Подъемы и падения интеллектуализма в России. Мои воспоминания

Это вопрос меня глубоко поразил. Люди, собирающиеся перестраивать новую культурно-туристическую карту страны, никогда не слышали слова «Китеж». Это значит, они незнакомы с классическим наследием русской музыки и никогда не слыхали об опере Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», которая наряду с оперой Глинки «Иван Сусанин» составляет наследие патриотического русского искусства. Это также означает, что они никогда не читали русскую литературу, в частности Лескова или Мельникова-Печерского, и, может быть, никогда не слышали их имен. И эти люди собираются реформировать русскую культуру и знание о ней? Почему дореволюционная студенческая молодежь отправлялась к святым берегам Светлояра, а постсоветские чиновники от культуры никогда о Китеже не слышали?

Но, быть может, это касается только мелкого министерского звена, которое, как говорили Ильф и Петров, «в гимназиях не обучалось». Но, к сожалению, это касается и самого господина министра культуры, о чем я расскажу несколько позже.

С поисками Китежа связаны и мои поиски религиозно-философских тем в русском искусстве. Мне удалось обнаружить неизвестную, но чрезвычайно интересную картину М. В. Нестерова «У креста». Этому я обязан посещению Духовной академии в Загорске.

Дело в том, что в 1975 г. я издал книгу «Музыкальная эстетика средневековья и Возрождения». В ней было много материалов, относящихся к церковной музыке и суждениям о ней отцов церкви. Эту книгу, находясь в Загорске, я подарил библиотеке Духовной академии. После этого передо мной открылись двери и в монастырь, и в академию. Я с интересом познакомился с учебным музеем академии, где помимо икон я обнаружил несколько ценных произведений живописи на религиозные темы. Одна из них называлась «У креста» и была подписана именем М. В. Нестерова. Картина поражала воображение. Композиционный центр картины составляло распятие, перенесенное на бескрайний нестеровский пейзаж, с березовым подлеском на берегу змеящейся речки.

Композиция фигур, стоящих справа и слева у креста, строго симметрична. Ближайшая к Христу фигура – коленопреклоненный Гоголь со свечой в руках. Вслед за ним стоит жена Достоевского, держащая в руках маленький гробик – символ страдания и утраты. За ней – фигура Достоевского со свечой. С левой стороны от креста изображены представители народа – крестьянин в длинной белой рубахе, женщина в цветном платке. Кроме того, в правом углу картины проглядывает еще одно изображение, но оно замазано зеленой краской. Вероятно, это философ С. Н. Булгаков, который в 1922 г. был изгнан из России. Все фигуры, изображенные на картине, обращены лицом к Христу. В их позах и выражении лиц и поклонение, и немой вопрос, и выражение надежды на спасение.

Я выбрал эту картину для иллюстрации одной из моих книг. Но выяснилось, что в списках работ Нестерова эта картина не значилась. Сам Нестеров ни в своих «Письмах», ни в «Воспоминаниях» никогда о ней не упоминал. Я обратился к специалистам по творчеству Нестерова, но они об этой картине тоже ничего не знали. Напрашивалась альтернатива: либо это неизвестная картина Нестерова, либо подделка.

Для того чтобы разрешить вопрос, я стал искать членов семьи М. В. Нестерова. Я выяснил, что в Москве живет дочь Нестерова, Наталья Михайловна, вместе со своим мужем Федором Сергеевичем, сыном С. Н. Булгакова, и внучка художника – Ирина Викторовна Шрёдер. К ней я и обратился.

Ирина Викторовна любезно рассказала мне историю картины. По ее словам, она всегда «стояла за диваном», Нестеров никому ее не показывал, никогда о ней не упоминал. Написана она была в конце 20-х гг., и выставлять ее в это время в СССР было и невозможно, и опасно. Противники Нестерова и так называли его «богомазом», упрекая за то, что в свое время он расписывал церкви. А эта картина, на которой помимо Гоголя и Достоевского присутствовал сосланный Булгаков, могла дать повод к самой ожесточенной травле художника. Поэтому она была сослана в «задиванье», где и простояла несколько десятков лет. Позднее она была подарена Духовной академии. Не попала она и на выставку Нестерова, когда праздновался столетний юбилей художника, не было ее и на выставке 1989 г.

Я опубликовал несколько статей об этой картине, которые получили международный отклик (У креста. К истории неизвестного шедевра М. В. Нестерова // Человек. 1994. № 3). Я рад, что таким, быть может незначительным, способом способствовал возрождению забытого духовного наследия России.

Воспоминания о Грузии

Многие, с кем я встречался и дружил в Москве, были грузинами, как Мераб Мамардашвили и Булат Окуджава, или родились и воспитывались в Тбилиси, как Микаэл Тараведиев. Грузия и в моей жизни сыграла большую роль.

Четверть века назад нельзя было представить Грузию страной недружественной и даже враждебной России. Слишком много общего было между нашими странами и в истории, и в наше время. Но факт есть факт. Грузия становится дрейфующим континентом, удаляющимся от нас, уплывающим в НАТО, в Америку. За последние годы руководители страны выплеснули на Россию столько ненависти, столько отчуждения, сколько не выказывала вся Прибалтика, которая имела моральное право нас не любить. Русская армия оккупировала Прибалтику, но она веками защищала Грузию от ее врагов. Откуда же столько ненависти? И куда девалась извечная любовь между Грузией и Россией?

Тем не менее мне лично Грузия дала очень многое в постижении богатства и разнообразия культур. Грузия всегда была культурной нишей для России, для изгоняемых из России поэтов, так же как и Россия давала грузинам образование, работу, социальную перспективу. Можно вспомнить хотя бы, как грузины принимали у себя опального Бориса Пастернака и других русских поэтов. В Грузии я встречал много одаренных художников, актеров, музыкантов, мыслителей. Это – моя Грузия, которую не поглотит НАТО, которая не станет еще одним штатом Северной Америки. Об этой Грузии мне бы хотелось рассказать.

Впервые я поехал в Грузию как руководитель студенческой стажировки. В то время, когда я преподавал на кафедре истории искусства, между МГУ и Тбилисским университетом существовал договор о студенческом обмене. Студенты-искусствоведы МГУ приезжали на летнюю практику в Грузию и знакомились там с памятниками архитектуры. На территории Грузии христианские храмы появились уже в IV–V вв. Они разбросаны в малодоступных горах и в живописных долинах на побережье Черного моря. Такие храмы, как Самтависи, Болниси, Атени Сиони, Гелати, Алаверди, Сигнахи, Икалто являются шедеврами не только грузинской, но и мировой архитектуры.

Вот эти памятники и были предметами изучения наших студентов. Я в качестве преподавателя возглавил одну из таких экспедиций. Дело было довольно рискованное. Появление двадцати юных и белокурых девушек не могло остаться незамеченным в Тбилиси. Но Тбилисский университет делал всё возможное, чтобы студенческая практика проходила успешно. Он предоставлял общежитие, автобусы, лекторов. Студентки имели возможность хорошо изучить на практике христианские крестокупольные храмы самых разных эпох, снять их планы, сделать замеры, фотографии. Наша летняя практика прошла успешно, без всяких эксцессов. И у нас появилось много друзей среди грузинских искусствоведов. В то время я познакомился с Нодаром Джамберидзе, директором Института искусствознания, Тенгизом Парадзе, президентом Академии художеств.

