Арарат

Патил потряс головой и снова нагнулся, дыша глубоко и часто, чтобы хоть как-то утихомирить взбунтовавшиеся внутренности.

Оттолкнув студента, закрывавшего ему обзор, Уокер громко проговорил:

– Мериам, отойди от него. Все назад!

Адам встряхнулся. Мгновенный шок уже прошел.

– Он прав. Слушай, дорогая, что бы это ни было, оно может оказаться заразным. – Он повернулся к одному из студентов. – Приведи сюда врача, быстро! Остальные – отойдите подальше.

Никого не пришлось уговаривать дважды. Каллиопа продолжала снимать. Адам тем временем помог Мериам встать на ноги, и они отошли от Патила. Впрочем, не все. Отец Корнелиус протиснулся мимо Каллиопы и пошел прямо к Патилу и пустому гробу.

– Отец… – предостерегающе окликнул его Уокер.

Но взгляд священника был прикован к ярко освещенной внутренней поверхности ящика, в котором лежала рогатая тварь. С того места, где стоял Уокер, на ней хорошо просматривались какие-то отметины. Трупные жидкости, вытекшие из кадавра, глубоко въелись в дерево еще в древнюю эпоху, но там были не только следы от них. Здесь были слова – такие же символы, как на крышке и битумной оболочке, вырезанные или выжженные на дереве тысячи лет назад. Новые сообщения из прошлого, которые следовало перевести.

– Не сейчас, – произнес Уокер. – Я серьезно, мы не можем рисковать.

Зейбекчи что-то крикнул священнику по-турецки, сначала кратко и зло, но затем разразился длинным яростным потоком гортанных слов. Лицо наблюдателя исказилось от злости.

– Погодите, – сказала Мериам, когда они с Адамом обернулись к Зейбекчи, но было поздно – турок рванул вперед.

Зейбекчи набросился на отца Корнелиуса. Протянув руки, он вцепился в одежду священника, словно клешнями, и повалил на пол. Все стали кричать. Каллиопа маневрировала с камерой в руках, стараясь запечатлеть все с лучшего ракурса. Студенты схватили Зейбекчи за одежду и стали оттаскивать. Зейбекчи, не переставая ругаться на своем гортанном языке, избивал старого священника, попадая кулаками в голову и шею отца Корнелиуса.

Затем он достал пистолет.

Адам схватил его за руку, отогнул за спину и быстро разоружил. Но Зейбекчи вывернулся и сильно ударил Адама кулаком по голове, заставив отшатнуться.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнула Мериам студентам.

Но Уокер уже перехватил инициативу. С помощью Мериам он оторвал Зейбекчи от священника и повалил на пол. Пришедшие на подмогу студенты схватили за руки страшно оравшего и брыкавшегося турка. Впав в гнев, он стал очень силен. Так силен, что Уокеру пришлось надавить коленями ему на грудь и закричать, чтобы Зейбекчи остановился и пришел в себя.

Зейбекчи уставился на него бессмысленным взором. В свете промышленных светильников глаза его сияли нездоровым блеском, кроме того, в них мелькали какие-то странные тени. На долю секунды Уокеру показалось, что в них появился тот же самый блестящий оранжевый оттенок, который он увидел в глазах Патила, когда голову палеопатологоанатома окутало облако газа.

Внезапно Зейбекчи обмяк. Глаза его закрылись, он вздохнул и вдруг начал плакать.

– Что со мной? – спросил он тихо.

Уокер не мог ему довериться так сразу. Вместе со студентами он выждал какое-то время, чтобы убедиться, что Зейбекчи в самом деле пришел в себя. Когда стало ясно, что можно выдохнуть и расслабить мышцы спины, Уокер оглянулся и увидел Патила, по-прежнему сидящего, прислонившись к гробу. Палеопатологоанатом вытирал рот с гримасой отвращения, он был бледен, но в остальном выглядел нормально.

– Какого черта? – риторически спросил Адам, потирая ушибленную голову.

Мериам озиралась, оглядывая тлеющие последствия учиненного безобразия.

Уокер взглянул на пистолет в руке Адама. Зейбекчи посмотрел туда же.

– Верните, – сказал он и потянулся за оружием.

– Не думаю, – ответил Уокер, вставая между ними. – По крайней мере, пока.

Он сам требовательно протянул руку. Адам колебался, поглядывая на Мериам, но Уокер не стал ждать одобрения. С огнестрельным оружием шутки плохи. Осторожно, но твердо он вынул пистолет из руки Адама.

– Если мистер Авчи в порядке, я лучше верну оружие ему, – сказал Уокер.

Такое решение, казалось, удовлетворило всех.

Отец Корнелиус откашлялся. Все обернулись и увидели, как избитый старик, пошатываясь, встает на ноги. Из носа священника лилась кровь. Губы уже начали опухать, причем верхняя была рассечена. Кожу на левой щеке разорвало до кости – однозначно придется накладывать швы.

