Кавалеры Виртути

— Что-то ты слишком много думаешь, Игнац, — начал поучать Грудзиньский. — А на войне надо меньше думать и больше стрелять.

— Интересно, откуда ты все так хорошо знаешь? — На лице Сковрона мелькнула ироническая улыбка. — Отец тебе рассказывал, что ли?

Брови Грудзиньского сошлись на переносице.

— Вы, Сковрон… — холодно начал он, но в этот момент затрещал телефонный звонок, и Грудзиньский подскочил к аппарату. С полминуты слушал, что ему говорят, а потом громко скомандовал:

— Все по своим местам!

За каналом, в конце Школьной улицы, появился большой отряд пехоты. Немцы быстро приближались к берегу, а за ними двигался тяжелый грузовик, кузов которого был забит какими-то громоздкими предметами.

— Видишь их, Владек?

Домонь молча кивнул. Обе руки он держал на рукоятках станкового пулемета и тщательно направлял ствол в самую середину приближавшейся группы немецких солдат.

— Дистанция четыреста метров, — подсказал Грудзиньский, и Домонь снова молча кивнул. Он так наклонил ствол пулемета, что в прицеле появились маленькие движущиеся фигурки. Грузовик остановился, и с него начали сгружать большие и длинные серые короба.

— Понтоны, — сразу сообразил Грудзиньский. — Хотят переправиться через канал сюда, к нам. Ну что ж, в таком случае мы им немного поможем. Ты держишь их на прицеле, Владек?

— Так точно, — хрипло отозвался Домонь; от волнения в горле у него пересохло, язык стал шершавым, как щетка.

— Жди моей команды, Владек, — предупредил Грудзиньский.

Понтоны шлепнулись об воду. Два человека прыгнули на них и начали что-то торопливо прилаживать. В нескольких метрах от парома толпились солдаты в касках, ожидавшие погрузки. Домонь установил прицел как раз по линии их лиц, чуть пониже касок, и ждал. Он чувствовал, что вспотели ладони и рукоятки пулемета стали очень скользкими.

— Огонь!. — закричал Грудзиньский. — Бей их, Владек, чтобы неповадно было к нам лезть!

Домонь изо всех сил нажал на спуск. Пулемет вначале резко дернулся, потом заработал плавно и ритмично. Домонь посылал очередь за очередью в самую гущу столпившихся на противоположном берегу немцев. Он видел, как, раскинув руки, падали на землю вражеские солдаты. Некоторые пытались бежать, но едва успевали сделать два-три шага, как их настигали пули. Несколько солдат бросились в канал, ища спасения в темной холодной воде.

Домонь стрелял, крепко стиснув зубы. Особенно длинную очередь он послал в черное брюхо грузовика, когда тот на какой-то миг появился в прицеле. Машина тут же загорелась.

Пулемет Домоня работал непрерывно. Он умолк лишь на несколько мгновений, когда пришлось менять ленту. После этой вынужденной паузы Домонь стал вести огонь короткими очередями. Вскоре все было кончено. Немцев на берегу канала не осталось, пробитые пулями понтоны, наполняясь водой, оседали все ниже и ниже, грузовик на берегу догорал.

Владислав Домонь с трудом разжал пальцы рук. Пришлось чуть ли не по одному отрывать их от разогревшихся рукояток пулемета. Отвернувшись от амбразуры, он тяжело оперся о холодную бетонную стену. По ее внешней стороне густо щелкали пули: немцы, видимо, засекли, откуда по ним стреляли. Перед Владиславом стояли его товарищи, дружески похлопывали по спине, что-то говорили, но смысл их слов не доходил в тот момент до сознания пулеметчика. Зато он хорошо понял смысл того, что Грудзиньский громко докладывал по телефону:

— Не менее двадцати немцев положил капрал Домонь, пан майор… Так точно, капрал Домонь. Домонь!

Владиславу привиделось на миг лицо брата и его глаза, налившиеся кровью при упоминании о возможном нападении немцев. Но тут кто-то протянул пулеметчику горящую папиросу, и видение исчезло. Глубоко затянувшись табачным дымом, Владек увидел, как Грудзиньский вешает трубку и открывает рот, чтобы что-то сказать, но в ту же секунду оглушительный грохот накрыл вартовню.

