Тень сумеречных крыльев

– А чего ты в Германии не осталась? – Вик смутился формулировки и пояснил: – Только не смей подумать, будто я возмущаюсь. Приди такое в голову, сам бы себя укусил.

– Казалось, ты был мне не рад первые дни, – поддела Ада, пожав плечами. – Знаешь, история простая и сложная одновременно. Уверен, что надо?

– Железно. – Для убедительности перевертыш помахал в воздухе стиснутым кулаком. – Мне почему-то хочется знать о тебе все. Не чтобы контролировать, – кулак разжался в оправдательно распахнутую ладонь, – совсем нет. Просто… чтобы быть ближе. Еще ближе.

Вскипел чайник, клавишей которого Вик щелкнул, едва войдя в кабинет. Магичка, поставив локти на столешницу и положив на сплетенные пальцы подбородок, с долей умиления наблюдала, как ее собеседник сражается с чашками, раскидывает пакетики заварки, ищет ложечки. Наконец перед ней установилась пышущая терпким ароматом емкость. Любимый напиток местных жителей. «Интересно, – подумала Ада, аккуратно отхлебывая, – а я теперь кто?» Она благодарно посмотрела на Виктора и улыбнулась.

– Когда я проснулась, сначала даже не поняла, сколько прошло времени. – Тонкие, но сильные пальцы побарабанили по корпусу ноутбука. – А еще получился казус. Недалеко от моей пещеры проводили исторический фестиваль, и я, почуяв поток эмоций, пошла… на ощупь, – подобрала девушка слово. Перевертыш, по-собачьи склонив голову набок, слушал.

– Вот и представь: бледная, затекшая, шатающаяся на ходу растрепа, в истлевшем платье и с полубезумными глазами выныривает из кустов и устремляется в сторону ближайшего шатра. – Голос Ады был предельно серьезен, но уголки губ приподнялись, а глаза искрили. Вик хохотнул:

– Разбежались?

– Да где там! – Ответный смех прозвенел поверх музыки. – Сначала поаплодировали: мол, отличный образ. Потом пожурили: вампиры, ведьмы и прочая нечисть все-таки сказочные существа, к исторической реконструкции не относятся. А я еще их понимала с пятого на десятое, язык-то изменился… Наконец ребята догадались, что что-то не так, накормили, напоили, начали расспрашивать. Тут и я осознала: попадос-то какой!

Словечко вызвало очередной взрыв хохота. Чуть не свалившись со стула, поставленного напротив, Виктор утер слезу широкой ладонью.

– Да, русская народная лингвистика… А дальше?

– А что дальше?.. – Ада снова пожала плечами. – Пришлось лихорадочно придумывать объяснения. Но судьба оказалась щедра: среди участников был слабенький Светлый Иной, ведун, кажется. Он отвел остальным глаза, пообщался со мной, вызвал дозорных. Ты бы видел их лица… Да и мое.

– По поводу лиц я тебе сам могу рассказать, – посулился Вик. – Сорри, перебил. Внемлю.

Девушка посмотрела в потолок, вспоминая, потом отвернулась к ноутбуку, поморщилась, убрала звук.

– Машина времени писателя Герберта Уэллса, о которой я прочитала где-то через год, оказалась вполне себе реальностью. Я попала в будущее – правда, безо всякой возможности вернуться назад. И в этом будущем, как мне тогда мнилось, совершенно не было места для Адельхайды фон Рихтхофен.

Она поморщилась и пояснила:

– Нет, пойми меня верно. Когда я поняла, как именно изменился мир, – пришла в восторг. Железные птицы! Беседы через проволоку! Равенство перед законом! Права женщин! Но… – Ада снова поцокала ногтями, – это была уже не моя Германия. Знаешь, как это случается: встреча со старым другом, который действительно стал старым. Ты помнишь его так, а он эдак. Ты тычешь его в бок дружески и игриво, а он морщится и бурчит, вместо того чтобы ткнуть в ответ.