– Если возражений больше нет, – сказал священник, – то я бы хотел попробовать расшифровать то, что написано внутри гроба. Возможно, это маленькое ядовитое облачко – не более чем трупный газ. Но на тот случай, если ваша убежденность в том, что все в порядке, окажется неверной, я бы хотел знать, с чем мы имеем дело.

Кровавые капли время от времени падали с его избитого лица на деревянный пол.

В этот раз никто не стал ему перечить.

Буря на время утихла. В середине дня ветер полностью прекратился, и вокруг горы воцарился мирный штиль. Работа в ковчеге также остановилась, вторя погодному затишью. Как и тишина в небе, приостановка деятельности внутри пещеры носила временный характер, обещая вскорости возобновиться с удвоенной энергией. По крайней мере, в случае с бурей это обещание было выполнено ровно за час до наступления ночи.

Адам уперся ногами, борясь с порывами ветра, обрушившимися на устье пещеры. Хотя ночь еще не наступила, темень настала сегодня раньше обычного. Снегопад пары последних дней теперь казался не более чем легким снежком – по сравнению с ревущим белым шквалом, усиливавшимся с каждой минутой. Развернувшись спиной к ветру, Адам взял камеру покрепче и стал снимать воющие белые вихри, надеясь, что визуальный эффект будет что надо. Зрителей трудно удивить метелью – любой видел ее так или иначе, но точно не такую: с простирающейся под ногами белой пустотой на высоте в несколько тысяч метров над уровнем моря.

Он думал о четырех пропавших, гадал, точно ли они упали с обрыва и находятся ли их тела сейчас там – покрываясь быстро увеличивающимся слоем снега. Потеряны ли они для своих близких навсегда или покажутся на поверхности с первой весенней оттепелью? Все чаще Адам держал свои мысли и страхи при себе. Мериам, казалось, не хотела его слушать, и, хотя это разбивало ему сердце, он напоминал себе о том давлении, которому она сейчас подвергалась.

«Но она же сама в этом виновата», – подумал он.

Он был бы счастлив разделить с ней этот груз, но Мериам не хотела с ним делиться.

«Раз не хочет делиться своими проблемами, то, возможно, не захочет делиться и счастьем. Точно ли это та женщина, на которой ты хотел бы жениться?»

Чувство вины нахлынуло на него. Он любил ее и никогда не жалел об этом. Но порой с Мериам было непросто. Адам видел в ней идеального партнера, кого-то, с кем можно разделить все сокровенные мечты и прожить жизнь бок о бок, но иногда у нее появлялись свои собственные цели, которые придавали ей сил. И она шла к ним, не обращая ни на что внимания.

Каждый здравомыслящий человек на его месте уже давно нашел бы убежище, запустил там обогреватели и грелся, прижавшись к кому-нибудь, но Адам нуждался в том, чтобы побыть с собой наедине. Немного проветрить голову. Он знал, что прямо сейчас идет собрание, на котором предстоит принять ряд важных решений; что доктор Дайер уже подлатал отца Корнелиуса, и Хакан в данную минуту присматривает за священником, пытающимся расшифровать письмена внутри гроба. Знал, что Уокер и Ким ассистируют ему, а Каллиопа снимает весь процесс на видео; что Дэв Патил и Зейбекчи по-прежнему находятся под опекой доктора Дайера, хотя оба протестуют и утверждают, что полностью здоровы.

Адам засунул камеру в глубокий карман куртки и застегнул его, подумывая о том, чтобы вернуться внутрь, как вдруг из ковчега с поразительной поспешностью выскочил человек. Пригнув голову и размахивая руками, человек спешил сквозь метель прямо к опасному краю, за которым его ждало долгое падение.

– Кто, черт побери… – пробормотал Адам и побежал прежде, чем договорил до конца фразу.

Ноги его скользили. Балансируя, он расставил руки в стороны, словно ребенок, изображающий самолет. Сердце бешено колотилось от страха и осознания, что один неверный шаг – и он соскользнет за край. В эфемерном синем свете, пробивавшемся сквозь метель, было видно, что человек стал бежать быстрее. Вслед за ним ускорился и Адам. Бег его стал увереннее. Он уже понимал, что спешит, чтобы спасти человеку жизнь.

Вдруг левая нога его зацепилась за кусок льда, покрытый снегом, он поскользнулся и упал, развернувшись в падении и ударившись правым боком. Ощутив боль в ребрах, он невольно захрипел. Силой инерции его протащило вперед еще на полметра. Он отчетливо почувствовал близость обрыва и понял, что если начнет бестолково суетиться, то неминуемо свалится вниз.

«Нет», – подумал он, переживая о том, что потерпел неудачу.

