Кавалеры Виртути

— Сейчас нам дадут жару! — крикнул Домонь. — Слышишь, Бронек, сейчас начнется. Прикажи открывать огонь!

Грудзиньский приблизился к амбразуре; там, за каналом, ствол орудия какое-то время медленно опускался, а потом, застыв, выбросил сноп огня. В нарастающем гуле Грудзиньский и Домонь даже не расслышали разрыва снаряда. Грудзиньский успокаивающе похлопал Домоня по плечу.

— Больше выдержки, Владек. Рано открывать огонь, они не видят нас и палят по другой цели. Вот ринутся вперед их солдаты, тогда мы и начнем косить.

Словно желая удостовериться, есть ли кому «косить» немцев, Грудзиньский оглядел помещение вартовни. У всех четырех амбразур стояли его солдаты, ожидая приказа. Вторая вартовня находилась в полной готовности к открытию огня.

Разрывы первых снарядов не разбудили старшего сержанта Леонарда Пётровского. Он вскочил с койки лишь по сигналу тревоги. Поспешно оделся, сорвал с гвоздя ключ от гаража и выбежал из помещения. За порогом на миг приостановился; снаряды рвались позади второй вартовни и в районе казарм. Причем падали по четыре сразу, и разрывы сливались в один протяжный, оглушающий грохот. Правда, еще ни один снаряд не попал в казармы, даже не разорвался вблизи их, но это могло произойти в любую секунду.

Прикинув на глаз расстояние до соседнего здания, Пётровский сделал глубокий вдох и бросился вперед. Бежал он длинными прыжками, пытаясь скорее преодолеть опасную зону. Едва он обогнул угол здания, как новые разрывы накрыли западную часть казарменного двора. Прислонившись на какой-то миг к стене, старший сержант перевел дыхание, а потом, уже значительно спокойнее, побежал в сторону гаража, где стояла старая полевая пушка.

Капрал Грабовский вместе с солдатами своего расчета был уже у гаража. Он делал нетерпеливые знаки старшему оружейнику. Пётровский с одобрением отметил про себя, что артиллеристы быстро поднялись по тревоге и прибыли к месту сбора.

— Пан сержант, быстрее! — закричал Грабовский, стоявший уже наготове у двери.

Как только Пётровский отомкнул гараж, капрал первым влетел внутрь помещения. Похлопав ладонью по стволу пушки, он тут же скомандовал:

— Ну-ка, навались, ребята! Поехали!

Солдаты молниеносно выкатили пушку из гаража. Но не успели пройти и двадцати метров, как откуда-то сбоку по ним ударили пулеметные очереди. Все мигом припали к земле, но все же, передвигаясь ползком, развернули пушку в ту сторону, откуда доносилась стрельба. Пули защелкали теперь по стальному щиту орудия. Укрываясь за этой бронированной плитой, солдаты быстро стали толкать пушку между деревьями. Передвигаться под защитой толстых стволов стало гораздо безопаснее, однако тащить пушку приходилось с огромным трудом: земля была мягкая, колеса то и дело натыкались на выступавшие поверх грунта корни, на многочисленные пни. Выбора, однако, не было. Единственная дорога, по которой расчет Грабовского обычно добирался до своей огневой позиции, находилась теперь под интенсивным артиллерийским и пулеметным огнем, на многих ее участках, вздымая фонтаны гравия, рвались снаряды. Между деревьями тоже иногда оглушительно бухало и свистели пули, но здесь люди обращали на все это меньше внимания; они были целиком поглощены своим нелегким делом: надо было выручать пушку, когда она утопала в мягких подушках из толстого слоя иголок и мха или натыкалась на корни. В такие моменты солдаты дружно хватались за колеса, тянули за спицы. Сгибаясь от натуги, обливаясь потом, метр за метром они перетаскивали эти почти тысячу сто пятьдесят килограммов груза. Наконец Грабовский объявил короткую передышку.

— Черт бы побрал эту дрянную пушчонку, никак ее не дотащим, — выругался кто-то из солдат, тяжело падая на землю.

Однако пушку дотащили, хотя на последних ста метрах буквально выбились из сил. Когда наконец артиллеристы выкатили ее из леса на открытое место, они были вынуждены снова передвигаться ползком. К счастью, огневая позиция находилась рядом, всего в десяти — пятнадцати метрах. Теперь буквально рукой было подать до хорошо утрамбованного полукруга земляного вала, внутри которого была оборудована площадка для орудия. По левую сторону капонира, ближе к лесу, находился блиндаж для орудийного расчета, а по правую — склад боеприпасов, сбитый из толстых бревен и покрытый жестью. По бокам склад был обложен плитами дерна, а сверху на него накинули маскировочную сетку и набросали березовые ветки и сучья.

Капрал Грабовский задумчиво смотрел на дело своих рук. Все здесь им старательно вымерено и рассчитано; по его указанию солдаты даже обрезали кроны ближних деревьев в секторе обстрела.

Когда противник перенес пулеметный огонь несколько дальше, Грабовский скомандовал:

— Все разом, взяли! — и первым сдвинул тяжелый сошник.

Упершись ногами в рыхлый песок, солдаты поднатужились, и колеса двинулись. Через две минуты пушку вкатили в капонир, установили на площадке и подложили под колеса клинья. Грабовский быстро снял с замка защитный колпак, заряжающий протер банником ствол. Два солдата тем временем доставляли со склада боеприпасы.