5

Время 5.55—6.20

Капрал Ковальчик, рядовые Усс и Цивиль лежали в южном конце окопа поста «Паром». Сюда поставил их поручник Пайонк, как только заметил передвижение «Шлезвиг-Гольштейна». Поставил, чтобы укрепить позиции поста с юга, так как опасался, что немцы высадят десант непосредственно с палубы линкора. Но корабль, проплыв около двадцати метров, остановился. Стереотрубы на его башнях усиленно обшаривали Вестерплятте, но орудия пока что молчали. Однако это молчание длилось недолго. Через минуту громыхнул первый залп. Снаряды разорвались перед старым, давно пустовавшим складом боеприпасов. Взрывом подняло вверх огромные глыбы земли, обломки, бревен и досок. Последующие залпы накрыли участок в непосредственной близости от второй вартовни.

— Видите, как насолила немцам вторая вартовня? Это ее они нащупывают снарядами, — сказал Ковальчик.

— Жалко ребят, — заметил Усс, — трахнет такая болванища по крыше, так и конец, даже охнуть не успеешь.

Приложив козырьком ладонь к каске, чтобы не слепило глаза, Усс с тревогой наблюдал, как вздымаются к небу фонтаны земли, подбрасываемые взрывами снарядов.

— Ты думаешь, что «Шлезвиг» нащупывает именно вторую вартовню? — спросил он, повернувшись к Ковальчику.

Но капрал, оглядывавший местность, не ответил. Снаряды пахали гребень земляного вала, окружавшего старый склад, разносили в щепки деревянные сараи, взрывались на откосе, сбегавшем внутрь полуострова.

— Нет, не найдут они их, — с радостью констатировал Ковальчик.

— А если найдут, да ахнут прямо по ребятам? — упрямо спросил Усс.

Ковальчик пожал плечами:

— Ну и что же, Бронек. Крыша вартовни сделана из бетона. Не так-то легко ее пробить.

— Э, что там твой бетон против такого калибра!

— И все-таки лучше, чем ничего, — вмешался в разговор Цивиль. — По крайней мере ребята хоть что-то имеют над головой, а мы… — Подняв руку, он дотронулся до низко свисавших веток и добавил: — Как пригреют нас тут, так и косточек не соберем.

Усс скорчил гримасу, словно его одолевала зубная боль, и с иронией заметил, глядя на Цивиля:

— Слишком большая неженка ты, Стефан. На кой дьявол берут таких в армию.

— А я не просил, чтобы меня брали, — отбивался Цивиль. — Меня не спрашивали, хочу я этого или нет.

Услыхав эти слова, Ковальчик демонстративно отвернулся, а Усс продолжал наседать на друга.

— Знаешь что, Бронислав, — взмолился Цивиль, — отцепись ты от меня, бога ради.

Артиллерийские наблюдатели на линкоре, очевидно, считали, что польские стрелки укрылись за крепостной стеной. Орудия корабля пытались выбить их оттуда трехсоттридцатикилограммовыми снарядами. Стефан Цивиль возбужденно следил за происходящим. Когда снаряды снова начали разрываться на опушке леса, он придвинулся вплотную к Ковальчику и тронул его за плечо.

— В чем дело, Стефан? — обернулся к нему капрал. — В чем дело? — повторил он громче, и Цивиль, запинаясь, взволнованно спросил:

— А они знают, Янек, что мы здесь находимся?

— Ясное дело. Они же видят, что отсюда ведется огонь.

— Значит, могут ударить и по нас.

— Конечно, могут.

Цивиль умолк. Заглушая сухой треск пулеметной стрельбы, продолжали рваться снаряды. В том месте, где к Новому Порту обычно пришвартовывался паром из Вестерплятте, догорал тяжелый грузовик.

Цивиль больше уже не смотрел на то, как рушится под ударами тяжелой артиллерии крепостная стена Вестерплятте. Теперь его взгляд был прикован к противоположной стороне канала, к той точке, где приставал паром и где он всегда высаживался, направляясь в Бжезьно. В те счастливые дни неподалеку от паромной пристани, в узкой улочке за костелом, он садился на трамвай, который, позвякивая, разворачивался на кольце и направлялся по своему маршруту улицами Нового Порта. Случалось, что трамвай надолго задерживался перед шлагбаумом железнодорожного переезда, ожидая, пока пройдет длинный товарный состав. Потом шел дальше, вдоль высокой ограды из проволочной сетки, через которую был хорошо виден широкий портовый бассейн и стоящие у причала суда. Вскоре ограда кончалась и начинался небольшой лесок, а вернее, лесной парк. Сразу за ним трамвай снова разворачивался, и здесь Стефан выходил. Направо тянулась аллейка, ведущая к пляжу, а прямо начиналась улица с полуразваленным домиком на углу, окна которого находились почти на уровне тротуара. Шагая по тротуару, Стефан каждый раз видел в этих окнах отражение своих начищенных до блеска сапог. Через несколько десятков метров тротуар сменялся сплошь покрытой выбоинами дорогой, вдоль которой стояли в маленьких садиках низкие домики рыбаков. В одном из них, почти скрытом ветками яблонь, жила Уршула…

Стефан Цивиль продолжал неотрывно смотреть туда, где еще дымился, догорая, тяжелый грузовик. Он знал, что от этого места до Бжезьно езды каких-нибудь десять минут, и даже если пойти берегом пешком, то все равно затратишь не больше получаса. Всего полчаса…

Тяжелые снаряды снова рвались на земляном валу, окружавшем старый склад боеприпасов. Залпы с линкора гремели через равные промежутки времени.