В дальнейшем я неоднократно приезжал в Тбилиси, читал лекции в университете. Директором Института философии был замечательный человек Николай Зурабович Чавчавадзе. Несмотря на свой высокий пост, это был простой и общительный человек. Его всегда окружали коллеги и друзья. Среди них были Гиви Бакрадзе, Константин Арчвадзе, Зураб Кикнадзе, Тамаз Кандарелли. Нико Чавчавадзе жил в «правительственном доме» в престижном районе Ваке. В его холостяцкой квартире мы часто собирались, беседовали об искусстве и эстетике, спорили, пели песни. Нико любил петь русские песни, мы – грузинские. В Тбилиси незадолго до своей смерти вернулся Мераб Мамардашвили, он хотел теперь постоянно жить в Грузии. Я часто посещал его тбилисскую квартиру, виделся с его сестрой.

Я счастлив, что познакомился и подружился с замечательным человеком – музыковедом Евгением Мачавариани. Он работал на тбилисском телевидении, вел программы по музыке. Его программа о джазе была в особенности популярна. Когда мы гуляли с Женей по проспекту Руставели, то к нему подходили и даже становились перед ним на колени совершенно незнакомые люди. Такова была его популярность как пропагандиста классического джаза. Вся Грузия слушала его передачи. Но Женя занимался не только джазом. Его мечтой было организовать своеобразный грузинский Байрёйт. Ему удавалось проводить в городе Телави фестивали камерной музыки, на которые приглашались музыканты и дирижеры из многих стран. Идея заключалась в том, чтобы музыканты и публика жили вместе в одной гостинице и общались друг с другом. Мы с женой приезжали на эти концерты в Телави; этот древний город на глазах превращался в центр европейской музыки. Позднее в центре Тбилиси было построено величественное здание филармонии и Мачавариани стал заместителем ее директора. Он и здесь организовывал замечательные концерты.

Мы с Женей и его польской женой Ханной часто путешествовали по Кахетии, пользуясь попутным транспортом, останавливаясь в маленьких гостиницах, посещая церкви, встречаясь с простыми кахетинцами, дружелюбными и гостеприимными людьми.

Тогда же мы с женой совершили поездку в Гори, город, где родился Сосо Джугашвили, ставший впоследствии И. В. Сталиным. (Кстати, в этом городе родился и Мераб Мамардашвили.) Здесь находится музей великого вождя народов. Музей представляет собой роскошное здание в стиле венецианской архитектуры, со множеством колонн, арок, залов. Перед дворцом стоял убогий домик, принадлежащий семье Джугашвили. Внутри висела семейная фотография, на которой были изображены отец – сапожник, мать и черноволосый подросток с перекошенным ртом. В то время Сосо был семинаристом, изучал Закон Божий и был любимым учеником священника. Отец был зарезан в пьяной разборке на улице Гори. Мать прожила долгую жизнь, но отказалась приехать к сыну в Москву. Она была разочарована в своих мечтах. Говорила сыну: «Я мечтала сделать из тебя священника, а ты стал русским царем».

Во дворце при главном входе стояла огромная скульптура вождя. Так что каждый входящий в музей должен был прошмыгнуть у смятых сапог великого человека.

Внутри музей поражал отсутствием каких-либо документов. Все его экспонаты представляли фотографии и картины вождя – молодой Сосо гуляет в горах, вот он без усов, а вот уже с усами, во френче и сапогах. Поразительно, что вместе с портретами Сталина висели и портреты его жертв.

Правда, нам повезло. На одном из стендов мы обнаружили письмо Иосифа Виссарионовича дочери Светлане, переписанное от руки на листке бумаги. В то время Светлана эмигрировала из России, и, очевидно, устроители музея попытались показать, как хорош был отец и как неблагодарна была его строптивая дочь. Письмо это было замечательным и по содержанию, и по стилистике. Я привожу его по памяти в несколько сокращенном виде:

«Дорогая доченька!

Кто тебе сказал, что я тебя совсем забыл? Приснится же такое человеку. Советую не верить снам!

Ничего, что ты родила преждевременного ребенка. Государству нужны люди, даже если они недоношенные.

Твой “папочка”».

Почему-то слово «папочка» было в кавычках. Как то страшно было читать письмо человека, который в своем внуке видел существо, нужное не ему, а прежде всего государству. Впрочем, точно так же он относился и к своему сыну, попавшему в плен. Он отказался его освободить в обмен на пленного немецкого генерала, сказав при этом сакраментальную фразу: «Я простых солдат на генералов не меняю». Сын, как известно, был расстрелян.

Гори – замечательный город, в нем есть древнее пещерное поселение. Он живописно окружен горами. Но этот город фатально отмечен дурной приметой – рождением человека, который не верил в людей. Он должен был стать священником, стал диктатором, поразившим своей жестокой волей и цинизмом весь мир в ХХ в.

В Грузии всегда было много творческой интеллигенции – философов, поэтов, художников. Я помню свое первое знакомство с творчеством Николая Пиросманишвили (Пиросмани), Давида Какабадзе. Я застал в живых чудесного художника Элечку Авхледиани, которую мы посещали в ее доме, стены которого были увешаны замечательными картинами. Позднее я познакомился с талантливым художником Зурабом Нижарадзе, который писал женские портреты в ренессансном стиле. Мы с ним встречались не только у него в мастерской, но и на теннисном корте.

Должен сказать, что каждый приезд в Тбилиси был для меня праздником. Это были встречи с друзьями, с искусством, наконец, с замечательными грузинскими традициями, роскошным столом, руководимым тамадой, замечательным многоголосным мужским пением, которое нельзя встретить ни в какой другой стране мира. Тбилиси часто называли «маленьким Парижем». Я подолгу жил в Париже, но никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в Тбилиси.

Сегодня я не могу понять, что происходит в Грузии. Может быть, надо было бы туда съездить, встретиться с друзьями? Я не в состоянии понять, что молодой человек по имени Саакашвили может изменить судьбу своего народа, американизировать его, превратить свою сельскохозяйственную страну в реплику индустриальной, психически и социально неустроенной Америки. Конечно, надо учиться всему лучшему, что есть в мире. Америка может дать миру урок, это страна, которая создала демократическое устройство вопреки всем трудностям, окружавшим ее. Но можно ли повторить ее опыт? Я в этом сомневаюсь. Гораздо проще найти «лицо врага», чтобы хотя бы перед выдуманной угрозой объединить нацию. Саакашвили объявил извечным врагом Грузии Россию и построил на этом свою международную политику. Очень жалко народ Грузии. Вожди приходят и уходят. Саакашвили уйдет, переедет в Америку, а грузинский народ, в том числе миллионная грузинская диаспора, живущая в Москве, будет страдать. Трудно себе представить какую-либо другую нацию, столь неспособную к процессу американизации. Мне кажется, современная Грузия, отказываясь от дружбы с Россией, идет ошибочным путем, который может привести страну к трагедии.

