Кавалеры Виртути

Еще несколько минут назад Пайонк наблюдал за солдатами плютонового Беняша, которые, несмотря на угрожающий обстрел, спокойно и деловито, словно были на гарнизонных учениях, устанавливали свои минометы. При виде этой картины поручник искренне позавидовал плютоновому Беняшу, который в опасную минуту оказался вместе со своими подчиненными, руководил ими, не то что он, Пайонк, не ведавший в тот момент даже главного: живы ли его люди, сумели ли выстоять в первые минуты, как управляются без него. Пока он бежал на свой пост, ему все мерещилось, что придет слишком поздно, что застанет лишь разбитые окопы и неподвижные тела подчиненных. Но когда увидел их, стоящих на своих позициях и ведущих непрерывный огонь по противнику, от сердца полностью отлегло. Его охватило чувство гордости и неизъяснимого волнения. Пайонк склонился над Доминяком; солдат хотя и сильно побледнел от потери крови, но был в сознании.

— Дали мы им, пан поручник… — тихо сказал раненый. — Немало их лежит там, на поляне…

Окинув быстрым взглядом опушку леса и длинные просеки, поручник увидел приближающуюся цепь вражеских солдат, которые с каждой секундой усиливали огонь в направлении их поста. Эта цепь еще не достигла второго ряда проволочных заграждений, а из леса уже показались новые немецкие подразделения. На левом краю опушки леса многочисленная штурмовая группа, прикрываясь густым кустарником, пыталась незаметно подобраться с тыла к посту капрала Шамлевского, который почему-то прекратил огонь и, казалось, не замечал грозившей ему опасности.

Хорунжий Грычман расставил на позициях прибывших с поручником солдат. Пайонк тут же подскочил к капралу Кульчиньскому, примостившемуся с ручным пулеметом в глубокой нише, и указал ему цель. Но не успел еще Кульчиньский приладиться к стрельбе, как перед постом Шамлевского брызнули вверх темные фонтаны земли. Вслед за этим оттуда донеслись глухие звуки разрывов гранат. Несколько бежавших впереди немцев с воплями повалились в кусты, остальные начали беспорядочно отступать вдоль железнодорожной колеи.

— Теперь давай! — крикнул поручник, и капрал Кульчиньский нажал спуск пулемета.

Поручник Пайонк перебегал от позиции к позиции и везде видел, что его приказа не требуется. Однако противник подступал все ближе и ближе, пули низко проносились роем, десятки их впивались в брустверы и толстые бревна деревянного наката командного блиндажа. На солдат дождем сыпались ветки, срезанные длинными очередями станковых пулеметов, бивших с противоположного берега портового канала и с высокого элеватора.

Штурмовые группы немцев начали уже преодолевать второй ряд проволочных заграждений. Пайонк увидел знакомые мундиры гданьского хаймвера. Это шли на них те самые молодчики, что горланили на манифестациях и парадах фашистские гимны, те самые, которых он столько раз видел на улицах Гданьска, надменно шагавших под развернутыми штандартами с черной свастикой, оравших в спортивных залах, на стадионах и площадях, вскидывавших вверх руку в гитлеровском приветствии, нападавших на польские клубы, школы и склады. Они первыми оказались на территории Вестерплятте и шли впереди наступавших, охваченные ненавистью и стремлением убивать. За ними, в глубине леса, поручник заметил темно-синие мундиры моряков с линкора. Это двигался специальный штурмовой отряд морских десантников, превосходно обученный искусству атаковать и вести рукопашный бой. И черномундирники и синемундирники, словно стараясь отличиться друг перед другом, оголтело рвались вперед, непрерывно вели огонь на ходу, пытаясь, видимо, быстрее ворваться в польские окопы, захватить весь Вестерплятте и сорвать бело-красный флаг, развевавшийся над казармами.