— Дерьмовые у них там артиллеристы, — нарушил молчание Усс; слегка прищурив глаза, он презрительно усмехался, видя, как тяжелая артиллерия неприятеля упорно долбит по пустым сараям, крошит старые, полусгнившие доски и деревянные балки. — В нашем полку таких заставили бы чистить картошку на кухне.

Стефана Цивиля нервировало спокойствие Усса и его манера разговаривать. Правда, в первые минуты сам он тоже был спокоен, ни о чем не размышлял, просто не имел на это времени. Все произошло очень внезапно. Вскочил с койки, как вскакивал много раз раньше по сигналам учебных тревог, молниеносно оделся и побежал, хватая воздух широко раскрытым ртом… Только сейчас, когда он находился на своей позиции, когда перестал стрелять и наступила тишина, а с нею пришла и короткая передышка, у Стефана появилось время на размышления. Он как бы заново увидел лежавшие на предполье трупы неприятельских солдат, увидел свои собственные пальцы, подносившие ко рту зажженную папиросу. Пальцы дрожали.

Товарищи вокруг него громко разговаривали, делились впечатлениями от только что закончившегося первого в их жизни боя, а Цивиль стоял и молчал. Он никак не мог оторвать взгляда от неподвижных тел, скрюченных в самых невероятных позах, слушал стоны раненых, с мольбой взывавших о помощи, и чувствовал, как под каской лоб его покрывается холодным потом. Стефан глубоко затянулся табачным дымом, но нервы от этого не успокоились. Зато когда снова заговорили немецкие орудия, он сразу понял, что опять начинается бой. Придвинувшись еще ближе к Ковальчику, Цивиль сказал ему тихо, чтобы не услышал Усс:

— Янек, у меня очень плохое предчувствие.

Грохот взрыва заглушил его слова. Ковальчик нагнул голову ближе к Цивилю:

— Что ты сказал?

— Чувствую, что тут они нас накроют.

Ковальчик медленно повернул к солдату свое лицо. Цивиль очень близко увидел добрые темно-карие, с мягким блеском глаза капрала:

— Может, отойдем, Янек? — быстро с надеждой в голосе спросил Цивиль.

— Куда?

— До первой вартовни. Там безопаснее. А здесь…

И не договорил. Грохот разрывов внезапно умолк. Теперь уже отчетливо была слышна лишь пулеметная трескотня.

— Ну, ребята, — Усс начал удобнее располагаться на своей позиции, — кажется, наступил и наш черед.

Пощелкав затвором, он старательно уложил винтовку на плотно утрамбованный бруствер окопа, поводил стволом, уточняя сектор стрельбы, подготовил и положил справа от себя гранаты. Цивиль, наблюдавший за его приготовлениями, ощутил на затылке холодную струйку пота, она стекала ему за воротник и ползла по спине. Он тронул Ковальчика за рукав:

— Надо отойти, Янек. Здесь нас перебьют!

Он уже не обращал внимания на то, что Усс все слышит и презрительно кривит губы, что Ковальчик может подумать о нем самое плохое… Стоны раненых немцев, доносившиеся с предполья, становились все отчетливее и словно подстегивали Цивиля.

— С нами будет то же самое… Отойдем, пока не поздно, — умолял он.

Капрал сурово посмотрел на солдата:

— На войне все возможно, Стефан. Гранаты у тебя есть?

Цивиль в первую минуту даже не понял, о чем его спросил капрал. Ковальчик повторил вопрос и приказал выложить гранаты из сумки на бруствер.

— Пусть будут у тебя под рукой. Думаю, на этот раз немцы попытаются подойти еще ближе.

Ковальчик внимательно наблюдал, как Цивиль вынимает из сумки тяжелые яйца гранат и укладывает их рядком, одно к другому, с правой от себя стороны. Он понимал, что творится со Стефаном, и обдумывал: то ли прикрикнуть на него, оглушить его приказами, то ли послать на это время с донесением на командный пункт или за боеприпасами…

— Плывет! — вдруг громко вскрикнул Усс.

