Арарат

– Он с самого начала не соглашался ни с единым вашим словом, – напомнил Уокер. – К тому же у него неустойчивая психика и – прошу прощения, отец, – он откровенный козел.

– Не возражаю, – ответил священник, – но он очень начитанный козел.

Студенты-археологи уставились на него. Ким удивленно подняла бровь и сделала вид, что ничего не услышала, но Уокер только рассмеялся. Уже не в первый раз в его присутствии пожилой священник позволял себе острое словцо. Но теперь это означало еще и то, что отец Корнелиус полностью держит себя в руках.

Полли Беннетт подошла к гробу и встала рядом с Ким и священником. В отсутствие Хелен Маршалл Полли оказалась самым старшим членом команды археологов и фактически взяла на себя обязанности их начальника.

– Это сильно отличается от того, что было на крышке? – спросила Полли священника.

Отец Корнелиус посмотрел на Уокера вопросительно. Полли проследила за их молчаливым обменом взглядами. Хоть это и «Проект Карги – Холцера», но в том, что касалось найденного им самостоятельно, отец Корнелиус предпочитал отвечать перед своим начальством.

Уокер кивнул в знак согласия. Все трое аспирантов угрюмо посмотрели на них – им явно не нравилась мысль, что свежая информация могла пройти мимо них.

– Здесь тот же метод записи, – сказал отец Корнелиус, указывая на гроб. – Какими бы соображениями ни руководствовался тот, кто писал на крышке и выдавливал символы на битумной оболочке, здесь использовано точно такое же смешение языков. Я обнаружил несколько повторяющихся элементов. Шумерская составляющая является ключевой. И я пока не знаю, с какого угла на это смотреть. Если бы я понял, почему определенные языки использовались для записи определенных фраз, то можно было понять и все остальное.

Полли вновь взглянула на Уокера, словно он был здесь самым главным начальником.

– Языки – моя специальность. Я могла бы помочь.

Уокер ожидал, что священник посмеется над ее предложением. Без сомнения, в других обстоятельствах он бы так и сделал. Но теперь отец Корнелиус только поднял голову и внимательно посмотрел на молодую женщину с зелеными волосами и выбритыми висками.

– Буду только рад, – ответил он.

Но Уокеру показалось – по дрожи в голосе и быстрому взгляду, – что священник нуждается не столько в помощи, сколько в опоре, которую может предоставить присутствие Полли. Присутствие кого-то, кто кажется надежным и сильным среди слегка потрепанных жизнью людей.

Ким шагнула в сторону, чтобы освободить место для Полли. Уокер ожидал, что она что-нибудь пошутит по этому поводу, но Ким просто записала что-то в дневнике и молча застыла на несколько секунд. Казалось, она с трудом держится на ногах. Обеспокоенный Уокер подошел к ней.

– Секундочку, – сказала Полли, заглянув в гроб. – Вот эти отметины…

– В смысле, пятна, – ответил отец Корнелиус. – Да?

– Вы говорили, что их могли оставить трупные жидкости.

– Я и сейчас так думаю.

Остальные студенты придвинулись поближе. Очнувшись от задумчивости, Ким вытянула шею, чтобы получше рассмотреть внутренности гроба. Уокер подошел к Полли и священнику, встал за их спинами и стал вглядываться в выгравированные символы и темные полосы в том месте, где раньше лежало тело. Картина напоминала меловое очертание, которое полиция рисует вокруг трупа на месте преступления.

– Я бы взяла образцы, чтобы удостовериться… – произнесла Полли. – Но по-моему, контур слишком четкий, чтобы его можно было списать на трупные пятна.

Ким держала ручку наготове, словно молодой нетерпеливый репортер.

– И что, по-вашему, это значит?

