни заклинания, ни волшебства.

Петр Иванович присел на поблизости стоявший стул, посидел, пока не почувствовал настоящее облегчение и радость. Подышал.

— Слава Богу, — сказал он себе, — обошлось.

Некоторое время сидел он спокойно, а потом стало снова зудеть: не повторить ли? С другой стороны, было боязно, вдруг на этот раз не выйдет назад обернуться.

— Эх, где наша не пропадала! — кукарекнул Петр Иванович и снова в качестве петуха взлетел на туалет.

— Назад, — слетелось опять удачно.

— Еще раз, — петух.

Петр Иванович снова спрыгнул с туалета, превратился в пенсионера и присел на кровать. Он не понимал природы этого явления, но выгоду после трехразового опыта сообразил.

— Бо-ольшая экономия, — сказал сам себе Петр Иванович. — Расходов-то только что на квартиру, — еще не осознал в полной мере, какие перспективы ему его новая способность открывает.

Однако, придя в себя после ряда этих фантастических превращений, почувствовал Петр Иванович здоровый человеческий аппетит и решил отложить дальнейшие рассуждения на сытый желудок.

В человеческом образе, в полосатой, бежевых оттенков пижаме Петр Иванович подошел к дверям, осторожно приоткрыл створку, осторожно высунул голову. Голова была хоть и не петушиная, но после такого эксперимента Петр Иванович чувствовал себя немного неуверенно, как бы он нарушил какое-то правило социалистического общежития.

В аккуратной, оклеенной полосатыми, примерно как его пижама, обоями прихожей никого не было, кроме кованого сундука под настенной  вешалкой и соседской резервной фуражки на сундуке. Повернув головку вперед, слегка резковато, как ему самокритично показалось, Петр Иванович прищурился вперед, где в углу между туалетом и перпендикулярной соседской  дверью могла стоять  гуммозовская тросточка — не было. Петр Иванович и так предполагал это по своему подсознательно ведомому графику, однако не лишне было убедиться. Опасаться чего-либо основания не было. Отношения с Гуммозовым были не так чтоб дружеские, но, в общем, по-добрососедски не ссорились: нечего было делить, кроме разве что счетчика, который после смерти супруги Петра Ивановича стали рссчитывать пополам. В холодильники друг к другу не лазили, тем более, что не совпадали вкусы на продовольствие, газовой плиты тоже вполне хватало на двоих, иногда, бывало, совместно распивали на кухне поллитровочку, но в гости друг к другу ходили разве что за спичками. И вообще, Петр Иванович, когда бывал в квартире один, чувствовал себя как-то уверенней, а сейчас и тем более: ему казалось, что его тайна написана на лице. Надеялся, что до завтра, до возвращения Гуммозова с дежурства он в своем двойственном состоянии освоится, и тот ничего не заподозрит.

Маленьким коридорчиком Петр Иванович прошел на кухню и остановился в раздумье у своего стола. Задумался Петр Иванович, какой завтрак в свете необычного явления себе приготовить: человеческий или петушиный. Решил поесть по-человечески, поскольку о петушином завтраке заблаговременно не позаботился.

 «Кто ж знал?» — философски подумал Петр Иванович.

Наклонившись, заглянул он в свой единоличный, а когда-то семейный и потому довольно вместительный холодильник, в котором прежде, при покойной Антонине, господствовало сплошное изобилие, а ныне... «А ны-ыне — былому нера-а-авно...» — по-человечески пропел Петр Иванович. Внизу стояла кастрюлька недоеденного вчера пакетового супа с добавленными кусочками резаной картошки, на средней полке граммов двести вареной колбасы (не то «докторской», не то «диетической» — кто ее теперь разберет) и на верхней — заиндевевший соленый огурец да две смерзшиеся тушки серебристого хека.

Петр Иванович вытащил тушки и лишний раз порадовался, что нет сегодня Гуммозова, потому что всегда, когда Петр Иванович жарил рыбу, его высокий сосед, выходя в кухню, морщил до неузнаваемости свой красивый и даже аристократического очертания нос.

II

Гуммозов был положительным, потерявшим когда-то по недосмотру ногу человеком, трезвым и бдительным работником и коренным ленинградцем.  Но в то же время он и не был каким-нибудь сухарем: например, обладал чувством юмора, которым иногда в свободное от работы время   пользовался в подходящей компании.

— Смотри, — любил он повторять на кухне Петру Ивановичу, — все великие люди были евреями. Вот, например, Пушкин. Думаешь, Пушкин? Не-эт, Пушкинзон. И Лермонтов на самом деле не Лермонтов, а Лермонтович, — и смотрел на Петра Ивановича с торжествующей улыбкой.

