Тень сумеречных крыльев

При этом никто не заметил, как пропала Птица.

Кто-то говорил, что она улетела. Кто-то – что ее убили ее же дети, желавшие больше Силы. Кто-то предполагал, что место Птицы заняли три пришедшие из-за края мира сущности. Позже, гораздо позже люди назвали их Тигром, Двуединым и Мхом. Сущностям так понравилось здесь, что они взяли Тень за края и встряхнули, дабы та усложнилась и расслоилась. Сила теперь текла через них, а Птица просто закончилась, не получая своего.

В мире же нарождался новый народ. Люди-Животные, зачатые в браках Животных-Людей с простыми людьми. Наделенные Силой, глядящие в Сумрак – как кто-то из них обозначил измененную Тень. Ловкие, умелые, долгоживущие, а главное – разумные изначально. Те, кого позже, гораздо позже назовут Иными.

Маги-перевертыши были древнее всех. Только, как их звериные предки, они не видели смысла в самолюбовании и не рассказывали легенд о своих похождениях. Позже, гораздо позже, когда новый Сумрак в лице Двуединого изверг человеческих мертвецов обратно в постжизнь и научил их пить кровь, дабы Сила текла еще гуще, еще полнее, появились Купе-Диеб – или те, кого теперь зовут вампирами. Они и решили, что были первыми Иными. Они и начали вести летописи, слагать мифы, распускать слухи.

И реализовывать выбор.

Ни Света, ни Тьмы не пресуществлялось в Животных-Людей. Они жили как жили; убивали, если нужно; защищали, если требовалось. Только обычные люди, прошедшие испытание смертью, познавшие искушение Силой, принимались делить на своих и чужих, на добро и зло, на Светлое и Темное.

Иные, произошедшие от зверей, с каждым поколением менялись. Кто-то остался верен духу предка. Кто-то отверг первое естество в пользу второго, познавая суть трав и корней, ядов и соков. Кто-то пошел еще дальше, ловя свободно текущую Силу подле ее истоков – эмоций и чувств, которые испытывало все живое. Кто-то начал заглядывать в будущее, беспокоя сумеречного Тигра своими пророчествами.

Оборотни-Капелобу, к слову, не были результатом эволюции перевертышей. Скорее, они стали Темными плодами случайных союзов между хищными Людьми-Животными и первыми Купе-Диеб. Жажда крови и потребность в охоте слились воедино, дополнившись звериным обликом. Нелюбимые и нежеланные своими родителями Капелобу были слабы и склонны утрачивать то, что делало их пускай наполовину, но все же людьми, – дар разума.

Потомки вампиров тоже перенимали новые фокусы. Они ныряли в Сумрак, задавали ему вопросы, искали ответы. Отказывались от своих слабостей, обретая новую Силу. Усложнялись и утончались. Начинали презирать низших предков.

Кровь Иных смешивалась, разбавлялась, соединялась и распадалась. Людей становилось все больше, глядящие в Сумрак появлялись среди них реже, но Сила продолжала кружить, и этого было довольно. Никто не вспоминал Птицу.

Никто не заметил, как начали пропадать Животные-Люди и те из других животных, кого Птица наделила Силой. Это, впрочем, было понятно. Начало и конец их власти замыкались не в Сумраке, но в Тени, что была до него. А Тень падала от крыльев Птицы. А Птицы более не существовало. Кто-то просто соглашался с переменами и уходил навсегда. Кто-то учился, приспосабливался, перенимал новое у своих потомков. И сам учил их тому, что узнал за тысячи лет.

Одним из них был Тахина-Кан.

В каждом краю ему давали свое имя. Где-то – Хилель. Где-то – Эосфор. Где-то – Люцифер. На востоке от океана эти имена означали утреннюю звезду, а здесь, на западе, Тахина-Кан был звездой вечерней. Но везде это светило ассоциировалось со знанием, просвещением, зарождением нового. И не зря.

Приходя к людям, Иной прикидывался беспомощным стариком. Он смотрел, как те поведут себя: накормят ли слабого? обогреют ли хилого? примут ли бесполезного? При этом он не руководствовался моралью или представлениями о добре и зле. Ему лишь важно было, чтобы те, кого он собирался одарить, умели одаривать сами. Ведь, полагал он, знание может преумножаться, только если им делиться, а не хранить зарытым под циновкой.

Потом он наблюдал и изучал своих странноприимцев. Вживался в их чаяния, познавал их нужды. Слушал и запоминал. И когда понимал, что требуется делать, – делал.