«Хороша страна Болгария…»

Впервые я побывал за границей в конце 60-х гг. В то время мы с женой посетили Болгарию. В общем-то, туда мы попали случайно, но увидели там очень многое. Дело в том, что муж моей хорошей знакомой работал в Болгарии в Обществе болгаро-советской дружбы. Филиалы этого общества были почти в каждом болгарском городе, и они укрепляли связи между нашими странами. «Почему бы тебе не поехать в Болгарию? – спросила меня приятельница. – Мой муж поможет тебе и организует тур по всей стране».

Это была хорошая идея. Мы с женой дали согласие и отправились открывать страну, которая дала России алфавит и веками осуществляла транзит православия из Византии. Это был «южный поток» православной культуры из Византии в Россию. России стоило бы построить в благодарность «Южный поток» газа в Болгарию, это была бы маленькая толика того, что дала нам Болгария.

Наши друзья прекрасно организовали нам путешествие. По приезде в Софию нас передавали, как эстафетную палочку, из рук в руки, от одного общества дружбы в другое. Где-то мы ехали на поезде, где-то нас встречали и везли на машине. Так мы посетили почти все крупные города Болгарии: Пловдив, Велико Тырново, Старую Загору, Габрово, Казанлык, пока наконец не добрались до Черного моря и впервые познакомились с Варной, Несебром, Бургасом.

Об этом путешествии мы вспоминаем часто, так как оно позволило нам впервые познакомиться с замечательной природой Болгарии, ее памятниками архитектуры, а главное – с доброжелательными и дружелюбными людьми, с которыми мы и теперь, спустя полвека, поддерживаем хорошие отношения. Больше всего нам понравился в то время Пловдив. Во-первых, он сохранил много памятников античной культуры, так как с III в. до н. э. был под властью Римской империи и носил название Филиппополя. В центре города находится грандиозный амфитеатр. Кажется, это был первый амфитеатр, который я видел не на картинке в учебнике по истории искусства, а воочию. Во-вторых, мы обнаружили в Пловдиве колонию прекрасных художников, мастерские которых мы усердно посещали. Здесь работали такие замечательные художники, как Златю Бояджиев, Иван Ангелов, Антон Митов. Они создали серию ярких, красочных картин, отражающих жизнь и быт Болгарии. В-третьих, мы установили связь с университетом Плодива, и моя жена до сих пор сотрудничает с учеными этого университета в области антропологии.

Другое сильное впечатление оставил город Казанлык, город с древней историей, уходящей корнями в римскую эпоху. Когда-то здесь жили фракийские цари. Город находится в Долине роз, где и сегодня производится замечательное розовое масло. Но больше всего нас поразила казанлыкская гробница, изумительный памятник фракийской культуры, относящийся к IV–III вв. до н. э.

Гробница была открыта случайно, когда в апреле 1944 г. солдаты строили бомбоубежище. Замурованная простым скальным камнем, гробница оказалась погребальным сооружением купольного типа. Все стены гробницы оказались украшены фризовой живописью, изображающей траурную церемонию. В центре художник изобразил сидящих мужчину и женщину, руки которых соприкасаются в трогательном прощальном рукопожатии. Вокруг них изображены слуги, играющие на флейтах, несущие погребальные подарки, сосуды с вином и фруктами. Траурную процессию сопровождают наездники, ведущие украшенных сбруей лошадей. Завершают композицию изображения в куполе гробницы, где с бешеной скоростью несутся друг за другом боевые колесницы.

Казанлыкская гробница поражает сохранностью, целостной композицией, реалистическими деталями. В ней удивительным образом, очевидно благодаря консервации, сохранились яркие краски – красные, желтые, белые. Нам повезло. Мы увидели оригинал памятника, который через несколько дней после нашего посещения закрывался, чтобы доступ воздуха не уничтожил краски. Для публики рядом с гробницей была выстроена ее копия. Мы успели увидеть живой, оригинальный памятник, возраст которого насчитывал 24 столетия. Пожалуй, ничего подобного из античной культуры я в своей жизни не видел.

В Болгарии мы побывали в старинных православных монастырях: Бачковском и Рильском. Это были действующие монастыри, хранящие традицию православной веры. Открытые для посетителей, эти монастыри представляют собой памятники истории, где ты чувствуешь себя настоящим паломником.

В конце концов, переезжая из города в город, мы прибыли к берегам Понта. Должен сказать, что пятьдесят лет назад приморские города были совершенно другими. В них еще не было отелей, ресторанов, казино, диско и прочей коммерческой и развлекательной индустрии. Я помню, что когда мы попали в замечательный городок Несебр, расположенный на полуострове (миниатюрная копия Крыма), он показался нам пустынным. Сегодня этот городок днем и ночью полон толпами развлекающихся туристов. На морском берегу мы встретили единственного туриста. Это был совершенно пьяный немец, который маниакально повторял одну и ту же фразу «Noch einmal» («Еще разочек»). Очевидно, немец всё еще чувствовал себя за стойкой и требовал очередной выпивки.

В Болгарию мы ездили еще много раз – и по делу, и для отдыха. Жена приезжала на защиту своей аспирантки и на конференцию по антропологии, я катался в горах на лыжах. Горнолыжный курорт Банско оказался не хуже многих европейских, куда многие приезжают чаще всего из-за моды. Болгария сочетает в своем ландшафте прекрасные горы, благоухающие цветами и травами долины, а главное – море. Кроме того, Болгария – это единственная страна, которая сохранила дружеские отношения с Россией, которая сегодня рассорилась почти со всеми окружающими ее странами мира. Я помню, как мы сняли комнату на ночлег у пожилых людей в Несебре. Наутро старик стал расспрашивать нас.

«Вы кто, немцы?» «Нет», – отвечали мы. «Англичане?» – «Нет». – «Да кто же вы?» – «Мы – русские». «Русские, – воскликнул дед. – Братушки!» Провожая нас, наши хозяева принесли нам на дорогу десяток вареных яиц, чтобы по дороге домой мы не умерли с голоду. Этот трогательный эпизод заполнился нам надолго.

Сегодня каждый человек в возрасте всё еще хорошо говорит по-русски. Нигде, даже в России, не существует такой ностальгии по Советскому Союзу, как в Болгарии. В те, уже забываемые времена в Болгарии не было безработицы. В стране было много производственных предприятий, которые работали по российским заказам. Доходы приносили фрукты, овощи и вина, продаваемые в Россию. Болгарское «Каберне» было самым дешевым и качественным вином. Болгарские помидоры и чушки (перцы) заполняли прилавки Москвы.

Русские всегда хорошо относились к болгарам. Большую роль играли близость языков и общность веры. В России даже песни о Болгарии пели, о том, как «хороша страна Болгария», правда, напоминая при этом, что «Россия лучше всех».