Противник был уже в слишком опасной близости, когда у капрала Ковальчика заело пулемет. Капрал быстро снял его со стрелковой площадки. К нему мгновенно подбежал Грычман, и поручник видел, как оба они, склонившись над замком, лихорадочно устраняли неисправность. А рядом ефрейтор Земба, разорвав зубами индивидуальный пакет, перевязывал раненую руку. Поручник еще раз обвел взглядом поле боя и кинулся в командный блиндаж. Ящик телефонного аппарата стоял при входе, и Пайонк быстро покрутил ручку вызова. Сквозь оглушительные звуки выстрелов до него донесся спокойный и ровный голос:

— У аппарата майор Сухарский.

Поручнику на какой-то миг показалось, будто он видит перед собой лицо майора: крупный орлиный нос, широкий выпуклый лоб, холодноватые глаза.

— Пан майор, — начал торопливо докладывать Пайонк. — Имею раненых, один ручной пулемет заело! Неприятель приблизился уже на сто метров. Из леса подходят штурмовые отряды с линкора.

— Кто ранен?

Пулеметы словно взбесились. Но поручнику все же удалось перекричать их громкий лай.

— Ранены Доминяк и Земба! Прошу прислать санитаров и поддержать нас минометным огнем!

Майор Сухарский, видимо, немедленно выполнил просьбу. Уже через минуту начали падать мины, посланные людьми плютонового Беняша. Мины разрывались почти у брустверов. Свистели осколки, сыпались сбитые ими ветки деревьев. Поручник одним прыжком снова подскочил к телефону, схватил трубку:

— Перенести огонь, — закричал он не своим голосом. — Перенести огонь на пятьдесят метров вперед. Что вы делаете? По своим бьете!

В мертвом пространстве казарменного двора, защищенном двумя крыльями здания, плютоновый Юзеф Беняш отдавал последние распоряжения минометным расчетам. Два миномета были установлены под окнами вестибюля, где был сложен значительный запас мин. Позиции двух других минометов располагались несколько дальше, возле гаража. Подготовив их к бою, расчеты с нетерпением ждали команды на открытие огня. Но приказ пока не поступал. Плютоновый Беняш стоял в воротах, курил папиросу и прислушивался к отзвукам артиллерийской канонады.

Он вздохнул с нескрываемым облегчением, когда артогонь внезапно оборвался и после длившейся несколько минут мучительной тишины до него донеслись первые звуки выстрелов. Когда огонь стал усиливаться, нарастать с каждой минутой, когда послышались многочисленные разрывы ручных гранат, Беняша охватило нетерпение. Он жаждал быстрее вступить в бой, помогать отбивать атаки неприятельской пехоты, которая, может быть, уже вошла на предполье поста «Паром».

Когда Беняш сунул руку в карман за очередной папироской, в окне бокового крыла казарм показалась голова капитана Домбровского.

— Беняш, за дело! — крикнул капитан. — Поручник Пайонк просит поддержать его минометами!

Плютоновый выскочил на середину двора и тут же громогласно скомандовал:

— Первый и второй расчеты, по одной мине! Огонь!

Грохнул залп.

— По одной мине израсходовано! — доложили командиры расчетов.

Беняш поднял руку, подносчики подали новые мины.

— Коротка дистанция! — закричал из окна капитан. — Увеличить дистанцию на пятьдесят метров! Увеличить дистанцию, Беняш!

Беняш продиктовал поправку и снова скомандовал:

— Всем расчетам! Беглым огонь!

Движения рук солдат становились все быстрее. Первая мина еще не успевала взорваться у цели, а четвертая уже покидала ствол.

— Израсходовано семь мин… Израсходовано восемь мин… — докладывали командиры расчетов.

Залпы следовали один за другим. Тяжелые мины перелетали здание казармы и падали где-то на ближних подступах к постам поручника Пайонка и капрала Шамлевского. Плютоновый Беняш с каждым разом увеличивал дистанцию стрельбы, и минометчики работали безостановочно. Сам Беняш охрип от непрерывной подачи команд и оглох от грохота выстрелов. Не сразу расслышал он даже новый приказ капитана, который кричал из окна своего кабинета:

— Беняш! Прекратить огонь!