Непонятно, что хотел этим выразить Гуммозов, но каким-то тонким способом это связывалось с тем, что вот они-де (евреи, конечно, а не Пушкин) на музыкальных инструментах играют или в школе преподают, а он вот...

Раз в четверо суток Гуммозов отправлялся дежурить на свой не имеющий оборонного значения завод, где работал вахтером, но в быту предпочитал называть себя вохровцем, так ему казалось значительней. Конечно, он бы хотел работать на каком-нибудь оборонном предприятии или, например, на мясокомбинате, где воруют и для пресечения держат настоящую ВОХРу, вооружая стрелка наганом или винтовкой. Там и зарплата несравненная, и темно-синяя форма с зелеными петлицами и притом выдается бесплатно. Гуммозову же в целях достоинства пришлось подобную форму приобретать за литр водки у настоящего вохровца с рук, потому что на должность стрелка его в силу инвалидности не брали. Так и ходил он  на одну из линий Васильевского острова на совершенно гражданский завод, невзирая на синюю с зелеными петлицами форму.

За открытыми воротами этого разгильдяйского предприятия можно было увидеть возвышавшуюся на бетонном пьедестале,  несколько особняком стоящую будку — среди всеобщего небрежения  бастион строгости и порядка. Над крашенным защитной краской козырьком, как красный околыш на пехотной фуражке, полинялый лозунг: «Летун — позор для производства»; под козырьком сквозь мутное окошко едва различимо маячил силуэт Гуммозова, тоже в фуражке с козырьком, в окошке же еще одно маленькое в деревянной рамке окошечко, в котором — порезче — желтая, жесткая, закованная в синюю манжету кисть. Она подзывала входящих в открытые настежь ворота, и новички покупались на этот повелительный жест, подходили, потом проклинали себя за доверчивость, потому что Гуммозов подолгу изводил их изощренным допросом вплоть до родственников за границей, заводские же рабочие просто отмахивались от вахтера и иногда матерились.

Внутри будки все было приготовлено как будто к долгой осаде. Под заменяющей стол деревянной, обтянутой клеенкою полкой слева казенная тумбочка, даже в присутствии Гуммозова всегда запертая на висячий замок с бумажной контролькой; справа — скамеечка для отсутствующей ноги. В тумбочке хлеб, шпиг, яйца вкрутую, соль, пиленый сахар, заварка; на скамеечке тяжелая нога в сапоге. С правой стороны, рядом с дверью, висел чайник (специально в цехе выковали крюк); на полке стояла настольная лампа-грибок, рядом один на другом два журнала: один сменный, второй вроде секретного, который по смене не передавал, а всегда уносил после сдачи дежурства домой. За спиной, под картиной, на крашеном щите топор, багор, коническое ведро. Рядом на всякий пожарный случай висел противогаз. Боевой форпост.

Было время, когда заколебались устои, и тогда не верил в окончательное торжество Зла — не то пережили, и то выстояли: в декабре сорок первого враг стоял под Москвой. Не стоял под Москвой Гуммозов за отсутствием ноги, но верил свято: не пройдет враг. И ведь не прошел. А когда заколебались устои, надежно спрятал две покупные в багетовых рамах картины: на одной выглядывающий в окно пионер, обмотанный красным стягом с кистями, на другой — ясно кто. Верил, верил Гуммозов и дождался. Тогда без страха повесил багет с пионером на сохраненный гвоздь, генералиссимуса же — пусть знают! — рядом с противогазом на щит. Так повесил, что было полувидно, а если подойти поближе, под будочный козырек, то почти вплоть до усов. Строгий, сидел под рамой, как заведующий или там директор — свое царство. Одноразовых пропускал придирчиво, стреляя глазами по фигуре, что несут, а молодых, «необстрелянных», которые — тоже туда же — вслед за местными нарушителями норовили проскочить мимо проходной, манил плохосгибаемым пальцем и, если имели неосторожность подойти, подолгу допрашивал.  Тех, что ослушались и не подошли, запоминал на всю жизнь. Жалел, что нет у него печати с точеной ручкой, чтобы ставить проходной одноразовый штамп.

Гуммозов принял полагавшуюся в начале смены таблетку и поставил в вахтенном журнале сложную, еще в пионерские годы отрепетированную подпись. Истинно роспись.