Тишина накатила и отхлынула, когда перевертыш шумно пододвинул стул ближе. Он взял девушку за локоть, осторожно потянул к себе и погладил вдоль предплечья, перехватив ближе к запястью.

– Ты уехала?

– Да, – просто сказала та. – Меня прогнали через реабилитационный и учебный курс, аккуратно записали всю историю – в присутствии Инквизиторов, к слову, – и предоставили право выбора. Тогда я подумала: надо что-то радикально сменить. Еще раз. Вышибить клин клином. Далекая, таинственная, холодная Сибирь – что может быть лучше в качестве места, где я смогу сотворить себя заново? Возродиться, как феникс из пепла. Я ведь действительно сгорела в том доме. Фигурально, но все же.

Не отпуская руки Ады, Вик хмыкнул:

– Какая знакомая история-то… Вот не поверишь, насколько.

– Ну-ка, ну-ка, – оживилась барышня и, вспомнив про чай, прикоснулась к краю чашки губами. Да, вот такая температура уже приемлема. Не тот кипяток, что соответствует традициям и щедро разливается аборигенами по любому поводу.

Перевертыш вдруг нахмурился. Он зашевелил губами, завертел головой, потер висок. Магичка на всякий случай осмотрелась сквозь Сумрак, но там звенела пустота. Защитные заклинания на стенах офиса были не в счет.

– Что? – уточнила она. Приподняв бровь над одним глазом и сощурив второй, Вик озадаченным тоном промычал:

– Странное дело… Так, ладно, давай по порядку. Я начну рассказывать, и ты все поймешь. Потому что это поразительно!

* * *

Инициация моя прошла бурно. И почти спонтанно.

Один юкагирский шаман из Ньорила – в смысле, Норильска, – устроил тур по городам Сибири. «Чудеса традиционной медицины народов бескрайнего Севера», туды их в качель. Цели, к слову, у него были вполне благие. В Норильске последние годы с экологической обстановкой зверь полный и пушной. Комбинат коптит так, что у живых еще сосен хвоя ливнем сыплется, по ельникам ходить страшно – словно в фильм ужасов попал. Что с вечной мерзлотой творится, лучше к ночи не упоминать. Вот товарищ и сочинил хитрый план.

Он собирал не самые большие ДК и клубы, надевал национальный костюм – все эти кисточки, подвески, вышивка, бахрома – и честно молотил в бубен. Никакой магии, откровенный фуфел; Дозоры косились, но не осуждали. Зато у публики вовсю отрабатывал эффект плацебо, самогипноз и коллективная психоиндукция. Нет лучшего способа надурить человека, чем предоставить ему возможность сделать все самому.

Я на этот цирк попал случайно. Познакомился с девушкой, словил конфетный период, вился за ней хвостиком – больше по инерции, чем всерьез. А она проникалась по всякой эзотерике, чакрам и шамбалам, волохала меня на ярмарки, на фестивали, на тренинги. Конечно, я тогда еще не мог посмотреть через Сумрак, но уже чуял чем-то задним: барахло все это и неправда. Ей, вестимо, не говорил – чего человека расстраивать? Главное в отношениях ведь не доказать свою правоту, а дать другому быть счастливым.

Так и встретились два неодиночества. Я сидел ряду во втором, украдкой читал с телефона «Природу зверя», сочувствовал оборотню Хагнеру. Шаман кружил по сцене, завывал, что готов погрузиться в озеро – это они так бубен называют – и заглянуть в подземный мир, дабы призвать духа-спутника. Видимо, не удержался. Заглянул. И офигел.

Ну представь: пудришь ты мозги почтеннейшей публике, косишь на зрителя хитрым глазом, тихонько фармишь с него экспу… Прости, собираешь и аккумулируешь Силу. Все в рамках Договора: магических услуг не оказывается, эмоции люди испытывают добровольно, боевого применения накопленного не планируется. Исключительно на благо родного края – шаманы к нарушениям биоценозов очень чувствительны.