Он указал людям рожь и пшеницу, и ячмень, и просо, и маис, и батат, и маниоку. Он учил их корчевать лес и расчищать пашни, и орать их, и боронить, и удобрять навозом. Он показывал охотникам, как приручать диких свиней и кур, и собак, и даже кошек – хотя то был еще вопрос, кто кого.

А потом, обратившись крепким, красивым юношей, брал в жены девушку, наиболее благосклонно относившуюся к нему-старику. И учил ее тем наслаждениям, что приближают людей к божественности, потворствуя успешному зачатию. И растил с ней сыновей и дочерей, посвящая их в тайны мира и гармонию простоты.

После же – уходил. Ведь мир велик, и где-то еще могут нуждаться в его советах. Перед уходом же Тахина-Кан собирал Силу со счастливых, довольных, упрочивших свое положение в мире людей. Ведь теперь, если даже они что-то утрачивали, вскоре все возвращалось. И проще, быстрее, легче, чем раньше.

Но постепенно смысла в подобной жизни становилось все меньше. Люди расселялись по свету, учились друг у друга, сами начинали присматриваться к природе, а порой и менять ее, выдумывая новое. Они все с меньшей охотой давали приют забредшему в гости старику, и его откровения чаще вызывали пожимание плечами или даже смех.

Тогда Тахина-Кан решил вернуться в те края, где впервые увидел воду и небо, горы и леса, где вдохнул воздух и попробовал вкус Тени. Правда, о ту пору он еще не был знаком с философией древних эллинов и не знал, что нырнуть в одну и ту же реку дважды попросту невозможно. Ведь и река пересохла, и горы выросли, и леса изменились, и новые реки потекли с новых гор в новый лес. И большое озеро, где родился дельфин-боуто Тахина-Кан, поднялось само над собой, став островом, который пришельцы из-за океана позже назвали Бананал.

Но люди, жившие теперь на острове и вокруг него, понравились ему. Они были так же просты и открыты чуду, как во времена его молодости. Они принимали его таким, каким он был – в любом из обличий. Они радовались его дарам и не требовали бо́льшего. После тысячелетий скитаний Тахина-Кан обрел понимание простой истины: куда бы ты ни шел, ты всегда возвращаешься домой.

Казалось, он обрел покой. Но только казалось.

Его начали тревожить странные сны. В них наличествовал невысокий, приятно улыбающийся мужчина в светлой одежде, запыленной понизу так, словно он долго странствовал среди песков. И второй, хмурый, насупленный, чья аура тускло мерцала, будто некогда он был Купе-Диеб, но каким-то чудом перестал. И был толстый столб с прибитой в верхней трети перекладиной, на которой висел, мучаясь от ран в пробитых руках, первый человек, тогда как второй ждал, страдал, терпел и не мог ничем помочь своему другу. От боли, испытываемой обоими, Тахина-Кан просыпался в поту и долго потом не мог заснуть.

Но пугала его не столько боль, сколько абсолютный, неугасимый, тотальный Свет, пылающий вокруг того, кто добровольно принес себя в жертву. Свет настолько великий, что Тень, ставшая Сумраком, не могла к нему подобраться. И не имела над ним власти, сама подчиняясь и верно служа.

А еще где-то вдалеке, на самой грани слышимости, на тающих осколках сна раздавался знакомый крик. Не человеческий. Птичий.

Потом видения перестали посещать Тахина-Кана. Покой и умиротворение вернулись под кроны деревьев и на просторы пампы, и в темные заводи рек. Так прошло около пары тысяч лет.

Недавно он снова видел сон. В нем молодой черноволосый парень, одетый в черное и с черными же глазами, пылал почти с той же мощью, что и улыбчивый светлый мужчина когда-то. Пламя его было исполнено Тьмы – ненависти, утраты, мести. Он не собирался отдавать себя на распятие, вовсе нет. Наоборот: он сам распинал, разбирал на части низших Темных, поглядывая и на Светлых, и на тех, кто усилием воли сменил цвет на серое равновесие. В руках черный юноша сжимал ножи, и горе было тем, кто вставал у него на пути.

Еще он видел белую девочку в белом, хрупкую и тонкую, как тростинка в тихом затоне. В ее белизне тоже пряталась Тьма – но заключившая странный, причудливый союз со Светом. Словно проросшая в корни сосны грибница, которая питает дерево и питается от него сама. Девочка даровала исполнение потаенных, сокровенных желаний тем, кто стоял на самом пороге смерти и уже занес одну ногу над границей Сумрака. Поразительно, но тот словно был неотъемлемой частью белой фигурки, не просто вливая Силу, а творя ее сущность из себя.