III

Позавтракав обеими предварительно зажаренными тушками серебристого хека (по-человечески) и по-человечески же вымыв вилку, тарелку и сковородку, Петр Иванович вернулся в свою комнату и для проверки таланта вспрыгнул опять на туалет. Нет, за время своих человеческих действий Петр Иванович таланта не утратил. Конечно, петух мог бы быть и побогаче. Отраженный, как уже отмечалось, особенной красотой не блистал: не переливался  с боков малахитом  и не полыхал огненными перьями хвостового, как говорится, оперения, но у Петра Ивановича хватало скромности понимать, что при его неброской, в общем-то, внешности на большее рассчитывать не приходится. «Ладно, не за дамами ухаживать», — подумал Петр Иванович, еще не сообразив, что в этих обстоятельствах дамы были бы не дамы, а курицы. И то спасибо, что он оказался, можно сказать, единственным объектом, который выбрала полная таинственных загадок природа для создания уже самой таинственной. Петр Иванович повертел туда и сюда маленькой головкой и снова бессознательно клюнул донышко пудреницы. Отметил про себя соответствующий великому учению Павлова безусловно-петушиный рефлекс. Осторожно, топчась, как полагается птицам, всем корпусом отвернулся от зеркала и слетел, хлопая крыльями, на пол. Обернувшись пенсионером, он расположился на параллельном напротив кровати диванчике и стал размышлять о существовании в двух ипостасях, которое помимо многих преимуществ создавало для него и некоторые проблемы. Петр Иванович понимал, что в условиях социалистического строительства такая индивидуальность не дает ему законных льгот. В другой, какой-нибудь зарубежной, думал Петр Иванович, державе получил бы он благодаря своему положению многие преимущества и в материальном смысле выгадал бы ого-го сколько: например, можно было бы устраивать сеансы прямого и обратного превращения или научные  демонстрации на симпозиумах.

«У нас тоже можно, — с иронией подумал Петр Иванович, — только  не сам будешь демонстрировать, а тебя будут. Да и пенсию, пожалуй, отберут. Хотя нет, конечно, пенсии не лишат. Уж это было бы слишком. Разве я эту пенсию не заслужил? Заслужил, — подумал Петр Иванович, — еще как заслужил. Всей своей жизнью, можно сказать, заслужил. Ну, в Партии не состоял, не дорос, но что я, комсомольцем не был? И комсомольцем и комсоргом отдела. Эх, — мысленно прокукарекал Петр Иванович, — комсомольская юность моя. И все-таки,  — усомнился Петр Иванович, — могут и отобрать. В целях целесообразности. Зачем, мол, тебе, птице, такие деньги? Нет, — со вздохом подумал Петр Иванович, — рано объявляться».

К тому же, что касалось отечественных симпозиумов (справедливо ли, но может быть, и справедливо), Петр Иванович полагал, что одними демонстрациями у нас могут  не ограничиться и даже, пожалуй, подвергнут секретности. Запрут где-нибудь в НИИ и станут изучать А что если начнут вливать всякие жидкости для выяснения причин или какую-нибудь сыворотку на нем испытывать? «Что я, крыса? — возмутился Петр Иванович. — Я вам не крыса какая-нибудь. Так вы слишком далеко зайти можете». Подумал, что этак вообще какому-нибудь умнику придет в голову его усыпить для исследования органов пищеварения, например, и как это получается, чтобы обычный с виду пенсионер превращался в деревенского петуха. Ведь все-таки аномальное и даже, в некотором роде, стратегическое явление, как ни верти. С ужасом подумал Петр Иванович, что, случись это с кем другим, он бы сам такое научное дерзание безоговорочно поддержал. Подумал, что теперь  ни за что бы не поддержал.

Вспомнил, как однажды в переполненный автобус пытались втиснуться отдельные члены остававшейся на остановке толпы и с ними полная и краснолицая, справедливо гневная на вид баба. Как оказалось, не женщина, а именно баба. Там-то, пока пробивалась на площадку, все кричала про пассажирский эгоизм и бессовестность внутренних, что сами, мол, поехали, а другие иди пешком, но уже на следующей остановке буквально слоновьей ножищей, обутой в малиновый суконный на молнии сапог, отпихивала новых, стремившихся к слиянию. Петр Иванович высказался ей тогда, как же, мол,  вы только что других укоряли, что сами едут, а другим не дают, на что баба (истинно баба!) самодовольно и нагло и даже с ухмылкой ответила:

— А я уже здесь.

Нет, Петр Иванович хоть и был человеком бойким и шустрым (не зря же когда-то в комсоргах ходил, да и войну не просто так, а старшим сержантом закончил), в отличие от этой бабы с малиновым, как сапог, лицом, был способен на собственном примере понять другого и чисто по-человечески не поддержал бы такой антигуманный эксперимент.

«Да нет, — подумал Петр Иванович, — ведь и я сам, и тот, предположительный, всегда может назад в человека превратиться. Не станут же они человека усыплять».