Так вот, бубен рокочет, Сила течет – и вдруг на тебя из Сумрака воззряется крупная серая зверюга. Клыки, когти, телефон в лапах. Будь я на месте шамана, труханул бы от души. А мне и самому категорически не смешно стало. Сначала как провалился куда-то, потом все поблекло, по ушам словно подушкой съездили, мышцы ноют, кости ломит – и люди вокруг поисчезали. Впору волком выть.

Что я и проделал ко всеобщему удовольствию.

Надо же было такому случиться, что именно в тот день Дневной Дозор наконец сподобился заявить протест Ночному. Мол, заманал ваш кашпировский доморощенный, прищемите его тапком, чтоб не чудесил без санкции. Светлые, ясное дело, выкатили апелляцию, но свой глазок смотрок – пошли проведать. А тут я, весь такой красивый и с хвостом.

Вытаскивала меня в итоге сама Зинаида Мефодьевна. Как правильный идиот, я еще и упирался во все лапы и даже цапнуть пробовал. Понятное дело, что без эффекта, но степень моего шока характеризует.

Сам шаман застыл, положив бубен и сунув руки по швам. Я не я, тварина не моя – самый разумный подход в данной ситуации. Ему, кстати, ничего и не было. Светлые обрадовались перевертышу и потащили меня сразу в офис, упаивать сладким чаем и приводить в чувство. Как видишь, привели – за что по сей день благодарен.

Потом началась учеба. Школили по самое не замай. Я и человеком никогда не блистал дисциплинированностью, а маг-полиморф к тому же отвечает не только за себя, но и за свою вторую сущность. Хотя нам проще, чем оборотням: те натурально звереют. Но все равно – по ощущениям все это напоминает раздвоение личности. Приятного мало, пока не научишься со своей дикой половиной договариваться.

В какой-то момент пошли шуточки о дрессуре, строгом ошейнике и наморднике цвета фуксии. Я огрызался, буянил, фрондерствовал и барагозил. При этом в глубине души очень хотел служить в Дозоре. Мне казалось это… правильным. Верным. Нужным. Не зря же я не волк, а собака.

И тогда наша начальница приняла соломоново решение. Светлого перевертыша четвертого ранга под белы рученьки да серы лапоньки препроводили в аэропорт. Откель и отправили с уютных сибирских снегов в края дальние, за окиян-море, за полтора десятка тысяч километров…

В Рио-мать-его-де-Жанейро.

Нет, ты что, все гуманно было. Я сам согласился, что перемена климата и радикальная смена обстановки, чужая культура, чужой язык, чужой образ жизни сработают как шлифовка перед травлением. Сдерут накопившийся слой предрассудков, стереотипов и штампов, выровняют характер, сточат колючесть. Зверь внутри, конечно, был недоволен. Но я укусил его за холку и, стиснув зубы, кивнул.

Вот в Рио меня встречали, как любимого и давно не летавшего в гости племянника. Не хватало только парада какой-нибудь школы самбы из ближайших фавел. Но по ощущениям, кариоки планировали это вскоре исправить. Я даже багаж не успел прихватить – хотя его было-то всего ничего. Спортивная сумка, трусы, носки, футболки. Все остальное должна была заменить пластиковая карта «Commonwealth Bank of Australia».

Потом, конечно, понеслась. Это по первости кажется, что в Бразилии бардак и много диких обезьян. На самом деле работать местные шалопаи умеют, просто делают это как-то легко, без обязаловки, с улыбкой и чуть ли не в танце. Когда мы брали тамошних вампиров-энкураду, промышлявших нищими и бездомными, драка была нешуточная. Кровосос в сланцах, исполняющий капоэйру с намерением мало-мало зашибить, – было бы смешно, если бы не было смертоносно. Но взяли, и без потерь, и даже среди самих клыкастых.

Человек ко всему привыкает, а уж Иной тем более. Я обтесался, обгорел на солнце – раз, другой; научился носить на дежурства шорты и футболку, распробовал местное пиво и поиграл с хулиганами-рапазис в футбол на пляже. Начал погружаться в среду, перестал дыбить шерсть и трясти хвостом на попытки погладить между ушей. А крепче всего сошелся с Лукашем, одним из оперативников, который взял меня под крыло.