И был смешной, лопоухий, лысоватый человечек, суетливый и с виду простак. Он пил много темной горькой жидкости, которую три века назад привезли в эти земли белые поселенцы. Он смеялся, дурачился, раздражал и утомлял. Но за спиной его стояла великая тень, в которой, присмотревшись, можно было узнать мрачного мужчину – бывшего Купе-Диеб, чей друг погиб на кресте. Человечек поднимал глаза, заглядывал в душу Тахина-Кана, и тот понимал: маска. Оболочка. Тайна.

Промелькнул еще один женский образ. На нем было трудно сосредоточиться: словно он менялся каждое мгновение, причем мгновения эти вихрились вокруг перепутанным клубком, во все стороны сразу. Девушка с темными волосами, изящная и невесомая, летела в потоках времени, не имея возможности выбрать, не останавливаясь нигде подолгу, не ожидая вернуться к точке, с которой все началось. В лице ее смешивались страх и надежда – сложно было сказать, чего больше.

Потом перед Тахина-Каном открылась дверь. За ней стоял старик – не ветхий, но поживший. И очень, очень усталый. Дельфин-Иной собирался войти, ведь законы гостеприимства обязательны как для хозяина, так и для путника, ищущего крова и очага. Но старика уже не было. И двери не было. И ничего не было.

Знакомый крик, будоражащий память о молодой земле и густой Силе, звучал в пустоте. Звучал ближе. Еще ближе. И еще.

В крике том не было слов, но был смысл. Что Сумрак ранен. Что он умирает. Что настанет время, и человек, отказавшийся от его даров, прожжет в тени от Тени дыру. Что та расползется раковыми метастазами по всему Сумраку, схлопнет его слои, вывернет кольцо наизнанку.

Тогда Птица вернется. И, простив своих детей, даст им новую Силу. И в мире настанет старый новый порядок…

* * *

Мате остыл окончательно. Я сидел, вытаращив глаза и обратившись в слух, но Боуто – или Тахина-Кан? – больше не рассказывал. Он раскачивался, прикрыв глаза, словно вглядывался куда-то внутрь. Поневоле вспомнился тот шаман, из-за которого я в первый раз нырнул в Сумрак. Я еще подумал: «А что, если?.. Как он там, кстати? Интересно было бы знать», – мысль промелькнула где-то на фоне и канула в никуда. Она тоже боялась потревожить хозяина шалаша.

Наконец индеец вздохнул. Посмотрел на мою ошалевшую рожу, улыбнулся и предложил:

– Пей.

Калабаса в руках нагрелась. Простенький фокус, но в тот момент он меня реально встряхнул. Туча вопросов рвалась с языка. Чтобы дать себе время, как-то упорядочив хаос в прифронтальном неокортексе, я последовал совету Боуто и впился в бомбилью.

Ночь обнимала Арагуайю и Бананал и леса в округе. С каждым глотком меня клонило в сон все сильнее, благо сидел я на невысокой, но удобной лежанке. «Странно, – робко постучалась в сознание еще одна ленивая мысль, – мате ведь содержит кофеин. Хрена ли он меня не бодрит?!»

Но я уже спал. И видел Птицу, о которой рассказывал Боуто. Во сне моем эта легенда была совсем не страшной: небольшой, коричневато-серой, с любопытными глазками-бусинками. «Да ты же воробей!» – говорил я, кроша ароматный красный табак, который доставал из кармана. Птица клевала его и чирикала требовательно, все громче с каждым разом: мол, еще, еще давай, маловато будет!

И когда жадный, хищный крик, полный нетерпеливого ожидания, разорвал сон на части – я проснулся.

Было утро. И никого в шалаше.

Конечно, я решил, что Боуто просто смылся по своим делам. Мало ли какие дела могут быть у дельфина. Завтрак, в конце концов, никто не отменял, а рыба в реке несговорчивая – это я еще вчера уяснил.

Учитывая, что я спал в футболке, которая к тому же доехала на мне от Бразилиа до Пирачининги, стоило бы переодеться. Окунувшись перед этим для свежести. А вещи мои лежали у вождя на хате, поэтому утренний маршрут был мне в целом ясен.

Тут начинались странности.