Наступающие цепи штурмовых отрядов гданьского хаймвера, словно по чьей-то команде, вытянулись в сильно изломанную линию, создав нечто вроде клина, острие которого было направлено прямо на пост. Поручник Пайонк, внимательно наблюдавший за движением наступающих, отчетливо видел фигуры вражеских солдат, приближавшихся к третьей, и последней, линии заграждений. Передвигаясь ползком, прячась за пнями и отдельно стоящими деревьями, немцы начали перерезать колючую проволоку. Ближайшие хаймверовцы находились уже не дальше, чем в сорока метрах от поста, когда Пайонк вдруг дал команду прекратить огонь. Этот приказ он вынужден был повторить дважды, поскольку не все сразу расслышали его, а некоторые, хотя и расслышали, не поверили своим ушам. Солдаты с недоумением смотрели на своего командира. Но все же стрельба постепенно утихла. Вслед за этим в лесу, в кустарнике и на поляне раздались ликующие крики. Немцы выбегали из-за укрытий и, не таясь, группами мчались к последней линии препятствий, прикрывавших подступы к посту. Поручник увидел бегущего впереди рослого унтер-офицера. За унтер-офицером и его солдатами из леса высыпали моряки десантного отряда линкора. Вторую волну наступающих возглавлял офицер с пистолетом в высоко поднятой руке.

— Пан поручник… — раздался дрожащий, умоляющий голос плютонового Барана. — Пан поручник, давайте скорее команду стрелять!

А немцы все приближались. Уже отчетливо были видны лица, пуговицы на мундирах, знаки различия, широкие ремни с заткнутыми за них ручными гранатами. Все громче становился возбужденный, радостный рев. Хорунжий Грычман стоял в нескольких шагах от Пайонка с невозмутимым видом. А вот солдаты, прильнувшие к оружию, казалось, не выдержат огромного напряжения этих секунд ожидания. Поручник понимал это и подсознательно ждал, что в любой миг кто-нибудь не выдержит и начнет палить в немцев. Но не раздалось ни единого выстрела. И Пайонка снова охватило чувство гордости. Война длилась всего полчаса, но его солдаты сумели выдержать первый экзамен. Даже не зная, почему выжидает их командир, не поняв как следует отданного им приказа, они выполнили его, невзирая на приближающийся рев осатаневшего противника. Теперь солдатам предстояло выдержать второй, еще более трудный экзамен. Поручник переживал тяжелые минуты. Ему все казалось, что Беняш не получил приказа, иначе бы он не задержался так надолго со вторым залпом… Огромным усилием воли Пайонк взял себя в руки и продолжал ждать. «Если минометчики через две секунды не откроют огонь, то…» В этот момент и послышался свист летящих мин.

Рослый унтер-офицер в черном мундире, который бежал во главе первой группы наступавших, уже проскакивал между последними спиралями колючей проволоки, когда его закрыла красная завеса огня. Все вокруг задрожало от могучего грохота. Тяжелые мины, выстреливаемые из почти вертикально установленных стволов, взлетали высоко в воздух, описывали крутую дугу и, падая, вздымали своим взрывом огромные глыбы земли, осыпали все вокруг тысячами осколков, обжигали горячим пламенем.

— Огонь! — отрывисто бросил поручник.

И тут же по всему, ряду стрелковых ячеек ярко блеснули вспышки. Пайонк вскочил в командный блиндаж, поднял телефонную трубку и начал докладывать об эффективности минометного огня.

Все предполье бушевало огнем и клубилось дымом. Вздымавшиеся вверх фонтаны земли, пламя взрывов, дым и мелькающие в этом аду фигуры вражеских солдат, потерявших человеческий облик и мало чем напоминавших людей из реального мира, — все это в целом представляло страшную картину. Мины рвались не по одной какой-то линии, а накрывали целиком пространство предполья. Несколько секунд они перепахивали все в лесу, потом снова рвались на поляне, перекрывая врагу пути к отходу. Те, кто уцелел от мин, попадали под губительный огонь винтовок и пулеметов: стрелки и пулеметчики Вестерплятте знали свое дело.

Где-то в роще, за разрушенной крепостной стеной, прозвучал беспокойный голос трубы, игравшей сигнал отхода. И сейчас же по всей линии перед постом раздались крики:

— Цурюк! Цурюк!