Из-за поворота канала показался и начал медленно увеличиваться в объеме огромный серый корпус корабля. Его острый нос мягко и как бы осторожно рассекал маслянистую воду, на которой появились две серебристые полоски волн, убегавших от бортов судна к берегам канала. «Шлезвиг» пересекал канал наискось. Вскоре, обогнув колено излучины, он вышел на освещенную солнцем водную гладь и остановился. После несложного маневра линкор стал боком, так, что его борт оказался по всей своей длине обращенным к Вестерплятте. Грозные стволы орудий поворачивались в сторону поста «Паром» и опускались все ниже, нацеливаясь на молчаливый и неподвижный лес.

…Поручник Пайонк перешел на правое крыло окопа. Грычман последовал за ним. Оба смотрели на мощные башни линкора, на черные дула стволов, нацеленных прямо на их позиции.

— Дистанция всего каких-нибудь пятьсот метров, пан поручник. Не больше, — сказал Грычман и, высунувшись до половины туловища из окопа, продолжал: — Калибр двести восемьдесят миллиметров, рассеивание осколков при взрыве снаряда…

Пайонк заметил, что солдаты в окопе начали поворачивать к Грычману лицо и прислушиваться к его информации. Это не понравилось поручнику, и он резко приказал:

— Пан хорунжий, прошу спуститься в окоп!

Грычман тут же соскочил и подошел к Пайонку.

— К чему вы все это выкладываете да людей стращаете, — полушепотом укорил поручник Грычмана, а потом громко сказал: — Хороший у вас окоп, ребята, никакие снаряды здесь не страшны.

Хорунжий молчал. Вынув пачку сигарет, он протянул ее командиру. Пайонк взял сигарету, прикурил и затянулся. И вдруг перед его глазами возникло видение, связанное то ли с просмотренным когда-то кинофильмом, то ли с прочитанной книгой. Поручник увидел пологий склон холма и на его фоне одиноко стоящего человека с папиросой с зубах. В каком-нибудь десятке шагов перед ним выстроилась шеренга людей с карабинами, ожидающих, когда приговоренный к расстрелу закончит курить. Пайонк машинально взглянул на папиросу. Она была еще довольно длинной, лишь на конце появился тонкий слой пепла. Стряхнув пепел, он поднял голову и смело посмотрел прямо в жерла орудий линкора.

По ходу сообщения прибежал рядовой Новицкий:

— Пан поручник, честь имею доложить, пришли санитары.

Пайонк хотел спросить, не рассказывали ли санитары, что слышно там, в казармах, но почему-то воздержался и лишь сказал Грычману:

— Прошу вас, пан хорунжий, заняться эвакуацией раненых. Я останусь здесь.

Пайонк снова посмотрел на дымящуюся между пальцами папиросу. А вдруг это последняя в его жизни…

— Добротная у нас позиция, пан поручник, все, что хочешь, выдержит, — начал Усс, все время поглядывая на Цивиля, но тот даже не повернул головы. — Об этом мы как раз и толковали перед вашим приходом.

Неожиданно солдат Новицкий снова оказался в окопе.

— В чем дело? — спросил Пайонк.

Солдат вытянулся по стойке «смирно».

— Пан хорунжий Грычман просит вас подойти к нему.

За командным блиндажом санитары перевязывали Зембу и Доминяка. Рядом стоял Грычман.

— Стрелок Земба желает остаться на позициях, говорит, что сможет владеть винтовкой, — сказал хорунжий, а солдат в это время силился встать.

Санитары, придерживая Зембу на носилках, подтвердили:

— Совершенно точно, пан поручник, он в состоянии остаться, вот только сделаем ему перевязку.

Пайонк отрицательно покачал головой:

— Уносите обоих, и как можно быстрее!

Он с трудом отвернулся, хотя и слышал за спиной умоляющее «пан поручник». В тот же миг что-то ослепительно блеснуло перед глазами, и мощная взрывная волна отбросила Пайонка к стене блиндажа. Высокий бук, расщепленный пополам, с треском падал на землю, но в грохоте рвущихся снарядов никто не слышал этих звуков.

Залп угодил по опушке леса, вырывая с корнем кусты, выворачивая груды дерна и обламывая кроны деревьев. Все это проносилось в воздухе над постом вместе со свистящими осколками железа и камня. Второй залп ударил несколько дальше, но третий пришелся почти у ската, по которому тянулись окопы поста.

Поручник оглянулся. Солдаты прижались к стене земляного среза, раненых уже не было: видимо, санитары внесли их в убежище, а хорунжий Грычман, низко согнувшись, бежал по ходу сообщения к окопам. Едкий дым тянулся желтой полосой над валом, воняло серой и чем-то паленым.