Во-первых, когда я просунул свою помятую физиономию в дверной проем, елико возможно вежливо постучав по косяку, вождь чуть ли не выбежал мне навстречу и с беспокойством спросил, где я ночевал. Оказывается, законы гостеприимства требовали, чтобы высокий гость был привечен и размещен согласно полному туземному политесу и протоколу. То есть вот прямо среди здесь.

Доставая из сумки полотенце, я в максимально корректной форме постарался донести, что со мной ничего дурного не произошло. Да и произойти-то не могло. Ведь я ночевал у Боуто.

«Какого боуто? – нахмурился вождь. – В реке?»

Произошла немая сцена. Проклиная Иной подход к изучению языков, я напомнил индейцу вчерашний разговор. Постарался сделать это в максимально простых, понятных выражениях – из тех, какими пользуются современные авторы фэнтези, когда хотят лизнуть аудитории и поднять тиражи. Вождь отвис, но с сожалением покачал головой: что-то, мол, вы путаете, уважаемый Оутру. Не было у нас в деревне никогда никаких перевертышей.

Тут уже завис я. Подстегнул легким самогипнозом память, слово в слово процитировал беседу. Старик внимал прилежно, как первоклассник, нацеленный родителями на медаль. Потом снова принялся качать головой.

Сущность пса во мне зашевелилась. Мысленно рявкнув на зверя, чтобы тот не встревал, я скроил максимально индифферентную рожу и поинтересовался, не соблагоизволит ли уважаемый вождь совершить вместе со мной легкий утренний моцион. Тот соблагоизволил, и, не отвлекаясь на светскую беседу, мы целеустремленно пересекли деревню вдоль улицы.

Шалаша не было. И даже трава была не примята.

Старик поднял бровь. Я вспомнил все уроки дозорных наставников и заменил обсценную лексику в своей эмоциональной тираде на «ква» и «кря». После, стараясь не намекать, что в почтенном возрасте к некоторым приходит склероз, уточнил: можем ли мы поговорить с другими жителями деревни? Вождь щедро повел рукой – minha casa é sua casa[2].

Но ни глазастые индианки, ни вездесущая мелкота, ни рыбаки – никто не мог мне помочь. Никто никогда не встречался с Боуто – разве что с боуто. Никто никогда не ставил шалаша в том конце селения. Никто никогда не слышал легенд о древних перевертышах.

Это был серьезный удар под дых. Впрочем, у меня оставался еще один вариант, и я планировал использовать его на всю катушку. Таки макнувшись в Арагуайю и натянув свежее, я уселся на пристани и стал ждать Лукаша. В лучших традициях Хатико. Едва ли хвостом не вилял.

Тот все не возвращался.

Проторчав на досках полдня с перерывами на индейское гостеприимство и заверения вождю, что все идет по плану, я психанул. Уточнил у лодочников, в какой стороне Луиз Алвис, сгреб по карманам остатки налички и потребовал везти меня туда.

Заколдовать рассыпающийся на глазах движок моторки – то еще развлечение. Зато против течения мы шли с приличной скоростью, вызывая недоумение и зависть прочих речных извозчиков. И оказались на месте всего часа за полтора.

В городке действительно было неспокойно. Ну, по местным понятиям. Не очень сильный целитель, балансирующий между седьмым и шестым уровнем, вяло пререкался с молодым вампиром, сидя с ним за одним столиком в «Жоау ди Барру». Спор шел о правильном рецепте заливного из арапаимы. Лукаша, очевидно, направленного начальством в сии края, дабы выступить в роли порубщика кулинарных гордиевых узлов, ни Светлый, ни Темный не видели. Более того, они его и не ждали. Спор тянулся уже второй десяток лет – ради, собственно, процесса спора.

Кажется, пора было звереть.

Я перекинулся, сцапал сумку клыками и рванул на фазенду. Меня радостно узнали, усадили за стол и подвергли гастрономическим пыткам. Но на вопросы о Лукаше только разводили руками: кто такой? откуда? Ешьте, сеньор, ешьте, вы вон бледненький. Может, кашасы?

Отоспавшись и забрав внедорожник, я решил перейти к радикальным методам. Сделав за день полтысячи километров, машина закипела уже на подъезде к парковке. С водительского места, впечатляя охрану, изящно выпало мое тело и поползло в сторону терминала. Рейс на Рио был через полчаса.

А там меня уже ждали. Глава отделения Ночного Дозора был полон сдержанного (по местным меркам, то есть руками размахивали, но за плечи не хватали) любопытства. Куда это смылся его непоседливый сотрудник, гость из далекой северной России?