Нет, он не оборачивался в гуару или красногрудого сокола – обычный Светлый маг третьего уровня. Простоватый с виду, с хитрецой глубоко внутри. Компанейский парень, как и все они, но почему-то держался наособицу. Не сильно – а чувствовалось. Может, потому я, чужой в стране чужих, и стал инстинктивно к нему тянуться.

И вот однажды, когда мы сидели в какой-то маленькой пивной «для своих» глубоко в фавелах, куда туристов не поведет ни один уважающий себя гид, а полицию не заманишь и тройным окладом, он хлопнул меня по плечу и сказал, улыбаясь во всю свою смуглую физиономию:

– Ой, мьюду, ты молодец. Ты стал почти кариокой.

Тут меня, понятное дело, заело. Что значит почти?! Я с этими кренделями пил, ел, спал, орал по пятницам на телевизор, когда играли «наши», бил морды и кидался файерболами. И вдруг такой афронт.

За спросом в карман не полез. Да и наверное, у меня на лице все было написано, так что прежде, чем успел озвучить, Лукаш отхлебнул еще пива, сощурился и предложил:

– А хочешь?

Ясен какаду, я хотел. Меня ведь, по сути, за тем и отправили в Южное полушарие – учиться быть своим, невзирая на. Не за песочком в плавках же.

И вот тогда эта хитрая креольская морда выкатила мне свою идею. Мол, все они, и городские, и кампонезис, и Иные, конечно же, – потомки местных индейцев. Порой даже не столько по крови, сколько по духу. Те, мол, испокон веку живут от земли, что в сельве, что в пампе, и научились радоваться каждому дню. Принимают от жизни как дурное, так и доброе – и совершенно по этому поводу не парятся.

Поэтому мне как перспективному Светлому недурно было бы соприкоснуться с корнями здешней культуры. Да и в принципе расширить кругозор. С начальством согласовано, отгулы накопились. Когда еще будет шанс побывать в лесах Амазонии? Нет, Иные, вестимо, долго живут, но – то работа, то забота, то зевота, то икота… Короче, собирайся, гринго, макнем тебя в Арагуайю.

А я что, дурак отказываться?

Сначала, как белые (ну хорошо, изрядно подкопченные) люди, мы добрались регулярным рейсом из Рио до Бразилиа. Честно скажу: столица меня не впечатлила. Коста, вооруженный идеями Ле Корбюзье, и Нимейер, с его манией запихивать все под землю, конечно, оторвались на городе в полный рост. Но это же сыграло с ними злую шутку.

Когда видишь генеральный план, выверенный по курвиметру и вытянутый по линеечке, невольно испытываешь уважение к задумке. А потом, оказавшись на этих строго геометричных улицах, понимаешь: чего-то не хватает. И достаточно получаса задумчивой ходьбы, разминая ноги после авиакресла, чтобы почуять – жизнь вокруг не дышит.

Что, мне есть с чем сравнить, я вон в Питере бывал. Тоже, казалось бы, город, прорезанный в холмах да болотах с применением указки и чертежа. Ходили слухи, что с ним по факту не все так просто, что-де в начале нулевых он чуть ли не обрел самосознание… По-моему, чушь это все. Отличное место, душевное, теплое. Пульс постукивает. Кровь по жилам бежит.

А в Бразилиа все было стерильно. Даже слегка напасывало изопропанолом, как в медлабе, хотя, конечно, это все шутки воображения. Так что я втихаря выдохнул, когда мы арендовали внедорожник и устремились по трассе на запад.

Там я увидел совсем другую страну. Бесконечные равнины, плоскогорья, покрытые терра роса – красной известняковой почвой, окормляющей низкие деревца, кустарники и моря травы. Поля и приземистые городки мелькали за окном, укачивая, вгоняя в сон, и приходилось сменять друг друга за штурвалом, подбадривая рулевого всеми байками и анекдотами, какие только выплывали на ум из глубоких заводей памяти.