Но вот настал период перестройки. Руководство Болгарии стремилось на Запад, и страна с первого января 2007 г. вступила в Европейский союз. Отношения с Россией распались, продавать вина, фрукты и овощи стало некому. Европейские cтраны и без того заполнены сельскохозяйственными продуктами, там вынуждены субсидировать своих фермеров. В результате эйфория по поводу европеизации сменилась безработицей, падением рождаемости, эмиграцией молодежи на Запад. Я часто езжу в Болгарию, но не вижу здесь признаков строительства новой экономической инфаструктуры. Шоссейные дороги как были безобразными, так и остались. Отечественных заводов и фабрик тоже не видно, хотя существуют предприятия из других стран, которые используют дешевую рабочую силу. Единственный спрос в стране только на работников в отельном и туристическом обслуживании.

Получив право на частное владение землей (чего в России никогда не было и не будет), болгарские предприниматели бросились строить отели. Сейчас всё побережье близ Варны застроено стена к стене. Но качество строительства оказалось низким, не соответствующим европейским стандартам. В Европе наступил кризис, и ожидаемый турист с толстым кошельком из Англии или Франции на болгарском берегу не появился. Спасают Болгарию русские туристы, но и этот туристический поток иссякает, так как болгарские чиновники ужесточают для русских туристов получение виз. Поэтому русло туристического потока меняется, направляясь в Турцию, Египет и другие теплые безвизовые страны.

В Болгарии богатая природа, но в ней нет энергетических ресурсов. Ветрогенераторы на мысе Калиакра выглядят импозантно, как марсианские сооружения, но вряд ли они спасают экономику. Я был обрадован, когда возник проект «Южного потока». В течение долгого времени я расспрашивал своих болгарских друзей, как идут дела с этим проектом, ведь он мог принести в Болгарию и тепло, и деньги. Каждый раз мне отвечали, что дело заморожено. В результате Болгария лишилась этого проекта, который мог бы возродить ее экономику. Я думаю, что это произошло по вине болгарского правительства, которое шло на поводу Европейского союза, настаивавшего на отчуждении прав у «Газпрома». Думаю, что это логичный результат неэффективной экономической политики болгарских чиновников. Им нужен русский турист, но они делают всё возможное, чтобы осложнить визовый режим с Россией. (Я это знаю по собственному горькому опыту.) Им нужен газ, но вместо того, чтобы подписать договоры на «Южный поток» и начать его строить, чиновники дождались, что газопровод перешел в Турцию. Остается обвинять Россию, но поезд уже ушел. Ужасно обидно за Болгарию, за тех простых людей, которых по сути дела обокрали.

Я вынужден высказать эти резкие суждения, поскольку я сам в какой-то мере болгарин. Не по месту рождения, а по месту жительства. Несколько лет назад я купил в Болгарии квартиру в небольшом рыбацком городке Балчик, в 40 км на север от Варны. Квартиру долго и плохо строили, мне пришлось ее неоднократно ремонтировать, платить налоги и плату за обслуживание. Зимой в моей квартире нельзя жить, надо ее отапливать. И надо оформлять визу, стоять в очередях и опять платить. Надо платить налоги за жилье, дороги. Те, кто считает, что Болгария дешевая страна, глубоко ошибается. К тому же зимой в Варну не летают самолеты. Можно, правда, лететь туда через Париж или Вену, но это слишком дорого. В общем, наша болгарская собственность – это большая головная боль.

И тем не менее я люблю Балчик. Это город на меловых холмах, из города открывается прекрасный вид на море. Жители Балчика не без гордости рассказывают, что Балчик посещал американский кинорежиссер Френсис Форд Коппола, которому город понравился, так как напомнил ему Сицилию. Я не очень верю в эту историю, так как был на Сицилии и знаю, что ее города совершенно не похожи на Балчик. Сицилийские города обладают строгой средневековой архитектурой, с обязательной церковью, колокольней, городской площадью и т. д. Балчик – это все-таки город-деревня, он не имеет никакого архитектурного стиля или центра. Город обладает хорошим портом, но единственный признак современной цивилизации – теннисный корт – недавно использовали под фундамент еще одного отеля. Коммерция пожирает городскую культуру.

Моя квартира находится на границе с Ботаническим садом, устроенным румынской королевой русского происхождения Марией. Это была ее летняя резиденция, пока, как гласит бытующая в Балчике легенда, ее не застрелил во время ссоры с братом собственный сын. Во время войны Балчик отходил к Румынии, но после поражения фашистской Германии он был возвращен Болгарии. С моего балкона прекрасно видно море, и на нем я каждый день встречаю восход солнца. Я считаю, что Балчик намного романтичнее, чем знаменитая Албена с ее однообразным песчаным пляжем.

Балчик – древний портовый город. Об этом свидетельствуют археологические находки. Одна из них произошла буквально на моих глазах. В центре города стали рыть основание для фундамента и неожиданно натолкнулись на храм III в. до н. э. Он был посвящен матери богов Кибеле. Храм находился буквально в нескольких десятках метров от городской дороги. Очевидно, оползень или землетрясение накрыли храм землей и тем самым спасли его. Сохранилась фигура Кибелы, сидящей на троне в длинном хитоне, но без головы, а также других богов, сопровождающих Кибелу в подземном царстве.

Но главное, что меня привлекает в Балчике, – это мои болгарские друзья. С ними я могу поделиться своими горестями и радостями, рассчитывать на их помощь. С ними я каждое утро встречаю рассвет, делаю гимнастику и плаваю в море. А по вечерам мы наслаждаемся вкусной едой, приготовленной нашей соседкой Галей, владелицей итальянского ресторана, и пьем чудесное болгарское вино, которое, на мой вкус, превосходит многие другие вина. В этой области болгары прогрессируют. Пусть дороги, за которые каждый год я плачу налог, становятся всё хуже и хуже, но вино будет становиться всё лучше и лучше!

Спорт и наука в моей жизни

В  моей жизни помимо научных занятий искусством и культурой большую роль играли занятия спортом. Мне всегда была необходима физическая нагрузка, она создавала напряжение, которое, в конце концов, приводило к катарсису, высвобождению физических и духовных сил. В детстве я не мог заниматься спортом, этому мешала война. Но зато в юности я попытался взять реванш. Уже в школе, живя в Дмитрове, я стал заниматься плаванием и выступал на молодежных соревнованиях по плаванию Московской области. Они были хорошо организованы, нам оплачивали проезд к месту соревнования и давали талоны на еду. Правда, больших успехов я тогда не добился, достигнув третьего разряда по плаванию брассом.

В то время в Москве было мало бассейнов, попасть в них было трудно. Поступив в МГУ, я стал заниматься в бассейне в новом здании МГУ, который возглавлял замечательный пловец Леонид Мешков. Но вскоре в Москве стал рождаться новый вид спорта – подводное плавание. Я окончил специальные водолазные курсы и получил права водалаза-спасателя при водолазной школе ДОСААФ. Большую помощь нам оказывал водолазный боцман Нил Васильевич Тимофеюк, проводивший занятия и подготовку подводников в московских бассейнах. Затем стали проводиться соревнования по подводному спорту, сначала на озерах и водохранилищах Подмосковья, а затем и на Черном море. Соревнования включали многоборье: ныряние на 40 м в ластах на скорость, плавание в ластах на 800 метров и подводное ориентирование с компасом. Была создана Федерация подводного спорта СССР, которую долгое время возглавлял Сергей Петрович Капица, сам любитель подводного спорта. Вместе с ним этим видом спорта увлекались академик Мигдал и итальянский физик-атомщик Бруно Понтекорво.