Уокер почувствовал, что все его сомнения начинают рассеиваться. До сих пор он пытался придумать другие объяснения не только странному поведению персонала, но и этой огромной, нависшей над ними нелогичности – невозможному местоположению ковчега. Как ни крути, но другие объяснения можно было допустить только с большими натяжками. Несколько раз за карьеру он попадал в ситуации, когда вера в сверхъестественное могла существенно облегчить его работу и даже жизнь, но он преодолевал себя и в итоге всегда находил материальное, биологическое объяснение непонятному. Он часто сталкивался с экстраординарным, иногда пугающим, но никогда – со сверхъестественным. Но теперь ему стало ясно, что он всегда искал нечто большее, как ни трудно было это признать. Одновременно считая оккультизм и «истинное зло» не более чем темой для детских сказочек.

Но теперь он смотрел внутрь гроба и сам видел то, на что указывала Полли. Темная часть испещренного письменами дна гроба, а именно та, которая соприкасалась с кадавром… в общем, след от трупа потемнел не только по причине выделившихся из разлагающегося тела жидкостей.

– Деревянная поверхность обожжена, – произнес он.

Полли собралась было объяснять, но, взглянув на него, осеклась и только кивнула:

– Да, я так думаю.

– Но как такое возможно? – спросил один из студентов.

– Этому можно найти объяснения, – ответила Полли.

Действительно, объяснения придумать было нетрудно. Тот, кто поместил кадавра в ящик, мог выжечь рисунок на досках заранее, сделав его частью сообщения. Тем не менее отец Корнелиус перекрестился, достал распятие из-под воротника и поцеловал его, затем засунул обратно под одежду.

– Я не… – начала Ким, но затем опустила голову и сделала пару глубоких вдохов.

Уокер повернулся к ней.

– Ким?

Она встрепенулась, закрыла ручку и вложила ее внутрь дневника.

– Что-то я устала. Не возражаете, если пойду прилягу? Очень хочется спать.

– Конечно, – ответил Уокер и посмотрел на отца Корнелиуса. – Она вам не нужна?

– Постараемся обойтись без нее, – ответил священник, взглянув на Ким с мимолетным беспокойством, затем вновь повернулся к Полли. – Возможно, я смогу собрать все воедино, если пройдусь по различным языковым элементам, которые уже удалось идентифицировать.

Священник обратился к своим записям, чтобы пробежаться по ним еще раз, в то время как Уокер повел Ким прочь, взяв под локоть. Прежде всего они прошли мимо завернутого трупа рогатой твари. Хотя Уокер бросил лишь мимолетный взгляд в сторону транспортировочного чехла на молнии, он непрерывно чувствовал чье-то присутствие за спиной, когда сначала помогал Ким взбираться по лестнице на второй этаж, а затем поднимался сам. В голове его вертелась целая куча вопросов, большинство из которых не имело удовлетворительных ответов.

– Уокер, – сказала Ким тихо, когда они шли по второму уровню, – вы хорошо себя чувствуете?

– Нет, – быстро ответил он и тут же рассмеялся над своим мрачным тоном. – А что я, по-твоему, должен ощущать?

Ким столкнулась с ним, поскольку, шагая рядом, она почему-то с каждой минутой прижималась все ближе.

– Холод, полагаю. Но вы же знаете, что я другое имею в виду.

Неужели?

– За мной как будто наблюдают, – ответил Уокер, расстраиваясь, что приходится признаваться в настолько неясном страхе. – Я это чувствую.

Ким кивнула и оглянулась – словно тот, кто наблюдал за ними, мог скрываться в тенях вокруг или в затемненных участках прохода, на которые не попадал свет ламп, развешанных через каждые три метра или около того. Впереди показалась лестница на третий этаж, но Ким остановилась и посмотрела Уокеру в глаза. Они оказались в темноте – между лампами, но он все равно видел пар от ее дыхания. Зима не только вторглась, но и твердо заявила о своих безусловных правах.

– Я чувствую то же самое, – сказала она, – и даже больше: словно я отмечена.

– В качестве мишени?

Ким покачала головой.