Петр Иванович хоть и откладывал пока неизбежное, все же в неопределенном будущем хотел бы умереть достойно, чтобы не сварили в бульоне, а похоронили как полагается, с гражданской панихидой, и чтобы памятник над могилой был в виде стелы из черного гранита, прямоугольной, но как бы немного перекошенной, устремленной вправо и вверх. Последнее время некоторым покойникам так стали делать. Видел несколько и даже вздыхал от материальной невозможности, но теперь, при таком неожиданно открывшемся таланте на подобный памятник и даже с пескоструйным в три четверти изображением несложно будет накопить.

«Рано-рано, — остановил себя размечтавшийся Петр Иванович. — Ничем серьезным — тьфу-тьфу-тьфу — не болен. Можно пожить в свое удовольствие. Еще ого как! Еще можно будет и на курорты поездить, по ресторанам походить».

Прежде мечтал, бывало, Петр Иванович о садоводстве, но со смертью жены как-то отвлекся от этой идеи, а теперь так и просто отринул.

«Зачем? — сказал себе Петр Иванович. — Что мне все эти фрукты-овощи? Я теперь на одном пшене проживу».

Правда, подумал тут же, что надо бы все-таки достать какое-нибудь пособие по современному куроводству: может быть, витамины нужны или еще что. Но это не очень его беспокоило, а в основном — радужные мечты.

«А не отметить ли это бутылочкой портвейна?» — сказал себе Петр Иванович.

Подумал, не повредит ли ему это в его петушином состоянии, но тут вспомнил, как однажды в далеком детстве у тетки в деревне встретил пьяного петуха. Оказалось, что деревенские мальчишки накормили его для глумления и хохота ягодой из домашней наливки.

«Можно, — сказал Петр Иванович, — тем более, что я же в человеческом облике буду пить».

IV

Как ни старался Петр Иванович скрыть от посторонних петушиную сторону своего характера, а она все-таки лезла наружу и в молодцеватой походке, и в резких поворотах головы, и в каких-то новых нотках его довольно высокого голоса. Заставший его утром в кухне отработавший смену сосед был немного удивлен этой необычной его оживленностью, но, учуяв своим красивым носом исходящий от Петра Ивановича легкий аромат алкоголя, отнес его за счет еще непрошедшего действия. Однако немного удивился, зная, что Петр Иванович не злоупотреблял до такой степени спиртным, чтобы выпивать в одиночестве. Имея склонность к дедукции, Гуммозов предположил наличие какой-нибудь неизвестной ему дамы.  Эта мысль неприятно встревожила Гуммозова: что если этот старый козел, ошибся в определении Геннадий Никитич, на старости лет решил начать новую жизнь с неизвестной подругой? Еще неизвестно, какая подруга, подумал Гуммозов, подумал, что может оказаться такая, что начнет в квартире новые порядки заводить — бабы такой народ, палец в рот не клади. Станет тапочки перед дверью выкладывать, когда для него переобувание целое дело, за­претит на кухне курить, сапоги чистить придется на лестничной площадке, чтоб не вонять гуталином в коридоре, еще мало ли чего. Конечно, свет тогда можно было бы снова рассчитывать на троих, но эта выгода не окупала тех неудобств, которые пришлось бы в этом случае терпеть. Все-таки двое пожилых мужчин  могут лучше между собой договориться, справедливо рассуждал Гуммозов, и хотя он не представлял, как такую свадьбу он мог бы расстроить, все же думал, что надо бы выведать насчет возможных брачных намерений соседа, чтобы быть, как говорится, во всеоружии. Однако он был слишком дипломатичен, чтобы задавать прямые вопросы, зная, что сам на такой вопрос он бы никогда не ответил. Пока просто принял к сведению запах и возбужденность Петра Ивановича и ушел в свою комнату. Повесил на плечики гимнастерку, снял галифе, сев на койку, отстегнул тяжелый протез. Без ноги задумался о положительных и отрицательных вещах.

V

Доехав на троллейбусе до Семнадцатой линии Васильевского, Петр Иванович направился  по бульвару в сторону Малого проспекта. Пошел моложавой, франтоватой такой походкой (может быть, у птиц применительно к их размеру век дольше?) и победительно поглядывал по сторонам, как будто вокруг навстречу и параллельно попадались не женщины, а куры. Да нет, не возникало пока у Петра Ивановича игривых на эту тему мыслей, однако сам он уже отметил, что при таком маленьком опыте, а уже работают у него петушиные рефлексы.

«Это, наверное, не рефлекс, а инстинкт», — поправил самого себя Петр Иванович, однако ж, до петушиности в Петре Ивановиче этот инстинкт уже несколько лет не пробуждался.

«Что ж, время идет, — со вздохом подумал Петр Иванович, — а я еще не так стар, даром что пенсионер».