Но сигнал и команды опоздали. Штурмовики и без этого уже отступали, оставляя на изрытом взрывами предполье убитых и раненых. Раненые молили о помощи, но никто не Обращал на них внимания: охваченные паникой, немцы думали только о спасении собственной шкуры.

Поручник Пайонк вызвал по телефону командный пункт. Доложив об отступлении противника и его тяжелых потерях, он подытожил с радостью:

— Мы устояли, пан майор! Они не прошли через наш пост! И не пройдут!

Закончив разговор по телефону, поручник вышел к своим солдатам. Его солдаты снимали каски, вытирали рукавами вспотевшие лбы и запыленные лица, возбужденно разговаривали, доставали из карманов сигареты. Плютоновый Баран, предварительно долив воды в кожух пулемета, демонстрировал всем пустые коробки от пулеметных лент.

— Шесть штук израсходовал. Ох и дали мы им прикурить!

— Было чертовски жарко, пан поручник, — сдержанно заметил хорунжий Грычман. — Вовремя вы подоспели с помощью.

Пайонк широко улыбнулся. Слова хорунжего доставили ему огромное удовольствие.

Рядом солдат Усс громко доказывал:

— После такой взбучки они не потревожат нас, по крайней мере с полдня, а то и вовсе не рискнут сунуться сюда. А вечером тут уже будут наши. Вот тогда мы возьмемся за немцев с двух сторон.

Поручник смотрел в направлении леса и разрушенной крепостной стены. Из-за верхушек деревьев вставало солнце. День обещал быть ясным и теплым. В отдалении слышался мягкий плеск волн — это делало свой первый глубокий вздох пробуждающееся море.

4

Время 5.30—5.55

— Отбой, братцы. Можно курить. — Набивавший пулеметные ленты Цихоцкий вынул пачку махорочных сигарет и стал угощать товарищей. — Ты не хочешь? — удивился он, когда Домонь не протянул руку за сигаретой. — Плохо себя чувствуешь, что ли?

— Да так, что-то нет желания.

— Закури, Владек, хотя бы в честь нашей победы. Видишь, как удирают немцы. — Капрал Грудзиньский отвернулся от амбразуры, через которую наблюдал бегство разбитых отрядов противника. Немецкие солдаты мчались теперь по противоположному берегу канала, как раз напротив вартовни, исчезали за портовыми складами.

— Получили по башке и сразу сникли.

— И наверно, уж больше не покажутся, — добавил солдат Сковрон.

Этого как раз и боялся Владислав Домонь. Он сидел на скамейке, привалившись спиной к стене, поглядывал на товарищей, куривших папиросы, и мысленно прощался с геройскими подвигами, которые ему уже не удастся совершить. Иначе представлял он все это, иначе видел первую свою войну и собственное участие в ней. А вышло так, что не успел сделать ни одного выстрела, все набивал да подносил товарищам пулеметные ленты. «Они-то герои, а у моего пулемета дуло ствола пахнет еще смазкой, а не порохом, — с горечью думал Домонь. — Теперь нечего и помышлять о подвигах. Немцы отступили с Вестерплятте, через несколько часов в Гданьск ворвутся польские дивизии, и вся эта история будет закончена. Произошло все так, как однажды предсказывал плютоновый Беняш: если немцы попробуют захватить Вестерплятте, то сами вынуждены будут отдать весь Гданьск. Может быть, даже в эту минуту через Шиманково проходят подразделения польской пехоты, а кавалерия занимает Келпино или Элганово… Трепещут флажки наклоненных вперед пик, сверкают поднятые высоко вверх сабли, гудит земля от топота конских копыт. Играют сигнальные трубы…»

Вдруг кто-то закричал:

— «Шлезвиг» отплывает!