– Не совсем так. Я про другое: как собака метит территорию, оставляя свою вонь повсюду, чтобы другие псы держались от нее подальше, так и я… чувствую себя отмеченной. Я понимаю, это звучит глупо… но я хочу уйти. Да, я согласилась участвовать в этой экспедиции, но теперь я… В общем, мне надо отсюда выбраться.

– Но метель…

– Знаю, – ответила она и стукнула Уокера по плечу, нахмурив брови. – Невозможно никуда уйти, пока погода не улучшится. Мне стыдно оттого, что меня это тревожит.

Не убирая руку с его плеча, Ким задумчиво уставилась на бревна под ногами и глубоко вздохнула, не желая больше ничего объяснять. Или, возможно, не зная, как сказать.

В день, когда они прибыли сюда, он легко мог признаться, что испытывает к ней некоторую неприязнь, но тогда она была совсем другой. Красивой, конечно, но не его союзником. Не его другом. А теперь, когда слегка размылась их профессиональная идентичность, он взглянул на Ким другими глазами и увидел в ней умного, страстного и любопытного человека – такого же, каким был сам.

– Не только ты боишься, – тихо сказал он. – Уверяю, Сон, ты в этом не одинока.

Его рука поднялась, словно сама по себе, и прикоснулась к ее лицу. Она потянулась щекой к его ладони, затем подалась вперед и оказалась в его объятиях. И вот оно свершилось – кое-что из того, что он считал совершенно невозможным.

Они крепко обнялись, делясь друг с другом теплом и силой.

И на время каждый из двоих перестал быть одиноким.

Зев пещеры напоминал криво вырезанный рот фонаря из тыквы. С западной стороны, где бо́льшую часть стены ковчега разрушил оползень, внутренность пещеры оказалась сильнее открыта внешним стихиям. «Проект Ковчег» начал работу на этой, более открытой стороне, с целью как можно быстрее изучить и собрать все имевшиеся здесь артефакты и материальные образцы, чтобы потом постепенно перемещаться в восточную часть ковчега – под защиту сохранившихся стен.

Но жизнь поломала планы. Сезонная буря пришла слишком рано, и с западной стороны тыквы-пещеры персоналу пришлось буквально сбегать.

Теперь здесь сидел Адам, спрятавшись за скалой, защищавшей его от ветра. Тем не менее, когда температура резко упала, он понял, что приходить сюда было глупо – тем более в темноте. Но здесь самое уединенное место ковчега, вдали от персонала (и от Мериам), где можно побыть одному, не пытаясь спуститься с горы в бурю.

– Идиот… – шептал он сухими растрескавшимися губами.

Лицо было скрыто балаклавой, на кожу вокруг глаз давили горные очки. Ветер дунул в лицо, на мгновение поменяв направление, затем снова ослаб.

Он убеждал себя, что находится здесь, на уступе, только потому, что согласился отстоять первую ночную вахту, но так и не смог поверить в эту ложь. Ни на единую секунду. Его руки еще помнили тепло и мягкость изгибов тела Каллиопы, плечи и спина хранили память о твердой упругости ее мышц в тот момент, когда он двигался навстречу ей, а она – ему. Она пахла каким-то спреем для тела с нотками ванили и корицы, этот аромат до сих пор кружил ему голову, а губы ощущали вкус ее губ.

Его жгло чувство вины, но не только. Пытаясь скрыться от реальности, он закрывал глаза, и в его воображении тут же вспыхивал образ Мериам, интимно обнимающей Фейиза, и выражение удовлетворения, застывшее на его лице. Тут же, как карты из другой колоды, всплывали иные образы – о тех ощущениях, которые он испытывал с Каллиопой всего час назад. Он вдруг вспоминал ее губы, чувственно изогнутые в форме буквы «О», и тот момент, когда она садилась на него сверху, изо всех сил сдерживая стон.

Он немного ненавидел себя. Возможно, даже больше, чем немного. Но если быть честным, то гораздо сильнее, чем за предательство по отношению к Мериам, он ненавидел себя за предательство того, во что верил. Сама она уж точно не заслуживает того, чтобы заниматься самоедством и страдать от чувства вины.