Вообще, Петр Иванович не праздно приехал на Васильевский остров: здесь по старой памяти, поскольку он на Васильевском еще недавно работал, он знал о существовании зоологического магазина, где теперь рассчитывал приобрести корм и, возможно, какие-то материалы по уходу за петухами. Вдоволь насмотревшись на экзотических попугайчиков,  рыбок, домашних ящериц и хомячков, полистав отдельные разложенные на прилавке брошюрки, Петр Иванович убедился, что ни жизненно необходимого корма, ни нужного пособия по куроводству он здесь не найдет. На всякий случай спросил, однако, у полнотелой и на вид соблазнительной дамы в черном, блестящем поверх одежды халате, в каком бы магазине ему подобную литературу приобрести. Даму не удивил интерес Петра Ивановича к куроводству, видимо, он был не первым пенсионером, спрашивающим об этих особенностях. Она сказала ему, что по таким вопросам ему надо ехать в Дом книги на Невском и поискать в соответствующем отделе, а насчет такого простого корма, наверное, — в любом продовольственном магазине, если, конечно, куры удовлетворяются одним только пшеном, но вообще она не уверена, и товарищу лучше поспрашивать соседей по даче — уж кто-нибудь из них наверняка знает. Насчет дачи Петр Иванович промолчал, чтоб не вдаваться в подробности, вежливо поблагодарил и со вздохом расстался с продавщицей. Опять засомневался, рефлекс это у него или просто инстинкт, но подумал, что это не имеет значения, если такие мысли все равно приходят в голову.

«Да, вот с такой бы и на курорт съездить, — мечтательно представил Петр Иванович, — не обязательно с этой. Эта, может быть, и замужем, хотя кольца не видно. Вообще неплохо бы. А то могло бы быть, — Петр Иванович попытался было одернуть себя, но вдруг подумал: — Да что ж там, жизнь идет, простила бы Антоша», — так он при жизни называл покойницу-жену.

Тут Петру Ивановичу пришло в голову, что серьезными обязательствами ему связывать себя никак нельзя, и не из какого-нибудь донжуанства, а потому что, как ему с его странностями сожительствовать в одной комнате с женщиной? Ведь это не каждая стерпит.

Однако вопрос уже возник — Петр Иванович почувствовал его всем нутром: даже в животе стало греть, словно как после выпитой рюмочки. Петр Иванович подумал, не покраснел ли он, поскольку и на щеках почувствовал как бы горение.

Чтобы унять пыл и задуматься, Петр Иванович присел на лавочку, на которой опять-таки сидели три разного, но все моложе Петра Ивановича возраста женщины. И здесь Петр Иванович почувствовал себя в таком окружении хорошо, однако пока не хотел себе в этом окончательно признаваться.

Длинноволосый, русый юноша в мутных очках подошел и присел на единственное на скамейке свободное место между Петром Ивановичем и наиболее привлекательной из дам. Достал книжечку в мягкой белой обложке без названия, а только с маленьким черным рисуночком посредине, открыл ее и положил на колени. Потом снял свои мутные очки, подышал на них и поношенным носовым платком протер. Очки остались мутными, как были, но Петр Иванович исподволь заглянул сквозь свои. Рассказ назывался смутно знакомым Петру Ивановичу словом  «Метаморфоза» — он никак не мог вспомнить, где он слышал или читал его, но, немного причитавшись, очень заинтересовался странным на его взгляд совпадением, то есть не то чтоб совпадением, потому что полного соответствия не было, но там, как и в его личном случае, человек превратился во что-то другое и теперь никак не мог перевернуться со спины на живот. Очень захватило это Петра Ивановича. «Значит, такие вещи бывают», — подумал он. Нет, разумеется, Петр Иванович не был невежественным человеком: читал, конечно, о подобных явлениях в сказках. «Но ведь то сказки, — подумал Петр Иванович, — в сказках все выдумка, потому так и называются — «сказка», а это всерьез. Вот и ножками шевелит, проверяет, и удивляется так же, как я. Не похоже на сказку. Ну, это бывает и другой художественный вымысел, — вспомнил Петр Иванович, — может быть, научная фантастика или что там... Однако интересно, — подумал Петр Иванович, — как же он выпутался, если даже на живот перевернуться не может? Сумел ли подобно мне назад превратиться? И какие там симпозиумы, а если были, то сколько платили?»

— Это что у вас? — осторожно спросил Петр Иванович, указав пальцем на книжку, и молодой человек  с готовностью откликнулся.

— Это Кафка, — ответил он, повернув к Петру Ивановичу простоватое, если б не очки, лицо, и сейчас обнаружилось, что у него кроме очков есть еще и бледная поросль на подбородке. — Кафка, — сказал он, — австрийский писатель.