Добравшись до Порангату, мы сознались друг другу, что плоть слаба, и завернули в колоритное заведение, громко именовавшееся «Рестуранчи Кило-Кило». Спасибо все тем же фавелам: я к тому моменту уже вкурил, что в Бразилии можно пожевать в самой сомнительно выглядящей забегаловке и при этом волшебным образом не травануться. Лукаш только посмеивался, глядя, как я роюсь в меню и тычу пальцем. «Звериный аппетит», – одобрительно хлопал он меня по плечу и подмигивал официанту. Тот тоже давил лыбу, но молчал. А что я могу поделать, если калории точить надо за двоих?

Потом мы еще немножко прогулялись, прикинули время в дороге – и утопили газ в пол. К ночи надо было добраться до фазенды Нова Пирачининга, где жили какие-то дальние родственники Лукаша. Я уже начал подозревать, что в этой стране все друг другу как минимум троюродно близки. Но, понятное дело, не жаловался.

А наутро, когда мы бессовестно выдрыхлись у гостеприимных хозяев и позавтракали, как настоящие кампонезис, до цели нашей одиссеи оставалось всего ничего.

Остров Бананал. Для русского уха звучит забавно, но бразилейро так не считают. Это самый большой по площади речной остров в мире и естественный заповедник, ревностно оберегаемый властями. Именно здесь обитают все четыре племени индейцев каража, поддерживая численность этноса в меру привычного энтузиазма. Благами цивилизации наши ребята не брезгуют, но в целом, скорее, ведут традиционный образ жизни.

Что нам и требовалось.

Машину оставили на фазенде, и до реки нас подбросил один из фермеров. Там уже дежурили лодки аборигенов – всех желающих катали по Арагуайе или Риу-Жаваэш до национального парка, где для экотуристов были созданы все условия. Но парк нас не манил.

Так что, когда мы объяснили смуглым низкорослым харонам цель своего приезда, те переглянулись и пожали плечами. Их, по большому счету, интересовали только реалы – желательно наличкой. Прагматики от весла и фырчащего старого мотора.

Деревня, сбежавшая под лесные кроны в дельте Риу-Жаваэш, выглядела как и сто, и тысячу лет назад. Простые, прямоугольные в плане дома; полторы улицы, сонные и пыльные в это время года; дети, бегающие нагишом. На причале дремали морщинистые аксакалы с удочками в руках, у входов в жилища, прислоняясь к косякам, стояли беременные или кормящие женщины. Никто нам не удивлялся, никто не убегал, не вился с естественным любопытством. Словно так и надо было. Словно мы жили здесь отродясь и никуда не уезжали.

Тут Лукаш взял меня за пуговицу и, неубедительно сыграв легкое раскаяние, признался, что завез меня в свои бразильские тмутаракани не одной этнографии ради. То есть я, конечно, могу прикинуться классическим лопухом-туристом или идейным хиппи. Побродить по острову на двух или четырех, половить арапаиму и пожевать неспелых бананов, благо туалет типа сортир здесь за каждым кустом, но…

Я навострил уши. Был бы в облике – еще бы хвостом себе бока отхлестал. Слава Сумраку, Лукаш не стал тянуть перевертыша за упомянутую часть тела и перешел к сути.

Оказывается, еще когда он был сопляком-менину – я не стал уточнять, в каком веке, – то слышал, что на острове живет индеец, оборачивающийся боуто – речным дельфином. А потом, когда он, Лукаш, стал старше, опытнее и убедительнее, то даже смог свести знакомство с этим интересным типом. И мне якобы просто необходимо пообщаться с водоплавающим коллегой, потому что тот знает овердофига преувлекательнейших историй. О перевертышах в том числе.

А кто не любит хорошую историю? Точно не я. Тем более что батарейка в электронной читалке, взятой еще из дома, села, зарядить ее на острове было особо негде, да и мобильная сеть здесь уже не накрывала. При всем уважении к печатному слову: есть что-то завораживающее в том, когда хорошо подвешенный язык и выразительная речь плетут узор повествования лично и вслух. Эхо древней древности. Был, видел, расскажу.