Затем вытянул шею, перевернулся на живот и начал вставать, напрягшись всем телом.

Неожиданно вслед за первым человеком появился и второй. Он выскочил из бури словно призрак, то появляясь, то исчезая за занавесом снегопада, с каждым порывом ветра становясь все материальней. Адама охватила паника. Он представил себе, что с этих двоих начнется череда массовых самоубийств, когда члены команды начнут один за другим бросаться с горы вниз.

Но затем он увидел, что это был Хакан, и затаил дыхание. Хакан набросился на первого человека с криком, схватил его за куртку и повалил в снег. Они кубарем покатились к обрыву, остановившись на самом краю, и Адам зашептал молитву, увидев, что нога Хакана уже свесилась с уступа, а тот, кого он держал, продолжал вырываться. Широко распахнув глаза от первобытного ужаса, отчаянно борясь за свою жизнь, Хакан дважды ударил неизвестного по лицу.

Адам подбежал к дерущимся. Он протянул Хакану руку и помог отползти подальше от обрыва. Совместными усилиями они отволокли пойманного человека обратно в пещеру. Хакан ударил его еще раз и сорвал шарф с лица.

– Ты мог убить нас обоих! – заорал Хакан, брызгая слюной.

Армандо Оливьери смотрел на них без страха или стыда. Вместо этого на лице его застыло выражение разочарования.

В груди Адама вскипел гнев. Он схватил Оливьери за одежду и потащил дальше – поближе к безопасному полу пещеры. Профессор закричал, стал хлопать Адама по рукам и требовать, чтобы его отпустили.

– Вы издеваетесь? Вы втянули нас в это дерьмо и теперь ноете, чтобы я убрал руки? Я только что спас вашу чертову жизнь!

Оливьери вдруг застыл и начал плакать. Снег по-прежнему хлестал по ним, от холода слезы по лицу профессора текли неохотно. Адам подумал, что скоро они замерзнут в лед.

– Вы не понимаете… – ответил Оливьери тихо. Ветер дул так свирепо, что Адаму показалось, что Хакан профессора не слышит. – Я его почувствовал. Это как яд, наполняющий вены. И я знаю, что Бог не в силах это остановить. Неужели вы не видите? Бога здесь больше нет. Он не сможет нам ничем помочь.

Эти безобразные слова исходили от человека, который всю сознательную жизнь посвятил изучению Библии. Но тот тон, с каким произнес это Оливьери, заставил Адама задрожать так, как он никогда не дрожал от холода. И глаза… В глазах Оливьери застыла такая безнадега, какой Адаму еще не доводилось видеть. Терзаемый недобрыми предчувствиями, он пошатнулся и посмотрел на Хакана.

– Отведи его к доктору Дайеру. Свяжи, если понадобится, – скомандовал Адам. – То, что происходит, – уже за гранью. Я должен увидеться с Мериам.

Хакан взял Оливьери за плечи, чтобы быть уверенным, что тот не побежит обратно к обрыву.

– Можешь особо не торопиться, – сказал он настолько презрительно, что с таким же успехом мог плюнуть. – Вряд ли тебе понравится то, что ты там увидишь.

Хакан повел Оливьери прочь, а Адам застыл на месте, уставившись на их спины. Тугой узел тишины в его груди расцвел в нечто бо́льшее – в странно успокаивающий страх, с которым он делал первый шаг, а затем второй в направлении пещеры.

Присматривать за персоналом уже не хотелось. Даже попытка Оливьери покончить с собой почти не мотивировала. Спрятавшись от сильнейшего ветра, бушевавшего снаружи, он зашел в галерею первого уровня. Большинство сотрудников именно здесь оборудовали свои жилища. Некоторые уже перебрались на уровень выше, где было немного теплее, в то время как другие просто укрепили свои скромные убежища. У Адама и Мериам было собственное жилое помещение на втором этаже, но загон, который Мериам называла своим кабинетом, находился на первом, и Адам знал, что она еще должна быть там.

Изнутри загона пробивался теплый оранжевый свет – сочетание лампы, питаемой от генератора, и небольшого обогревателя.

Шаги Адама по тонкому слою снега, нанесенному проникающим глубоко в пещеру ветром, были почти бесшумны. Подходя к «кабинету», он не чувствовал биения собственного сердца или того, как поднимается и опускается грудь.

Как и следовало ожидать, Мериам находилась внутри. Но она была не одна. Залитая теплым светом, она стояла, обвивая руками Фейиза и прижимаясь к его груди. Адам не видел ее лица, но закрывший глаза Фейиз всем видом выражал удовлетворение.