Довольно часто я приезжал на базу подводного спорта в Алушту. Я помню первое первенство мира по подводному спорту, которое проводилось в Алуште с участием многих европейских команд. Кроме того, у нас была база подводного спорта в Новом Свете в Старом Крыму, неподалеку от знаменитого завода шампанских вин. На одном из соревнований республиканского масштаба я занял первое место и стал чемпионом России. Занятия спортом требовали много времени, и совмещать науку и спорт становилось всё труднее. В конце концов, я отошел от активных занятий спортом, но продолжал заниматься подводной археологией. Мне посчастливилось находить в Черном море византийские амфоры и фрагменты расписной керамики с изображением фантастических сюжетов. Исследовал я и некоторые пресные водоемы. В старице реки Нерль, где так причудливо и многолико отражается церковь грациозная Покрова, я тоже погружался, так как по описаниям там должен был находиться древний порт. Порта я не обнаружил, но поднял со дна ручной крест и много элементов церковной утвари. О подводной экспедиции на озеро Светлояр, исследовавшей град Китеж, я уже рассказывал. Погружался я и в зарубежных водах, например в Калифорнии, у берегов Монтерея, где сказочно чистая вода и лес подводных водорослей. Это одно из лучших мест для подводного спорта в США.

В зимнее время года я занимался, да и сейчас занимаюсь, горными лыжами. В начале 60-х гг. мы катались в «Туристе». В то время нас, любителей горных лыж, было немного. Снимали мы избу у местных жителей, спали вповалку на полу. Но мы были молоды и отсутствие комфорта нас не очень смущало. Пользовались мы бугельными подъемниками, но чаще всего поднимались на гору пешком. Сегодня места, где мы катались, превратились в горнолыжные курорты с обилием подъемников, ресторанов и гостиниц.

Постепенно география горных лыж расширялась. Мы начали ездить в Бакуриани, Алибек, Терскол. Мне посчастливилось покататься и в Америке на известном горнолыжном курорте Сквовелью, где я был гостем местного Ротари-клаба, в котором принимали участие владельцы подъемных дорог, гостиниц, аэропорта. Им я рассказывал о горных лыжах в СССР, о чем американцы тогда имели смутное представление. Затем в сопровождении начальника спасательных служб я знакомился с трассами этого знаменитого горнолыжного курорта. Потом я ездил на горнолыжные курорты Польши, Словакии, Болгарии. Австрия и Франция мне были не по карману.

Но самое большое удовольствие я получал от Терскола, где можно было кататься на горе Чегет и двуглавом Эльбрусе. Организация горнолыжного спорта в этом районе обязана двум людям – Алексею Алексеевичу Малеинову и Юрию Дмитриевичу Анисимову. Они переехали из Москвы в Кабардино-Балкарию и многое сделали здесь для строительства кресельной горнолыжной дороги. Мы часто приезжали сюда с моей женой и сыном. Здесь мы повстречались и подружились с такими заслуженными ветеранами горных лыж, как Вадим Гиппенрейтер, Тимир Пинегин, с которыми мы и до сих пор дружим. Порой я жил не у подножья горы, а на самом ее верху, в кафе «Ай», откуда открывался волшебный вид на Эльбрус с одной стороны и на гору Донгузарун – с другой. Здесь, в кафе, построенном на вершине горы, были двухъярусные нары для спанья. Воду надо было добывать, разогревая снег, хлеб и продукты завозили снизу. Но зато по вечерам у камина здесь звучали под гитару замечательные туристские песни. А по утрам, пока снизу не прибывали туристы, мы чувствовали себя хозяевами горы, наблюдая восход солнца и космические виды гор.

Постепенно я пристрастился к еще одному виду спорта – теннису. Сначала я негативно воспринимал это занятие, ошибочно считая его элитарным. Затем стал немного играть, причем больше всего в освоении тенниса мне помогли мои грузинские друзья. В Тбилиси на стадионе Динамо есть замечательные корты, здесь я начинал. Потом мои занятия теннисом пригодились за рубежом – в США, в Англии, в Уэльсе. Великобритания – теннисная держава, количество теннисных кортов, доступных для игры, трудно сосчитать. Кроме того, здесь существуют клубы, в которых проводятся регулярные игры с постоянными партнерами. Должен признаться, что лучшее время в Великобритании я провел на кортах города Свонзи, в кругу друзей, которые помогли мне пережить вынужденное одиночество, когда я преподавал в Уэльсе. Я в долгу перед ними не остался и организовал приезд членов этого клуба в Москву. В то время туристический обмен между странами только зарождался. Поэтому для многих англичан поездка в Россию была открытием страны.

В Великобритании я написал книгу по истории тенниса, о том, когда и как родился теннис, как он существовал в течение многих веков в Европе, как был изобретен лаун-теннис, в который мы играем сегодня, кто был его изобретателем, как возникли правила игры и т. д. В Англии я потратил много времени на то, чтобы найти сведения об изобретателе современного лаун-тенниса, майоре Уолтере Уингфилде. Книга называется «История тенниса. От игры королей до королей игры» (М., 2000). Затем я издал литературную историю тенниса, использовав для заголовка строчку Мандельштама «В раю мы будем в мяч играть» (М., 2002). В этой книге я привожу многие поэтические описания тенниса от Шекспира до наших дней. Кроме того, ввиду отсутствия переводов мне пришлось впервые в жизни переводить стихи с английского языка на русский и с русского на английский. Это породило новое занятие – позднее я занялся переводом современной английской поэзии и издал несколько сборников на эти темы.

В книге по истории тенниса мне, как мне кажется, удалось проследить связь тенниса с культурой – с философией, поэзией и даже с религией. В Кембридже я встретился с доктором Роджером Морганом, который много лет занимался историей тенниса и написал солидный труд на эту тему. Он посвятил меня в некоторые тайны, связанные с происхождением этой игры, да и самого термина «теннис». На этот счет существуют две теории. Согласно первой, этот термин происходит от слова «tenez», что означает «держи». Так кричал подающий игрок перед тем, как подать мяч. Согласно другой теории, теннис происходит от слова «tamis», что означает «сито». Не случайно на старинных гравюрах теннисные ракетки изображаются в мастерских, где производились домашние сита.

В своей книге я рассказываю, что теннис – довольно древняя спортивная игра, история которой сегодня насчитывает более восьми веков. Как утверждают историки, во все времена теннис постоянно изменялся. В Средние века, начиная с XIII в., он был доступен всем, в него играли и в частных домах, и на площадях и улицах городов. В дальнейшем он стал королевской игрой и перешел с открытых общественных мест на закрытые частные корты, содержать которые было дорого, хотя и престижно. Ведь в теннис играли почти все европейские монархи, включая русского царя. Наконец, с изобретением лаун-тенниса, который модернизировал «королевский», или риэл-теннис, игра эта существенно демократизировалась, стала доступна миллионам любителей и профессионалов.