— И как же там дальше? — спросил Петр Иванович. Ему почему-то показалось, что юноша не в первый раз читает эту книжку. Так и оказалось.

— Сложно рассказать, — затруднился юноша, — тут, в основном, о его переживаниях и о том, как окружающие на это реагируют, как они сначала жалеют его,  потом стесняются, потому что им кажется, что он их как-то компрометирует. Это психологическая история, а в общем абсурд.

«Абсурд, — про себя подумал Петр Иванович. — И верно абсурд. Это со мной тоже абсурд произошел. Ну и ну!»

— А что, назад он не умел превращаться? — спросил Петр Иванович. Он вспомнил, что и сам сначала не был уверен в своих обратных способностях.

— Об этом и речи не было, — сказал юноша. — Вот есть данность и как с ней быть? Автор не отвечает на вопрос. Ну, тут так просто не расскажешь, надо читать.

— А где бы почитать? — спросил Петр Иванович. Естественно, ему хотелось узнать конец этой истории. — В библиотеке можно найти?

— Ну... — задумался юноша. — Нет, пожалуй. Если в районной, то нет. И купить трудно. Разве что в садике на Литейном. Но это искать надо, да и дорого: номинала три-четыре, не меньше.

— Вот как? — огорчился Петр Иванович. — А  у вас нельзя было бы на время? Я бы паспорт в залог оставил, я не подведу. Я вот сейчас немножко подглядел, уж извините, очень эта история меня заинтересовала. Как будто про меня написано.

Петр Иванович испугался, не выболтал ли он свой секрет, но подумал, что студент поймет это как своего рода сравнение. Так и вышло. Студент удивился, что вот такой заурядный старичок, и с виду не скажешь, что интеллектуал, а дошло ведь. До сих пор он среди ровесников Петра Ивановича встречал сплошное непонимание — не приходило ему в голову, что написавший эту книжку Кафка, пожалуй,  еще старше. Так или иначе, юноша обрадовался читательской непредвзятости какого-то пенсионера: вот, мол, настоящая  литература не только для высоколобых, обыкновенный, мол, коммон-ран, а как  его за сердце берет. Юноша  даже растрогался. Юноша был романтик.

— Да нет, — сказал он, — что вы? Не надо паспорта. Вы мне только телефон оставьте, чтоб я мог позвонить.

— Вот телефона у меня нет, — растерялся Петр Иванович. — Давайте я вам адрес дам. Или все-таки для верности паспорт оставлю. А-ах, — спохватился Петр Иванович. — Адрес дам, а в паспорте прописку покажу, что все верно, чтоб вы уверены были, а?

— Да я и так верю, — смутился студент, но все-таки Петр Иванович заставил его посмотреть прописку.

Студент же в ответ написал на последней страничке свою фамилию и телефон.

Горячо поблагодарив, Петр Иванович отправился дальше по бульвару, он был очень доволен таким удачным, хоть и временным приобретением.

«Это вам не какое-нибудь пособие по куроводству, — торжествовал он про себя. — Там что, одно только питание. Ну, еще, может быть, уборка, уход, а тут... тут мысли, чувства, можно сказать, полная психология превращенца».

В этот день, оставаясь человеком, Петр Иванович, с полным сопереживанием иностранцу, хотя и с чувством определенного над ним превосходства дочитывал повесть, отложив путешествие за научной литературой на следующий день.