Гость в ответ парировал по существу: где Лукаш? Повторялась немая сцена. Но опыт есть опыт – вопросы решили ранжировать по актуальности и задавать по очереди. Вот что в итоге выяснилось.

Никакого Лукаша в Дозоре славного города Рио-де-Жанейро никогда не служило. Это если по бумагам, а также цифровым базам данных и служебным сетевым учеткам. А по факту многие коллеги вспомнили, что да, был такой товарищ. Когда-то. Смутно, очень смутно отложившийся в памяти. Давно и неправда, ага. Один из оперативников на моих глазах, ответив на вопрос, почесал в затылке и уточнил: как бишь там его звали?

В общем, вместо дисциплинарных взысканий по поводу самовольной отлучки я получил место в партере на спектакле «Серьезный переполох у бразильских Светлых». Во всей той суматохе, что поднялась, меня как-то даже забыли расспросить: что мы с этим мифическим Лукашем забыли на Бананале? Да я и сам, в общем, не горел желанием делиться услышанным. А после просто запамятовал.

Оглядываясь назад, можно подметить, как много у меня тогда вылетело из головы. Уже через неделю, когда лукашеискательный пыл начальства начал утихать, я сам с трудом мог обрисовать перед внутренним взором его лицо. Индеец Боуто, дельфин, ставший человеком, вообще был невнятным слепым пятном на картине мира. Легенда, рассказанная им, катастрофически теряла в связности и вызываемых ей эмоциях. Словно кто-то позаботился о зачистке, мягко, но настойчиво.

Потом меня решили вернуть в Россию. Вероятно, мое наличие в штате все-таки вызывало к жизни какие-то воспоминания. Те были неполными, неверными, смутными – и это беспокоило кариок, привыкших жить проще. По большому счету, я их понимал. Я научился их понимать. Правда, мне от себя деться было некуда.

Вдали же от Рио пеленой подернулось все. Я мог часами в деталях, со вкусом и смаком рассказывать, как мы болели за «Флуминенсе» или ходили цапаться с Темными. Как на Барра да Тижука ко мне домотались рапазис, и я научил их выражению «натянуть глаз на ягодицы». Как и во что одеваются (скорее, раздеваются) модницы из респектабельных районов и фавел – очень востребованная тема среди дозорных барышень. Но Арагуайя, Бананал, Боуто – все эти имена стали просто именами. Одними из.

Хотя недавно я видел сон. Там ко мне приплывал огромный серо-розовый дельфин с длинным рылом. Он качался на волнах, подмигивая хитрым глазом из-под воды. Тогда я осознавал, что стою на берегу мрачного, неспокойного моря. Из глубин его поднимались гигантские смутные тени, покачивая головами и шевеля конечностями, словно младенцы в материнской утробе. Небо над морем было затянуто тяжкими тучами, и прорезающие их одинокие лучи солнца лишь делали общий вид еще тревожнее.

Рядом со мной на холодном серебристом песке стоял нерослый, слегка обородевший человек в хитоне. С ладоней его сочилась кровь, но он улыбался. По другую сторону мерил нервными шагами пляж молодой парень. Черный целиком, кроме лица и кистей рук. В рукавах у него металлически поблескивало и нехорошо, тускло позвякивало.

Были еще другие, но они стояли сзади – я не видел их, скорее, ощущал. А сверху, будто бы собираясь из темной мглистой материи, спускалась Птица.

Крик ее был ужасен.

* * *

Ада сидела, уставившись в стену. Перед ее внутренним взором вставали описанные Виком картины: река, деревня, шалаш. Древние звери, ставшие людьми. Люди, ставшие Иными. Великая Тень, накрывающая мир. Ноутбук, который продолжал все это время крутить свой плейлист по кольцу, пискнул динамиками особенно заунывно – кажется, это были волынки, – и девушка передернула плечами.

– Бр-р! – честно созналась она. – Жуть какая!

– Онтож и я об чем. – Перевертыш сделал загадочное лицо и подвигал бровями. – Внимание, уважаемые знатоки, вопрос: какова была вероятность того, что Эльза – белая девочка в белом – приснилась мне буквально за день до твоей пробежки по крышам?

– А это было именно тогда? – Уперев руки в боки, девушка притворно нахмурилась. – И ты молчал?

Вик постучал себя пальцем по лбу.

– Память, память. У меня до сих пор с ней какие-то выкрутасы. Тут помню, тут не помню… Хотя, – он зажмурился и сложил ладони вместе, – пока я рассказывал, восстановил практически все. Целиком. В деталях.