Очевидно, в прошлом теннис был чем-то бо́льшим, нежели популярная спортивная игра. В эпоху Возрождения он был значительным культурным институтом, проникающим во многие слои общественной жизни. Начать с того, что теннис был необходимой принадлежностью большинства европейских университетов. Как известно, университеты Франции, Испании, Германии и Великобритании строили теннисные корты, открытые для студентов. Не случайно Франсуа Рабле рисует следующий несколько шаржированный портрет студента:

Если ваши карманы набиты теннисными мячами,В руках ракетка, на голове шляпа с полями,В ногах – неуемная жажда танцев, а в мозгах – сплошная вата,Значит, вы вполне созрели до степени доктора или кандидата.

Несмотря на то что теннис был «королевской игрой» и в него, как правило, играли короли и придворная знать, теннис был доступен и широкой массе горожан. По документальному свидетельству венецианского посла во Франции, в начале XVI в. в Париже насчитывалось 1800 крытых кортов, очевидно, намного больше, чем сегодня. Сэр Роберт Даллингтон, посетивший Францию в 1598 г. и опубликовавший описание своего путешествия, подтверждает свидетельство венецианца о популярности тенниса в этой стране.

«Вся страна буквально усеяна теннисными кортами. Их здесь намного больше, чем церквей. Француз рождается с ракеткой в руке, во Франции теннисистов больше, чем у нас посетителей пивных пабов».

Впрочем, французская теннисная эпидемия довольно скоро распространилась и в Англии. В Лондоне, Оксфорде и Кембридже строились десятки теннисных кортов. Не случайно Шекспир называет теннис в числе предметов французской моды, вывезенной в Англию. В «Генрихе VIII» (III, 3) говорится об указе, вывешенном на воротах замка, с обращением к тем придворным, которые злоупотребляют французской модой.

Предложено им – так гласит приказ —Отбросить прочь все перья и причудыИ прочую такую чепуху,Французские дуэли и петарды,Издевки над людьми умнее ихЛишь на основе мудрости заморской,Страсть к теннису и длинные чулки.

Впрочем, сам Шекспир истолковывал теннис в глубоком философском смысле – как метафору судьбы человека, попавшего в бушующее море.

Бушующее море, что огромный корт,Где слабый человек – лишь мяч,Которым ветер и вода играют матч.(«Перикл», II, I)

А в «Генрихе V» Шекспир сравнивает теннисный матч с военной битвой, наградой за которую является корона, право на царство.

Широкое распространение тенниса в европейской культуре в XVI–XVII вв., периоде, который принято называть золотым веком «королевского тенниса», во многом объясняет, почему эта игра привлекала мыслителей, писателей и поэтов, таких как Чосер, Шекспир, Свифт, Рабле, Монтень, Паскаль, Вивес, Эразм Роттердамский и многих других. Очевидно, динамический образ игры, быстрая смена побед и поражений и связанная с этим резкая смена контрастных эмоциональных состояний делали эту игру притягательной для философского и поэтического ума.

Должен сказать, что издать эти две книги о теннисе мне помог тренер нашей сборной команды по теннису Шамиль Тарпищев. Я получил огромное удовольствие от общения с этим спокойным, рассудительным человеком, замечательным стратегом в современных теннисных сражениях. У меня чувство вины перед ним. В начале книги по истории тенниса я предполагал напечатать его портрет и предисловие, но Валерий Епонишников, владелец теннисной академии «Валери», субсидировавшей издание, заставил выбросить эти материалы из книги, так же как и сведения обо мне как об авторе. Ему хотелось предстать перед публикой в гордом одиночестве, демонстрируя принцип «Кто платит деньги, тот заказывает музыку». До сих пор жалею, что я пошел на это. Пользуюсь случаем сказать, что Епонишников не был в состоянии ни слова внятно сказать или написать о теннисе, а опубликованный за его именем текст написан мной. Тарпищев отнесся к этому недружественному акту «нового русского» с большим спокойствием, но я до сих пор страдаю каждый раз, как открываю книгу. Тарпищев – человек большой выдержки, спокойствия и юмора. Мне жаль, что сестры Уильямс и наша Маша Шарапова обвинили его в женофобстве, он всегда был поддержкой и опорой отечественного женского тенниса.

Сейчас я почти ежедневно посещаю фитнес-клуб с ностальгическим названием «СССР». В нем много снарядов для укрепления и развития мышц, бассейн, три различных сауны. Посещение этого клуба компенсирует длительное время, которое я провожу за компьютером. А летом с ластами и маской плаваю в море, открывая для себя всё новые и новые подводные пейзажи. Я постоянно слышу зов моря, этой живой и прекрасной стихии. Когда я катался на лыжах в горах, мы пели песню: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». То же самое можно сказать и о море.

Мои друзья – книги

Моя профессиональная деятельность связана главным образом с преподаванием. Приходилось читать лекции в самых различных учебных заведениях – МГУ, Институте международных отношений, Педагогическом университете, Международном университете, Суриковском институте, Российском государственном гуманитарном университете, в нескольких университетах США и Англии. Преподавательская деятельность отнимает много времени, но она нужна для того, чтобы чувствовать связь со временем, ощущать настроения и интересы молодых людей, идущих в науку.

Помимо преподавания основные мои занятия связаны с написанием и изданием книг. Начиная с 1965 г. я издал около 40 авторских книг и примерно столько же антологий, хрестоматий по философии, эстетике, музыке, поэзии, спорту. Очевидно, страсть к издательскому делу возникла у меня как реакция на то время, когда, будучи студентом, я ощущал недостаток книг по истории философии и культуры. Должен признаться, я потратил много времени и энергии на то, чтобы заткнуть бреши в отечественном гуманитарном образовании. Не знаю, удалось ли мне это сделать, но точно знаю, что мои книги для многих будущих исследователей служили учебными пособиями. Я имею в виду такие мои издания, как «Эстетика Ренессанса» (1981–1982) в двух томах, «Памятники мировой эстетической мысли» (1962–1965) в пяти томах, «Памятники музыкальной мысли» (1961–1981) в семи томах, «Идеи эстетического воспитания» (1981) в двух томах, «Русская литературная утопия» (1986), «Вечер в 1917 году. Утопия и антиутопия в русской литературе XX века» (1990), «Трактаты о любви эпохи Возрождения» (1993), «Русский Эрос, или Философия любви в России» (1991) и др. Все эти книги сопровождаются моими вступительными статьями и комментариями.