VI

Гуммозов, как обычно, сменил на посту Молодого. Так он называл тщедушного юношу в очках, прыщах и с длинными, неопределенного цвета волосами, показывая таким образом, что не хочет запоминать его нерусского происхождения фамилию. Фамилия студента была Пискорский, а в графе «национальность» было совершенно правильно написано «русский», но даже если бы это слово было написано в первой графе, то есть там, где фамилия, то и эту фамилию счел бы Гуммозов польской или еврейской, потому что не может русская фамилия кончаться на ский    — таково было мнение Гуммозова. Понаехали тут, говорил он про таких, как этот студент. Заслуженный инвалид справедливо не любил молодежь за ее расхлябанность, непочтительность, неопрятную одежду и длинные волосы. Но еще больше — за молодость. Гуммозов и сам когда-то был молодым, но разве такая в его молодости была  молодежь? И спорт, и культпоходы, и молодым везде у нас дорога.  И, надо отметить,  сознательными,  активными были, посещали собрания и мероприятия и был массовый охват: физкультурники, значкисты, кружковцы... Да, кружковцы, сам был. Хотел пойти тогда в драматический, но не было в клубе, пошел в авиамодельный. Еще для общего в стрелковый и танцевальный. И со стрельбой получалось, и танцы шли — будь здоров: ну там, вальс-бостон,  полька-тройка,  фокстрот... Был, можно сказать, душой компании — все свои.  Но имел особый секрет, сокровенную тайну, и это уже не какой-то вам любительский кружок с театральным уклоном, нет, всесторонне мечтал подающий надежды электромонтер о высоком, о загадочной и даже для своих недоступной, серебристой жизни на киноэкране. И ведь имел данные. Учитывая свое, даже на самый посторонний взгляд, красивое и строгое (теперь сказали бы «аристократическое»,  но в то время не говорили, да и сам бы не допустил), но, в общем, очень подобающее артисту лицо, Гуммозов был на сто процентов уверен, что будущее готовит для него выдающиеся роли героев, может быть, папанинцев или революционеров. Готовился серьезно и физически. Знал все о специальности киноартиста. «Главное что? — говорил ему фрезеровщик и доверенное лицо товарищ Васин. — Главное для киноартиста — здоровье. Чтобы и на лыжах, и в футбол, и, если надо — верхом. Потому что артистам всех играть приходится — верховых в том числе. Кроме того надо, чтоб у артиста была крепкая голова, — говорил как-то Васин в другой перерыв. — Поэтому артиста, прежде чем на экран выпускать, на центрифуге крутят (в сталелитейной промышленности употребляется, ну, и в других отраслях производства), это они так на головокружение испытывают. Еще в прорубь проваливают во всей одежде — это на заболеваемость. Потом, когда испытают, учат на руках ходить  — это тоже надо. Видишь, сколько наук?» Все это видел Гуммозов в кино, где испытывали Ильинского. И центрифугу, и на руках стоять. Правда, это было комически, и Ильинский там всех надул, но это уже другое дело, а если по-честному, то Гуммозов готовился в киноартисты, не жалея себя, и на все это специально тренировался. Ходил на лыжах на длинные дистанции и прыгал с парашютной вышки и для укрепления головы сэкономленные деньги просаживал на «чертовом колесе» и чего только не делал... Все прахом: однажды тот самый фрезеровщик, что рассказал ему про центрифугу, его же подбил выпить. Слабый на выпивку Гуммозов (может, и не нужно было артисту) у Сенной в толкучке попал под трамвай и лишился ноги. И — скажите! — без всякого почета, потому что через несколько лет эти ноги, уже тысячами, хотя бы и почетно, стали терять. Те потом хоть награды носили за эти ноги, а ему... И без ноги, и без всякого признания, не говоря уже про ордена. Да что там медаль, что и орден — нога все-таки важнее, особенно для артиста. Если б не это несчастье, сидел бы он здесь и сейчас? Сидел бы сейчас в «Октябре» или в «Титане» и достойно смотрел бы в начальных титрах  свое собственное, такое артистическое имя Геннадий Гуммозов. Через два М.

Герой критически посмотрел вслед исчезающему в воротах патлатому Молодому и стал внимательно приглядываться к опоздавшим.

VII

«Значит, это не превращение, а метаморфоза», — уже два дня пребывая под впечатлением, думал Петр Иванович. Ему казалось, что это слово несравненно точнее выражает те прямые и обратные действия, которые он своей силой  воли совершал, к тому же оно не имело такого антинаучно-суеверного оттенка, как «превращение»,  и в эпоху космических достижений звучало более убедительно.

— Значит, метаморфоза, — с удовольствием повторил Петр Иванович.

Прочитанный прецедент придавал как бы законность до тех пор самовольным действиям Петра Ивановича. Подлинность нетипичного случая не особенно волновала его. Важна была сама идея. Он понимал, что даже если таковой и не  списан непосредственно с натуры, то нет дыма без огня, и раз уж  писатель описал подобное происшествие, то оно, вероятно, могло где-нибудь произойти. Разве его собственная  метаморфоза не служила тому самым убедительным  свидетельством?

Вчера, когда позвонил из автомата умному студенту, чтобы вернуть ему прочитанную вместе с другими тоже интересными  (один из лагерной жизни), рассказами повесть, тот сказал ему, что уезжает на все лето в археологическую экспедицию, и пусть Петр Иванович не торопится с возвращением до возвращения. Так что Петр Иванович положил книжку на сервант, чтобы она не затерялась среди мемуарного жанра на двух параллельных полочках, и для себя заметил, что нужно бы посмотреть в библиотеке, не описано ли где-нибудь еще аналогичных случаев, может быть, в каких-нибудь старых журналах или газетах — он знал, что в дореволюционные годы менее строго относились к подобным вещам.