Помолчав, дозорный чуть сгорбился, уставился себе под ноги и прошептал:

– Меня не покидает ощущение, что Лукаш и Боуто – одна и та же сущность. Может, кстати, и шаманом в том ДК был тоже он. А все происходящее – его плавников дело. Что-то этот тип знал. Предвидел. И захотел передать мне. Записать в меня, как в блокнот.

– А память зачем тогда стирал? – резонно возразила Ада. Вик оживился и принялся теоретизировать:

– Ну, смотри. Информация могла расползтись раньше времени и наделать шухера. Как тогда, в Рио-де-Жанейро. Инквизиция буквально чудом не пронюхала про творившееся там безобразие. Предотвратило сей факап в том числе ловко накинутое забвение. Уверен, что даже меня там уже никто не вспомнит, не то что мифического Лукаша.

– А теперь видения Боуто начали сбываться, – продолжила мысль магичка. – Ведь парень в черном – это Олег. Брат Эльзы. Обвальщик: помнишь, ты говорил про ножи?

– Точно! – Перевертыш аж хлопнул по столу, и чай в емкости опасно качнулся. – Кстати. Мне кажется, Тахина-Кан не просто поведал свою легенду. Он словно вложил в меня часть своей души, своих видений и эмоций, испытываемых по поводу.

Глаза Вика сузились. Он помолчал, посмотрел на свои руки, вздохнул и снова медленно, тяжело заговорил:

– Когда я представляю себе этого парня в черном – знаешь, пробирает до костей. И даже глубже. Ведь он, по сути, противопоставляется Иисусу Христу. Как сила, равная по модулю, но отличная по знаку. Даже не отличная – просто другая.

– Ага, значит, не только я однозначно поняла этот первый образ. – Ада согласно кивнула и нахмурилась. – Хочется ругаться, а нельзя. Как ты там говорил, «ква»?

– И «кря», – проворчал напарник. Он отпустил руку девушки, встал и принялся курсировать по комнате, нервной побежкой сторожевого пса, почуявшего опасность. Дозорная снова отпила из кружки и, решив, что надо как-то разрядить искрящую тревогой атмосферу, улыбнулась.

– Я слышала краем уха – все-таки собирать сплетни меня тоже учили, – что в Москве была схожая ситуация. Вроде как у них работала библиотекарь, которая, как позже оказалось, не работала и вовсе не была. Еще как-то оказался замешан сам Городецкий…

– Точно-точно-точно, – отвлекся от своей челночной прогулки Вик. – Потом они что-то там сделали – и изгнали Двуединого. Видимо, об этом говорил Боуто: «Сумрак ранен». И Эльза тоже упоминала, помнишь? «Вы, Иные, уничтожили первые два аспекта». Может, это она – Птица? Что-то эсхатологией попахивает…

И дозорный карикатурно пошмыгал носом, шевеля кончиком вполне по-собачьи. Ада чуть чай не расплескала, веселясь.

– Повезло, что не замковой стеной во время осады, – вспомнила она период до инициации. – Ты не представляешь, какие субстанции плещутся со стен на атакующих. Да и ранения в живот…

– О, брутальный тевтонский юмор, – оценил перевертыш. – Мощнее английского будет. Кстати, когда я обратно летел, у нас случился транзит через Эдинбург. Так что даже около «мельничного камня» пошляться довелось. Ну, в географических масштабах «около».

– А я не бывала в Англии. – Магичка тоже встала и потянулась, вызвав у коллеги эффективный, но приятный ступор. – Правду говорят, что зимы там не случается? Только осень, переходящая в осень?

– Ну, тем январским утром возле аэропорта приморозило лужи. – Вик подкрался сбоку и ловким движением обнял девушку. – Местные перепаниковали, а опознав во мне русского, насели всей толпой: мол, что ваши надевают от этих лютых морозов? Я по приколу начал вещать, гнать пургу, размахивать руками… Взмок и стянул шапку. Скотты твердо решили, что в эволюционном древе восточных славян есть медведи.

– Трепло. – Ада сцепила пальцы в замок на шее Виктора и чуть откинулась назад. – Бессовестный хулиган. Но обаятельный, подлец.

– А один дедушка, – «подлец» лицемерно возвел очи горе, не прекращая объятий, – когда-то возивший топливо по лендлизу, злорадно вспоминал Мурманск. Настаивал, что русские знают секретный ингредиент, который добавляют в водку. Так что виски никого не спасет. Ну что, пришлось его вежливо осадить. Мол, не надо тут сдавать секреты Родины, towarisch. KGB бдит.