К сожалению, далеко не всё, что я предполагал издать и над чем работал, вышло в свет. Работая двадцать лет над изданием памятников музыкальной эстетики и теории, я планировал завершить серию объемистым томом, в котором обобщались бы все предшествующие издания. Но издательство «Музыка» по каким-то совершенно непонятным причинам отказалась от этого издания и готовая уже рукопись погибла. То же самое произошло с серией книг по философии любви, подготовленной мной для «Книги», в прошлом очень хорошего издательства. В этой серии планировались книги по эротике Востока, европейской философии любви от античности вплоть до современности. Но издательство, заказав мне эту серию, закрылось, и из всего уже подготовленного мне удалось уже в других издательствах опубликовать только две книги – по итальянскому Возрождению и русскому Эросу. Всё остальное осталось только в рукописях и проектах, которые я до сих пор храню, поскольку, как известно, «рукописи не горят». Не увидели свет подготовленные мной антологии «Ницше в России», «Розанов в русской критике», а также коллективное издание «Академии искусств мира», где рассматривалась история итальянских, французских, английских, американских и российских академий искусств. Так что примерно 30 % подготовленных для печати текстов остались лежать в архиве.

Был у меня еще один, на мой взгляд, интересный проект: издать серию книг по истории крупнейших университетов мира: итальянских, французских, американских, английских. Ведь сегодня для русских студентов открыты все университеты мира, и многие из них учатся в разных концах мира. Но этот проект не был поддержан Российским гуманитарным фондом. Реализовались только две мои книги «Интеллектуальная история Кембриджа» (2004) и «Оксфорд и Кембридж: старейшие университеты мира» (2012).

Что касается моих авторских книг, то они посвящены самой разнообразной тематике. Поэтому заранее принимаю упрек в том, что я в своей литературной деятельности слишком разбрасывался, не сосредоточиваясь, как некоторые, на своей узкой тематике. Мои научные книги можно было бы разбить на три категории: книги по истории и теории культуры, книги по эстетике, книги по искусству и искусствознанию. Впрочем, несмотря на тематическое разнообразие, все эти книги объединяет их связь с интеллектуальной историей, попытка рассмотреть все эти темы в русле истории идей и интеллектуальных поисков.

Поражает и даже удивляет сегодняшний интерес к вопросам культуры. Это чрезвычайно широкая область, которая привлекает специалистов самого различного профиля: историков, философов, филологов, искусствоведов. Правда, многие авторы полагают, что культурой может быть названо всё, что существует в обществе. Я думаю, что в такой интерпретации исчезает порой специфика исследования. Меня интересуют в области культурологии прежде всего вопросы национального характера и его отражения в различных явлениях культуры. Я написал на эту тему несколько книг, посвященных особенностям американского, английского и русского характеров. Это «Америка извне и изнутри. Очерки американской культуры и национального характера» (1996), «Английский акцент. Английское искусство и национальный характер» (2000), «Эсхатология и утопия. Очерки русской философии и культуры» (1995).

Это три обобщающие книги. Кроме этого, об Америке я опубликовал несколько книг: об американском кинематографе, о Голливуде, об «американской мечте» – великой мифической надежде американцев, о русском открытии Америки. Об Англии я опубликовал несколько книг: об английской поэзии, о Шекспире, об английской карикатуре, об английском искусствознании. Что касается России, то моя книга «Эсхатологии и утопия» основывается на предварительных публикациях о русской утопической литературе, на исследовании китежской легенды. Об отношении России и Запада я издал книгу моего сектора, которая так и называлась «Россия и Запад. Диалог или столкновение культур».

Другая культурологическая тема, которой я занимался, – философия любви. Находясь в Англии, я написал и издал на английском языке книгу «Трансформация Эроса. Философия любви и европейское искусство». Она была издана в Уэльсе в 1996 г. Впоследствии я перевел и с некоторыми добавлениями издал ее на русском языке под названием «Эрос и культура», которую совместно издали два издательства – «Республика» и «Терра». Кроме того, я опубликовал коллективную книгу «Эрос и логос», которая явилась результатом научной конференции. Составленная мной книга «Николай Бердяев. Эрос и личность» выдержала два издания – в 1989 и 2006 гг.

Что касается эстетики, то в этой области я издал много книг. Прежде всего это книги по истории эстетики и эстетическим категориям – «История эстетики. От Сократа до Гегеля» (1979), «От этоса к аффекту. История музыкальной эстетики» (1976), «Гармония как эстетическая категория» (1973), «История эстетических категорий» (совместно с А. Ф. Лосевым), «Эстетические категории. Опыт исторического и теоретического исследования» (1983). Кроме исторических тем меня интересовала и судьба искусства в системе массовой культуры. Об этом я написал книгу «Мифология ХХ века. Теория и практика массовой культуры США». В то время, когда я писал эту книгу, запрещалось говорить об отечественной массовой культуре. Считалось, что ее не существует у нас в стране. Поэтому приходилось апеллировать к массовой культуре США, показывая, что эта культура носит глобальный характер.

Наконец, третья область моих научных интересов – история искусства и искусствознания. В русской истории искусства меня привлекал Серебряный век, период, связанный с подъемом русской культуры и искусства. В связи с этим я исследовал эстетические и художественные идеи журнала «Мир искусства». О «Мире искусства» как художественном объединении у нас написано много книг. Но моя книга, пожалуй, – первое исследование эстетической программы одного из самых блестящих русских журналов по искусству. Название книги на эту тему получилось несколько сложным: «Искусство и мир в “Мире искусства”» (1999). В то время в Институте культурологи не было денег на издание книг. Поэтому пришлось издавать ее на собственные средства. Но ее тираж быстро разошелся и в какой-то мере окупил мои затраты на издание.

Другая область моих интересов в истории искусства – это искусство Англии. В России хорошо известно английское искусство XVIII в., но остальные его периоды совершенно неизвестны. Прежде всего, я обратил внимание на творчество английского художника швейцарского происхождения Генри Фюзели, о котором написал уже упоминавшуюся книгу.

Новой для русского искусствознания темой явилась и английская карикатура. О ней у нас никогда не писали, и, кроме карикатур Хогарта, мы ничего не видели. В Англии мне удалось познакомиться с творчеством целого ряда профессиональных карикатуристов – Роулендсона, Гиллрея, Крукшенка, Ньютона. Анализу их творчества посвящена моя книга «Гиллрей и другие… Золотой век английской карикатуры» (2004). На книжной выставке в Доме художника она вошла в число лучших книг 2005 г.

Удивительно, что творчеству английских художников, назвавших себя «прерафаэлитами», не было посвящено ни одной книги русских авторов. Тем не менее прерафаэлиты оказали большое влияние на русских художников начала XX в., в частности на К. Сомова, М. Нестерова. На это обстоятельство я обратил внимание, работая над книгой о «Мире искусства». Поэтому я стал собирать материалы о прерафаэлитах, находясь в Англии, и в 2005 г. издал книгу «Прерафаэлиты: религия красоты». Признаюсь, что эта книга вызвала самые противоречивые отзывы. Некоторые рецензенты хвалили книгу, некоторые критиковали меня, предлагая свое собственное понимание творчества этих художников. Думаю, что всё это отражает тот факт, что прерафаэлиты до сих пор находятся в центре интересов русской читательской аудитории, что само по себе не может не радовать.

Многие из моих старых книг всё еще живут и продаются, если не в магазинах, то в интернете. Я даже удивляюсь тому, кто их продает, да и ценам. Некоторые свои книги я бы и сам не мог купить, слишком уж они дороги.