– Су-ука! – простонал он, сидя в одиночестве посреди бушующего шторма.

Надо убираться с этой горы.

Эмоции, бушевавшие внутри, выжигали все дочиста. Адам никогда не умел скрывать свои чувства. Как, черт возьми, он должен вести себя, когда вновь столкнется с Мериам? Со своей партнершей… Со своей невестой… Как ужасно, что она изменила ему с Фейизом. Но если бы дело было только в этом, он мог бы подняться над ситуацией. Возвыситься над ней морально. Его сердце разбито, но он хотя бы был вправе чувствовать себя оскорбленным. А теперь не имел даже такой отдушины.

И, главное, ради чего? Каллиопа не любит его. Они были друзьями и коллегами, иногда флиртовали друг с другом, но никогда не старались претворять флирт во что-то бо́льшее. В тот момент, когда она взяла его за руку и посмотрела на него нежными глазами, в него как будто кто-то вселился. Его тело стало двигаться словно вопреки его собственной воле.

Он никому не мог признаться в этом. Всю жизнь Адам презирал тех, кто утверждал, что может потерять над собой контроль. Поэтому, несмотря на то, что запах Каллиопы до сих пор сидел у него в голове, а кончики пальцев хранили ощущение ее тела, он готов был принять ответственность за любые последствия.

Смирившись, он оттолкнулся от стены и пошел по уступу в обратную сторону. Пока он дошел, снег покрыл одежду и залепил очки, из-за чего ему пришлось снимать их и протирать, прежде чем зайти внутрь пещеры. Ему очень хотелось добраться до убежища, которое он делил вместе с Мериам, и попытаться уснуть там до того, как она вернется, чтобы отложить все разборки до утра. Он уговаривал себя, что это не трусость, а элементарная практичность, поскольку им нужно выспаться.

Но нет. В нем кипела злость вперемешку с чувством вины, и он знал, что обязан с ней поговорить. Мысленно он возвращался на несколько месяцев назад и удивлялся, как мог не замечать того, что происходило уже тогда. Она постоянно была с Фейизом на связи – с момента их первого приезда сюда. Даже когда они планировали свадьбу, она, должно быть, общалась с ним на расстоянии. Неудивительно, что она была так замкнута, так не заинтересована в том, чтобы помогать ему решать свадебные вопросы. Даже в тот день, когда она опоздала на встречу у потенциального места их бракосочетания, она явилась со словами Фейиза о лавине, пещере и ковчеге… Понятно теперь, почему она хотела вернуться сюда как можно скорее, отложив планы о свадьбе на неопределенный срок.

Как выяснилось, ковчег тут был вообще ни при чем.

Снег хрустел под ногами. Ветер толкал в спину, будто сама буря желала, чтобы он спешил к гадости, которая его ожидала. И хуже всего он себя чувствовал из-за Каллиопы. Их дружба отныне поставлена под удар, как и профессиональные взаимоотношения. Он надеялся, конечно, что дружбу можно будет восстановить из обломков, на которые неминуемо все развалится, но не очень-то в это верил.

Резкий порыв ветра заставил его сделать пару шагов влево – ближе к пропасти. Он наклонился вперед, борясь с коварной бурей. Оттерев снег от очков еще раз, он с удивлением увидел человека, выходившего из освещенной тусклым светом пещеры. Остановившись, человек огляделся, как будто искал кого-то – неужели Адама?

Возможно, это была Мериам или даже Каллиопа. И вот человек заметил Адама и пошел ему навстречу. Когда они сблизились, он узнал Фейиза.

Кулаки его непроизвольно сжались. Он едва чувствовал пальцы под перчатками, но когда сжал их в порыве гнева, ощутил боль. Из-за собственной вины он питал смешанные чувства по отношению к Мериам, но то, что он испытывал к Фейизу… не требовало пояснений.