Все бросились к западной амбразуре. Через нее хорошо были видны верхушки бронированных башен корабля. Сейчас башни перемещались в сторону, находили одна на другую, словно корабль разворачивался, направляя нос к выходу из порта. Потом башни вовсе исчезли, и солдаты, перебежав к южной амбразуре, выходящей на канал, ждали появления линкора в другом месте. Излучина Пяти Гудков заслоняла им вид на круто загнутое колено Мертвой Вислы, из-за которого в любую минуту мог показаться серый корпус линкора.

— Убираются, паршивцы, домой. Видно, не понравилось им наше угощение, — со злорадством заметил Цихоцкий.

— Жаль, что нет у нас какого-нибудь увесистого подарка «Шлезвигу» на дорожку, — поддержал Цихоцкого капрал Грудзиньский. — Охотно всадил бы стальную болванку в его толстое брюхо.

— Может, капрал Грабовский об этом позаботится? — спросил с надеждой стрелок Сковрон. — Он уже, видимо, выкатил свое орудие.

— А что он может сделать этой полевой пукалкой? Для такой громадины нужно что-нибудь потяжелее, — заметил Грудзиньский и вдруг вспомнил о Думытровиче, Ортяне и Замерыке, которых он послал в начале боя в нижний каземат.

— Выходи, хлопцы! — крикнул капрал в переговорную трубку. — «Шлезвиг» убирается вон.

Крышка в полу тут же отскочила, и трое солдат один за другим выбрались из лаза. Потеснившись немного, им освободили место у амбразуры. Думытрович тут же начал рассказывать товарищам,, что бы он сейчас сделал, если бы был командующим флотом.

— Он, понимаете, выходит из порта в море, а я из Хеля посылаю ему навстречу две, нет, даже четыре подводные лодки. И привет: бах торпедами по линкору. Какого, мол, черта ты приперся сюда!

Изложив свой план, Думытрович выразительно оглядел товарищей, ожидая от них, одобрения.

— Тоже мне, стратег нашелся, — охладил флотоводческий пыл Думытровича Цихоцкий. — Это там, наверху, и без тебя знают. Я уверен, как только «Шлезвиг» подойдет к заливу, наши подводники уже будут тут как тут.

Капрал Грудзиньский как ошпаренный сорвался с места и подскочил к телефону. Возбужденный боем и развернувшимися после него событиями, он начисто забыл, что надо передать донесение. Схватив трубку, волнуясь, доложил:

— Пан майор, линкор отплывает!

Владислав Домонь стоял чуть сбоку от говорившего по телефону Грудзиньского и видел, как его командир широко улыбался, услышав, видимо, похвалу от майора Сухарского. И Домонь подумал, что вот уж и конец войне, что через месяц, в крайнем случае через два, он отправится в торуньское или краковское военное училище. Они договорились об этом со старшим братом, майором, еще в дни пасхальных праздников, когда оба приезжали домой на побывку. Стол дома был уставлен яствами. Колбасы, окорок, душистый студень хорошо шли под настойки из можжевельника, вишен, зеленых орехов. После первой рюмки отец и брат даже не посмотрели на Владислава, и тот не на шутку приуныл. После четвертой или пятой рюмки отец многозначительно переглянулся со старшим сыном, а тот будто только этого и ждал.

— Выпьем с нами, капрал, — предложил он Владиславу.

Брат налил можжевеловой настойки и вместе с отцом стал с интересом наблюдать, как справится Владислав с этой обжигающей жидкостью. Владислав медленно осушил рюмку, хотя искры посыпались у него из глаз. Зато вымолвить хотя бы слово он был не в состоянии. Старший брат одобрительно похлопал его по плечу, пододвинул ему закуску, подождал, пока Владек перевел дух. Тогда, собственно, и начался разговор о военном училище:

— Ты должен остаться в армии, Владек. Окончишь училище, послужишь год или два в полку, потом переведут в Варшаву.

— Ты говоришь так, будто нам не предстоят другие дела.

— Какие такие дела?

— Мне ли напоминать о них?

— Намекаешь на войну? — Майор отрицательно покачал головой. — Нет, дорогой мой. Они не решатся на это. Могут пугать, могут грозить, но напасть не решатся, — твердо повторил он.

— А если все-таки решатся?

Владислав заметил, что лицо брата словно окаменело. Майор наклонился вперед, тяжело навалился на стол.