Покричав сколько нужно для дела  петухом и пару раз превратившись туда и обратно, Петр Иванович совершил туалет и в последний раз перед длительной метаморфозой по-человечески позавтракал двумя купленными вчера «домашними» котлетками с картофельным пюре. Эти два дня поклевывал, в основном, купленное тогда же пшено, и не то чтобы проголодался — этого не заметил, — однако показалось такое питание ему чуть-чуть однообразным, подумал, что и петухам, наверное, в курятниках  разнообразят их естественный корм, каким-нибудь, кальцием, например, или еще чем там. Поленился, а может, честно говоря, и оттягивал полное перевоплощение, хотя, казалось бы... Так что пока не сходил за руководством, а то знал бы все, что нужно, о добавках, и, может быть, теперь не было бы искушения.

«А не будет ли мне в петушином образе хотеться курить?» — подумал Петр Иванович, доставая из беленькой пачки (раньше когда-то голубенькие были) плоскую сигаретку «Аврора» и разминая ее. Покойная Антонина не очень приветствовала курение, но он, приобретя в армии эту вредную привычку, так и не сумел от нее отстать. «Если не захочется, то от этого только польза, — здраво рассудил Петр Иванович, — ну, а захочется, превращусь, покурю, а потом назад в петуха. Найдем выход».

Гуммозов своей неравномерной походкой пришел через коридор на кухню, подозрительно посмотрел на Петра Ивановича, но только поздоровался, больше ничего не сказал. Петр Иванович подумал, не слышал ли Гумммозов в своей комнате его утреннего кукареканья, но решил, что вряд ли, а если и слышал, то, что? Вон Виктор Чистяков знаменитым артистам по-разному подражал, а петухом покричать всякий может.

«А может, он думает, что я того?» — подумал Петр Иванович и дальнейшим своим поведением постарался показать соседу, что он никак не «того», а совсем наоборот, трезвый и здравомыслящий товарищ.

— А не скажете ли вы, Геннадий Никитич, как вчера «Зенит» сыграл, — сделал он вид, что интересуется футболом, не учтя при этом, что, может быть, Гуммозов в силу своей ноги определит этот вопрос как бестактный или даже провокационный.

Однако Гуммозов виду не подал: ему очень хотелось выведать, не намечаются ли у Петра Ивановича где-нибудь на стороне серьезные отношения. Не знал, как подойти к этому вопросу. Игнорируя «Зенит», начал издалека о том, что вот скоро Троица и не  собирается ли, мол, Петр Иванович съездить на кладбище проведать покойную Антонину Александровну. Выяснилось, что Петр Иванович поедет как всегда, но этот ответ тоже не открывал подлинных намерений Петра Ивановича. Ведь могло быть так, что сегодня поедет на кладбище, а завтра с молоденькой в загс — мало ли охотниц найдется на комнату в малонаселенной квартире? Отметил молодцеватую походку Петра Ивановича, когда тот покидал кухню.

«Ишь, разыгрался, — неодобрительно подумал Гуммозов, — ну, прямо петушок». И на этот раз неведомо для себя попал в самую точку.

А Петр Иванович надел на голову искусственную, под соломенную, шляпу и вышел на улицу. Он подумал, что Гуммозову в его свободные дни показалось бы странным его круглосуточное сидение дома в летнюю погоду, да и для здоровья пешеходные прогулки полезны. Кроме того, все еще не были приобретены книги по современному куроводству, так что прогулка приобретала к тому же и некоторую цель.

Червь сомнения, однако, точил душу Петра Ивановича: а вдруг все-таки Гуммозов слышал его петушиный крик? «Да хоть бы и слышал, — во второй раз подумал Петр Иванович, — вон Виктор Чистяков, — он вспомнил, что уже думал о Викторе Чистякове. — Ну не Виктор Чистяков, — подумал Петр Иванович. — Даже если слышал, то и что? Да признайся я ему сейчас открыто во всем, он и то не поверит, — от такой неуязвимости Петр Иванович почувствовал большое облегчение и уверенность в себе. — Нет, никто не догадается, — подумал Петр Иванович. — Прежде чем наука это явление откроет, таких петухов должен не один десяток появиться».

В общем, Петр Иванович все эти сомнения отринул и, поглядев налево и направо, достойно отправился по каналу Грибоедова на Невский. В сельхозотделе в Доме книги нашел-таки одно довольно толстое исследование вопроса и одну тоненькую брошюрку: «Укрупнение разукрупненных птицеферм в колхозах и совхозах Новгородской области». Не собираясь укрупняться, Петр Иванович некоторое время колебался, взять ли ему последнюю, но подумал, что, пребывая определенное время суток в состоянии петуха, было бы не совсем правильно стоять в стороне от общественной жизни, да и брошюрка стоила всего семнадцать копеек, так что, поколебавшись, Петр Иванович решил взять и ее. С завернутыми книжками он в приподнятом настроении вышел на Невский и пошел продолжать прогулку.