В последние годы я издал две фундаментальные книги – «История английского искусства» и «История американского искусства». Обе книги рассчитаны не только на широкого читателя, но и на студентов, изучающих зарубежное искусство. Поэтому в них уделяется много внимания историографии, периодизации, дискуссии. И к тому же они посвящены не одному периоду или стилю искусства, а всей истории национального искусства, с момента возникновения до сегодняшнего дня. Признаюсь, это довольно смелая попытка, которая еще не предпринималась в нашей стране. При таком подходе неминуемо приходится слишком кратко говорить об очень важных именах или явлениях, но зато сохраняется систематизация и целостность истории. Но если, как резонно утверждают гештальтпсихологи, мир культуры подчинен законам гештальта, то любая национальная история искусств представляет собой целостность. В методологическом отношении гораздо важнее раскрыть характер этой целостности, связь различных эпох, стилей, вкусов и предпочтений, чем писать отдельные очерки об отдельных художниках. Конечно, это более трудная и ответственная задача. Но мне кажется, что в какой-то мере я решил ее в своих книгах по истории английского и американского искусства.

Быть может, для некоторых отечественных историков искусства эти книги показались необычными. Но все рецензии, которые появились, были, как ни странно, положительные.

Профессор Александр Якимович писал: «В. П. Шестаков напечатал в издательском доме “РИП-холдинг” свою монументальную книгу “История американского искусства”. Она могла бы стать еще более многостраничной и массивной, нежели в нынешнем виде. Впервые на русском языке вышла обобщающая монография, посвященная искусству США с колониальных времен до наших дней. Автор ее – знаток английского и американского искусства, неутомимый и плодовитый исследователь, философ по образованию и просветитель по натуре. Сочетание, вызывающее в памяти отцов-основателей удивительной страны США. Вячеслав Павлович – большой знаток исторических, экономических, политических и бытовых обстоятельств жизни своих героев. Более того, он еще и первопроходец, и первый публикатор никому не известных исторических сведений. Например, он поместил в главе, посвященной XIX в., увлекательный и доселе не использованный исследователями материал, посвященный Пенсильванской академии искусств»[19].

Я высоко ценю интерес А. Якимовича к моим книгам по истории искусства. В рецензии на «Историю английского искусства» он писал с известной долей критицизма, но тоже поощрительно:

«В. П. Шестаков хорошо знает про то, что он любит, чем он занимается. Несмотря на строгий ученый тон, на серьезное выражение исследовательской физиономии, перед нами не академический ученый, а скорее вольный стрелок, искатель приключений на просторах истории искусств. Чисто фактически это выражается в том, что в книгу включены блестящие этюды, во-первых, о британском национальном характере, а во-вторых, о “художественных странствиях” образованного класса великой империи. Это – две жемчужины в причудливом организме книги Шестакова. Написать тонко и с пониманием о прерафаэлитах, Блейке, о Фюзели – не самое трудное дело для того, кто часто ездит в Англию и усиленно читает английских историков искусства. Такие вещи можно, извините за выражение, высидеть известно каким местом. А попробуйте написать сильный этюд о национальном характере любого народа. Историки искусства и хотели бы сказать что-нибудь, кроме банальностей, о характере итальянцев, французов, испанцев, чтобы помочь нашему пониманию художественных устремлений. Ничего не получается. У Шестакова получилось с англичанами»[20].

Правда, книге об Америке не повезло. Она появилась в период конфронтации с правительством США и разгулом антиамериканизма в средствах массовой коммуникации, утверждающих миф о том, что Америка наш извечный и непримиримый враг. Поэтому спрос на эту книгу оказался далек от ожидаемого. Зато книга об искусстве фашистской Германии, изданная в том же издательстве, стала продаваться весьма успешно. Это демонстрирует огромное влияние массмедиа на психологию масс.

Помимо книг я написал немало статей в периодические издания. Моя первая публикация – статья в журнале «Декоративное искусство», которая называлась «О монументализме». В свое время это был популярный журнал, который редактировал мой приятель Карл Кантор.

Затем я напечатал несколько статей, включая анализ легенды о граде Китеже, в журнал «История мировой культуры». Это был новый журнал, который редактировал член редсовета БСЭ профессор Зворыкин. Тема культуры была тогда не так популярна, как сейчас, но надо отдать должное Зворыкину, который в своем журнале акцентировал внимание на множественности культур и их своеобразии.

Конечно, приходилось печататься в журнале «Вопросы философии», где я опубликовал несколько статей о философии Возрождения, об итальянском философе-неоплатонике Марсилио Фичино, о Витгенштейне, Расселе, Гомбрихе. Печатался я и в журнале «Вопросы литературы», где вышла моя статья «Массовая культура США: имиджи и стереотипы» (1981. № 6). Ряд моих статей был опубликован в журнале «Искусство кино». Много статей и рецензий я опубликовал в свое время в журнале «США и Канада». Но, пожалуй, наиболее престижным для меня было сотрудничество с журналом «Новый мир», который редактировал тогда Твардовский. В этом журнале появлялось много публикаций, которые привлекали внимание всей радикально настроенной части общества, например рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». В «старом» «Новом мире» я опубликовал статью «Социальная антиутопия Олдоса Хаксли» (1969. № 7). Это был последний номер, редактируемый Твардовским. После этого он был снят с должности главного редактора журнала, который сразу же потерял свои значение и популярность. Новый «Новый мир» быстро устарел, при новых редакторах он перестал быть востребованным.

В последние годы мои книги подвергаются контрафактной перпечатке, игнорирующей мои авторские права. Так, издательство «Архитектура» перепечатало под своим грифом книгу, которую я издал с моим предисловием, – «Искусство и визуальное восприятие» Рудольфа Арнхейма. Правда, издательство извинилось и компенсировало нарушение авторских прав. Более бесчестную позицию заняла книжная компания «Озон». Она перепечатала изданную мной «Эстетику Ренессанса», антологию в двух томах. Это издательство и не подумало извиниться. Когда я позвонил им, они потребовали, чтобы я доказал, что мне принадлежит авторство этой книги, хотя на обложке книги крупно набрано имя автора – В. П. Шестаков. Можно было бы судиться с этой книжной корпорацией, которая занимается откровенным грабежом. Но жаль времени, да и противно встречаться с людьми, которые выкручивают тебе руки, снимают с тебя пиджак и в ответ на упреки говорят: «А ты докажи, что это твой пиджак». За эту книгу я получил премию Академии художеств, которая висит в моем кабинете. Обидно, что такое, казалось бы, авторитетное издательство опускается до интеллектуального грабежа.

Сейчас мне становится значительно труднее публиковаться, чем прежде. Для издания книг издательства требуют гранты, получение которых требует больше времени, чем написание книг. Печататься в журналах нет никакого смысла – их никто не читает. Тем не менее я чувствую свою причастность к «галактике Гутенберга» и не променяю ее на участие в телевидении, кинематографе или рекламе, хотя именно здесь сегодня создаются популярные имиджи и крутятся большие гонорары. Но всякая мода, как известно, кратковременна и переменчива.

Конец галактики Гутенберга?