— Тогда, пся крев, они об этом пожалеют!

Он так трахнул кулаком по столу, что зазвенели рюмки и бокалы, вздрогнули кольца колбасы, подскочили крашеные яйца, зазвякали тарелки и вилки.

— Господи, да кушайте вы, — захлопотала мать. Она, очевидно, считала, что любые мужские неприятности легче переносятся при виде полных тарелок. — Попробуйте вот телятинки…

Пополудни братья вышли в сад прогуляться. Сделав несколько шагов, майор остановился и обнял Владислава за плечи.

— Я не верю, что дело дойдет до войны, — серьезно и спокойно сказал он. — Но если она вспыхнет, помни… — Владислав поднял голову. Лицо брата приблизилось почти вплотную, наискосок над уголками рта протянулись глубокие борозды, глаза смотрели испытующе. — Помни, — повторил он, — для чего тебе вручили винтовку.

— У меня нет винтовки, я служу в пулеметном расчете, — сказал, почему-то сконфузившись, Владислав. — Я же тебе говорил…

Он тут же почувствовал крепкий толчок в спину и услышал громкий смех брата. Майор еще раз хлопнул Владислава по плечу и с шумом выдохнул воздух:

— Из станкового пулемета тоже можно стрелять. Поверь моему слову…

Так и сказал тогда старший брат. Владиславу хорошо запомнились его слова. А сейчас Домонь стоял и смотрел на капрала Грудзиньского, который возбужденно кричал в трубку, что вражеский линкор отплывает. Все длилось, таким образом, меньше суток, и все закончилось без его, Домоня, участия. Не сделал ни одного выстрела и, когда брат спросит его… Он не успел закончить мысль. Длинная пулеметная очередь прочертила снаружи стену вартовни прямо над амбразурой. Пули громко забарабанили о бетон, и солдаты отскочили от проема. Переглянулись, больше удивленные, чем испуганные неожиданным огнем, который чуть не задел их. До этого они были уверены, что борьба уже закончилась, и сейчас походили на людей, возмущенных чьей-то нелепой выходкой, глупой шуткой, явно неуместной в той ситуации.

— Что за черт! — с досадой проворчал Цихоцкий и начал в нерешительности перекладывать из руки в руку каску, не зная, надо ли снова ее надевать или пока не стоит.

Замерыка, Сковрон и Домонь глядели на Грудзиньского, который все еще держал трубку возле уха и продолжал разговаривать с майором Сухарским. Потом командир вартовни подскочил к южной амбразуре. Домонь последовал за ним.

На противоположном берегу канала — на высоком элеваторе, в окнах складов и массивных кирпичных домов, на лоцманской башне и здании управления порта вспыхивали желтые огоньки. Вспыхивали и гасли, словно там зажигали и тут же тушили тысячи спичек. Резкая, сухая трескотня рассыпалась по всей прибрежной линии, но пули пока не достигали вартовни капрала Грудзиньского. Весь огонь шел куда-то вправо от них.

— Обстреливают пост Дейка! — послышался голос стрелка Думытровича, и все бросились к западной амбразуре.

Метрах в двухстах от их вартовни в низком кустарнике залегло несколько польских солдат. Они, видимо, хотели сменить позицию и достигнуть земляного вала, но пулеметный огонь противника прижал людей к земле. Укрываясь за кустами, ужом переползая между ними, солдаты медленно продвигались вперед. Среди них были двое с ручными пулеметами. Тем приходилось особенно туго: чтобы легче было ползти, ремни пулеметов держали в зубах. Наконец вся группа подползла к опушке рощи. Пользуясь защитой деревьев, солдаты вскочили на ноги, несколькими рывками добрались до земляной насыпи и рассыпались вдоль нее.

— Видел? — услышал Домонь за спиной голос Грудзиньского. — Видел, Владек? Ребята действовали, как на учебной полосе препятствий у казарм. Молодцы!

— От одного этого зрелища можно рехнуться, — добавил Сковрон. — Все время, пока они переползали, я думал, кого из них убьют первым.