Не в силах вынести душераздирающего зрелища, Адам покачал головой и стал пятиться назад. Пока он отступал по проходу, смятение и отрицание сменились горьким всплеском желчи и негодования. Затем пришла злость – и на нее за предательство, и на себя за глупость. Из подсознания стали вылезать фразы из сотен книг и комиксов, которые он прочитал за жизнь. Влюбленный дурачок – вот ты кто. Тупой идиот.

Пару минут спустя он был уже там, откуда пришел, – недалеко от края обрыва. Лютая буря выла вокруг него, снег хлестал по лицу, холод обжигал немногие оставшиеся непокрытыми участки кожи. Он смотрел на место, откуда Оливьери планировал покончить жизнь самоубийством, на то, как ветер и снег создавали из вихрей маленькие призраки, срывавшиеся в пропасть – словно издевательски имитируя акт, который намеревался совершить Оливьери.

Адам сделал еще шаг.

Вдруг к его спине прикоснулась чья-то рука. Охваченный гневом, словно сжигающим изнутри адом, он обернулся, полагая, что это Мериам.

Она, должно быть, заметила Адама и последовала за ним.

Только там была вовсе не Мериам.

Каллиопа вздрогнула от свирепого выражения его лица, и Адам заставил себя смягчиться.

– Эй… В чем дело? – спросила она.

Боль и унижение по-прежнему жгли его, подогревая гнев, но он сделал над собой усилие и покачал головой.

– Ничего. Что ты хотела?

Каллиопа явно не поверила. Она заглянула ему в глаза и взяла за руку, излучая сострадание.

– Адам, – сказала она. – Прошу тебя. Не надо скрывать.

И вот, посреди бушующей метели, затерянный во тьме и белой воющей буре, стоя в опасной близости от края пропасти, он поцеловал ее. Губы Каллиопы оказались теплые и мягкие. Дыхание ее пахло грушанкой[8].

Она оттолкнула его от себя.

– Прекрати!

Адам глубоко вздохнул и отступил назад. Затем увидел беспокойство на ее лице и все понял.

– Не здесь, – сказала она.

И они пошли в более подходящее место.

13

Снегопад не достигал дальних закоулков ковчега. Находясь в задней его части, где на наклонном полу все еще покоился гроб, а обогреватели давали хоть немного тепла, Уокер понятия не имел, насколько серьезная бушует буря. Тем не менее он был совершенно уверен, что в такую ночь никому не придет в голову бежать. Если кто-то пропадет в такую погоду, то станет сразу понятно, что случилось.

Убийство.

Останется только понять, кто именно это сделал.

Но пока работа в дальнем углу ковчега продолжалась. Большинство сотрудников затаились до утра, закопались под как можно бо́льшими слоями теплой одежды, но до сих пор оставались нерешенными несколько насущных вопросов. Таких вопросов, которые не станут ждать восхода солнца или окончания бури.

Отец Корнелиус работал над теперь уже пустым гробом, до сих пор освещенным ярким светом. Ким стояла подле него, записывая в дневник священника все, что он говорил. Как наблюдатель от ООН она не была обязана помогать отцу Корнелиусу таким образом, но теперь поневоле оказалась с ним в одной лодке. Ведь легкое недоверие со стороны сотрудников «Проекта Ковчег» к группе Уокера, которое существовало в момент их прибытия, разрослось теперь до огромной пропасти.

За ними бдительно наблюдала Полли Беннетт и еще пара членов археологической команды. Недоверие, написанное на лицах молодых археологов, говорило о многом, но Уокер понимал, что оно вполне заслуженное. И Ким, и священник повели себя очень странно, когда впервые оказались возле гроба и его «обитателя».

Уокер ничем им не помогал, он находился здесь по той же причине, что и археологи, – желая быть уверенным, что никто не съедет с катушек и не попытается повредить гроб, или, что хуже, нанести увечья себе или окружающим.

Немного поодаль, у подножия лестницы, которая вела на второй уровень, лежал кадавр. Обработанный и плотно обернутый, он был спрятан в пластиковый мешок, а в целях удобства транспортировки дополнительно помещен в какой-то брезентовый чехол на молнии. Как только шторм утихнет, его начнут спускать с горы.

Уокер оторвал взгляд от чехла, заставив себя не думать об уродливом искривленном трупе внутри и об устрашающих рогах на черепе.

– Как-то это не здо́рово, – сказала Ким, нахмурившись, и отступила от отца Корнелиуса на шаг.

Уокер почувствовал, как внутри его растет дрожь.

«Нет, нет, – подумал он. – Пожалуйста, не надо больше этого дерьма!»

Но Ким посмотрела на него с таким видом, будто намеревалась поделиться шуткой.

– Он только что сказал, что хотел бы, чтобы профессор Оливьери был здесь, – сказала она и игриво толкнула священника локтем. – Честно говоря, я в шоке.

Священник стал смущенно подбирать слова:

– Это только потому, что… ну… Оливьери мог бы помочь перевести кое-какие трудные места…