И мы пошли к вождю. По словам Лукаша, тот просто обязан был знать, когда и где появится дельфин. Мол, этот тип совершенно не скрывается от своих, а те не считают его оборотничество чем-то из ряда вон. Ну, в общем, для социума, в котором до сих пор бытует мнение, что солнце идет по небу медленно, так как сын мудрой женщины сломал ему ногу, это нормально.

Вождь сидел на пороге своего отдельного домика и смолил трубку. Мы отдали ему одну из пачек табака, купленных еще в Порангату – удивительно, но в таком захолустном городке оказалась вполне приличная лавочка. В знак ответной вежливости крепкий, седой, ни на сантиметр не полысевший мужчина предложил нам терере́ – холодный мате. Отказываться было не принято, и мы с Лукашем припали к бомбильям, предваряя беседу характерным побулькиванием.

Потом дозорный задал ритуальный вопрос о видах на урожай, на улов и на прирост населения. Я терпел, хотя челюсть уже трещала от зевоты, сдерживаемой титаническим усилием. Хвала всем духам каража, вождь не стал распинаться по каждому пункту, а прямо спросил, что нужно уважаемым Оутрус-Иным в его деревне. Видимо, он знал Лукаша и сделал выводы.

Уважаемым Оутрус был нужен человек-дельфин. Если, конечно, ни он сам, ни его не менее уважаемые родичи не против. Родичи в лице вождя были только за, правда, предупредили, что боуто будет только вечером. И тут у моего спутника заорал телефон.

Я еще поразился – как так?! Мой смартфон затих после фазенды, а этот жук на связи! Заколдовал он мобильник, что ли? Но все объяснялось проще: из сумочки на поясе Лукаш выудил здоровую спутниковую трубку. Я такие только в девяностые видел, у самых реальных пацанов. Извинившись, дозорный отошел и быстро-быстро замолотил языком вполголоса. После чего сложил антеннку, убрал девайс и пожаловался, что работа достает везде. Мол, звонили из центрального офиса: раз уж он неподалеку, то пусть заглянет в Луиз Алвис. Стажера же, то есть меня, можно не привлекать, стажер пусть погуляет. Вечно везет этим стажерам, ворчал Лукаш, раскланиваясь с вождем и печально пыля в сторону лодок. Завтра буду, обещал он, отчаливая от берега.

Мы молча проводили незадачливого мага взглядами, посидели в тишине, приговорили еще терере. Потом я, спросив разрешения, оставил вещи в доме вождя и пошел разминаться. Зверь требовал ветра в морду и земли под лапами.

К вечеру я набегался, накупался в обеих реках и даже наелся пресловутой арапаимы. Здоровенная рыбина – правда, куда ей против Иного с клыками. Вкусная, кстати. Жаль, не экспортный товар.

А когда солнце начало валиться куда-то в сторону Мату-Гросу, заливая оранжевым листву сельвы, я уже стоял на пристани и ждал. Пробежка по острову словно дала мне новое чутье. Я знал, где и когда должен быть.

И хозяин пришел.

Знаешь, бывает такое, когда взгляд в спину ощущается физически? Ну, у Иных-то понятно, сам Сумрак велел. А ведь порой и простые люди что-то такое чуют. И кажется мне, неспроста Радовид повелел ослепить Филиппу, которая, к слову, оборачивалась в сову… Ну да, это уже из игры, не из книги. Но подмечено верно. Знают что-то эти поляки, знают и намекают.

Так и я, стоя на подгнивших, отмытых дождями от песка досках причала, вдруг понял, что надо срочно посмотреть назад. И развернулся.

Индеец был совершенно непримечательный. Мне даже показалось, что это именно он нас утром подвозил на лодке. Хотя тут может сказываться примитивная бытовая ксенофобия: как азиаты для европейцев все на одно лицо, так и мы для них. В общем, Иной, стоявший под ближайшим деревом, был щупленьким, темноволосым, улыбчивым без подобострастности.