– Слава Богу! – воскликнул Фейиз, дрожа от холода и переступая ногами, когда они остановились друг напротив друга. – Я не мог тебя найти, но Каллиопа подсказала, что ты дежуришь, и я подумал: «Сегодня?!» А потом, когда вышел наружу и не обнаружил тебя здесь… впрочем, не бери в голову. Уже не важно. Мне нужно с тобой поговорить.

– Не нужно, – тихо ответил Адам.

Фейиз, казалось, его не слышал. Адаму хотелось повалить его на снег и избить так, чтобы тот истек кровью, а потом столкнуть в пропасть…

– Это касается Мериам, – сказал Фейиз.

Адам чуть не задохнулся от возмущения. Этот сукин сын осмелился встретиться с ним здесь – на крутом уступе этой гребаной горы, посреди чертовой метели? И для чего? Чтобы поговорить о женщине, на которой Адам намеревался жениться. Одного взгляда на Фейиза – на лицемерно-сочувственное выражение его лица, свидетельствовавшее о том, что он знал Мериам лучше Адама, – было достаточно, чтобы захотеть переломать ему кости.

– Продолжай, – произнес Адам сквозь зубы.

Ему захотелось услышать, что он скажет. Захотелось, чтобы Фейиз признался в своих грехах, прежде чем он его изобьет.

– Я не должен был тебя искать, – признался Фейиз. – Я обещал ей, что ничего тебе не скажу, но не могу удержать это в себе. Думаю, будет неправильно хранить тайну, которую женщина скрывает от человека, за которого собирается выйти замуж.

«Собирается выйти замуж… – подумал Адам. – Мериам все еще считает, что я на ней женюсь?»

Адам не дрался примерно с восьмого класса. В детском возрасте у него был тяжелый характер, из-за которого он часто попадал в неприятности, после чего возвращался домой с царапинами, синяками и сбитыми костяшками пальцев. Он заставил себя стать более цивилизованным, научился решать проблемы другими методами. Но сегодня он не хотел быть цивилизованным. И другие методы ему были не нужны. Вина за секс с Каллиопой – это было единственное, что не давало его гневу вырваться на волю. Но теперь отпала и эта преграда.

– Должен признать, у тебя есть яйца, – пробормотал он.

Ветер унес слова прочь. Фейиз нахмурился и внимательно посмотрел на него. Он услышал, что сказал Адам, но не очень понял, что это значит.

– Она будет в ярости, – продолжил говорить Фейиз. – Но ты должен об этом знать, Адам. Она думает, что таким образом оберегает тебя или вроде того, но я же вижу, что это все больше отдаляет вас друг от друга. – Он вскинул руки. – Что я все вокруг да около… Прости меня. Ненавижу разрушать доверие, но ты должен знать, что она больна. Ты, наверное, и сам это замечал, да? Но ты не знаешь, насколько все плохо.

Понадобилось несколько секунд, чтобы слова дошли до Адама, прорвались через пламя его гнева. Но когда он осознал их, жар ярости немедленно угас и зубами он вновь ощутил холод ветра. Замерший и замерзший, Адам оторопело смотрел на Фейиза.

– Что ты сказал?

– Она больна, Адам. Мериам не хотела тебе признаваться, потому что боялась, что это все испортит. Мне она сказала, потому что я недавно потерял отца и сестру, и она видела во мне поддержку, но теперь… когда начались эти странные вещи, когда ей приходится столько всего выносить на своих плечах… мне кажется, просто несправедливо…

– Насколько больна?

– …скрывать это от тебя. Я пытался убедить ее сказать, но…

Руки Адама стали двигаться словно сами по себе. Он резко поднял их и схватил Фейиза за куртку, притянув его к своему лицу. Теперь он смотрел ему прямо в глаза, оказавшись в ужасной близости.

– Что с ней? – потребовал он ответа.

Фейиз не стал отталкивать Адама, он даже не пытался высвободить свою куртку из его железной хватки. Одно это уже показывало, насколько дело дрянь. Полный печали, Фейиз только вздохнул.

– У нее рак, Адам. Мериам умирает.