Но это, безусловно, был Иной. И очень сильный.

Я не мог разобрать его ауру. При этом было бы понятно, если бы она просто оказалась укрыта от сумеречного взора. Старые и опытные Иные не любят, когда любопытная молодежь лезет в их дела. Сей же тип совершенно не прятался.

Казалось, вокруг него колышутся все оттенки радуги разом. И те, что в нее не входят, тоже. Движение, пульсация цвета, вектора градиентов – все было подчинено единому ритму, какой-то примитивной, корневой гармонии. Я не мог уловить структуры. Словно смотрел на фрактал прожилок в древесном листе, на узоры, лепимые инеем по морозцу. Говорят, такая аура у неинициированных Иных, у Зеркал, у людей на грани безумия. Но я видел рисунки. Я ощущал отличие. Ощущал – и не мог объяснить.

Все это впечатление на самом деле заняло пару секунд. Я на автомате поздоровался, представился. Индеец тоже протянул руку, назвал имя: Боуто. Очень оригинально. Ну да я не из придирчивых. Улыбнулся ему и уточнил: правда ли, что он знает и может поведать что-то из местных легенд.

Боуто мог. Он развернулся и пошел, как я понял, к своему летнему жилищу – высокому и достаточно поместительному шалашу в дальнем конце уходившей к лесу улицы. Там уже даже мерцал очаг, нагревая кастрюльку воды для мате. Выглядело уютно и по-домашнему, хотя странно так говорить о лесной времянке.

Мы сели, и я отдал Иному вторую пачку табака из Порангату. По-моему, он не сильно обрадовался, но и не расстроился. Принял это как должное. Мол, приехали гости, привезли курева. Так было и так будет. Кажется, я уже начинал понимать, что подразумевал Лукаш, когда говорил о культурных корнях пофигизма кариок.

А потом, когда напиток заварился и мы разобрали калабасы, Боуто начал говорить. Да так, что я позабыл о чае.

Давным-давно, когда солнце бегало по небу быстрее, чем сейчас, в мире не было людей. По полям и лесам, в горах и под водой жили звери и рыбы, и насекомые, и ползучие гады, и такие чудовища, что земля сотрясалась у них под лапами. Они рождались, охотились друг на друга, испытывали боль, страх, радость и наслаждение. И умирали, после смерти становясь ничем.

Но даже ничто – это уже что-то. И что-то текло, копилось, отлагалось. Сплеталось и расползалось по всей планете.

Пока однажды оно не ощутило себя.

Тогда родилась Птица. Она накрыла своими крылами весь мир, и один ее глаз был Солнце, а другой Луна. Она пребывала везде – и одновременно не здесь. Она была, и ее не было.

А чтобы Сила, питавшая Птицу, текла полнее, она сжала когти – и разомкнула, разорвала тонкую оболочку многих животных. То, что чувствовало, двигало жизнь, было самой жизнью.

Взамен же, чтобы поток не иссяк, Птица замкнула его через себя и даровала тем существам толику власти. Больше не нужно было опасаться огня – он гас, испугавшись могучего рыка или биения лапой. Больше не нужно было убегать от хищника – достаточно было нырнуть в Тень, падающую от Птицы на землю. Больше не нужно было ждать смерти – жизнь втекала в разрывы и вытекала обратно, оставляя достаточно, чтобы длить, и длить, и длить.

Для тех же, кто смог распорядиться дарами ловко и умело, кто прожил века и тысячелетия, кто научился между причиной и следствием проводить взаимосвязи, открылась новая грань существования: разум.

И когда животные осознали себя, тогда они обнаружили людей.

Это были странные создания, похожие и отличные от других. Они так же боялись и плакали, смеялись и наслаждались. Но еще они задавали вопросы и строили планы, и обобщали, и усложняли. С ними оказалось непросто, но интересно, и некоторые из животных даже начали принимать облик людей, чтобы лучше тех понимать. А порой и познавать – не только в духовном, но и в плотском смысле.