Капрал Грабовский зашел в блиндаж, чтобы доложить да командный пункт о готовности своего орудийного расчета к бою.

После разрыва двух первых снарядов все остолбенели. Капрал Кубицкий, собиравшийся было закурить, так и застыл о приподнятой рукой, не успев донести горящую спичку к концу папиросы.

— Пан плютоновый, они начали, — раздался чей-то голос.

Будер кивнул.

— Да, это стреляет «Шлезвиг», — уточнил он. — Бьет из самых тяжелых орудий.

— Значит, уже война? — спросил тот же голос.

Будер повернулся. У двери стояли Земба и Венцкович, собиравшиеся перед этим к выходу на патрулирование. В глубине помещения вартовни сидело еще четверо солдат. Все вопросительно смотрели на командира.

— Война, ребята, — подтвердил Будер.

Никто из присутствующих не шевельнулся, никто не промолвил ни слова. Какой-то миг все смотрели широко открытыми глазами друг на друга, прислушиваясь к нараставшему гулу все чаще рвавшихся тяжелых снарядов. Только после того, как на телефонном коммутаторе вспыхнула красная лампочка и раздался звучный и резкий сигнал тревоги, Будер громко скомандовал:

— Все по местам!

Каждый хорошо знал свое место. Капрал Кубицкий и рядовой Боровец мигом подскочили к восточной амбразуре, выходящей на лес и выездные ворота; Земба и Венцкович принялись открывать щит северной амбразуры, а стрелок Свиркоч прилаживал пулемет в южной амбразуре, имевшей сектор обстрела в направлении портового канала и поста «Паром».

— Снаряды уже рвутся неподалеку от нас, в лесу! — доложил Кубицкий.

Плютоновый Будер подошел к узкому проему амбразуры и выглянул наружу; в просеках, которые специально прорубили, чтобы расчистить подходы к вартовне и улучшить обзор, он заметил красные вспышки огня.

— Это меньший калибр, — заметил Будер спокойно. — Тяжелые снаряды падают где-то дальше.

Все в вартовне отчетливо слышали громоподобное уханье этих снарядов, заглушавшее все остальные звуки. Солдат Гайда, открывавший ящики с боеприпасами, на минуту отвлекся от своего занятия и подошел к западной амбразуре.

— Обстреливают казармы, гады, — констатировал он после непродолжительного наблюдения.

Крепкое приземистое здание казарм было окружено султанами поднимавшихся высоко вверх комьев земли. Оттуда в сторону вартовни плыли облака густого желтого дыма.

— Газ, пан плютоновый, — в страхе выкрикнул один из солдат.

— Противогаз есть?

— Так точно, пан плютоновый, есть.

— Вот и наденете его, когда дам команду. А сейчас прекратите болтать о газе.

Будер уже собирался отойти от амбразуры, когда заметил, что из облака клубящегося дыма выскакивают солдаты. Их оказалось несколько человек; вся группа скрылась за зданием подофицерского казино, но уже через десяток секунд выскочила с другой его стороны. Теперь люди бежали опушкой леса прямо с в торону его вартовни.

Когда бегущие приблизились, Будер узнал в первом из них поручника Пайонка, командира сторожевого поста «Паром».

Поручник Пайонк проснулся со страшной головной болью. Во сне ему почудилось, что где-то совсем близко гремят раскаты грома. Он еще не успел сообразить, что происходит, как раздался звонок тревоги. Натянув мундир, Пайонк стал пробираться к выходу из комнаты. Головная боль так мучила его, что он не слышал даже близких разрывов снарядов, и только в тот момент, когда оконные стекла со звоном брызнули на пол, поручник отступил к стене.

Пайонк слышал топот бегущих солдат, но, когда он вышел в коридор, на втором этаже уже никого не было. Все еще трезвонил сигнал тревоги, по стенам стучали осколки, да где-то с сухим шуршанием осыпалась штукатурка.

Быстро спустившись по лестнице, Пайонк подбежал к солдатам, ожидавшим его в просторном зале первого этажа. Их было пятеро — вторая смена вверенного ему сторожевого поста, того поста, где сам он в тот миг не присутствовал и который, может быть, в ту минуту громила вражеская артиллерия или атаковала пехота.

Как только поручник оказался среди своих солдат, головная боль у него прошла. Голова стала на редкость свежей, мысли работали четко. Подав солдатам знак рукой, Пайонк первым устремился к широко распахнутым воротам казарменного двора. На минуту задержавшись у выхода, огляделся. В одном из уголков двора, защищенном от артиллерийского огня двумя крыльями здания казарм, он увидел плютонового Беняша, который вместе с подчиненными спешно устанавливал минометы. Беняш невозмутимо отдавал приказания, а его солдаты действовали согласованно и четко. «Как на учениях», — мысленно констатировал поручник и снова подумал о своих подчиненных — хорунжем Грычмане, плютоновом Баране, капрале Ковальчике, о рядовых Уссе, Грудзене и об остальных солдатах, которым в эти первые, самые тяжелые и ответственные минуты пришлось вступить в бой без него, поручника Пайонка, своего командира.

Выглянув из ворот, Пайонк даже присвистнул. Перед казармами с тяжелым уханьем рвались снаряды. Поручник с огорчением подумал, что кратчайшая дорога, по которой они обычно ходили на свой пост, теперь перекрыта: под снаряды ведь не полезешь! Придется использовать второй путь — по липовой аллее, что тянется от подофицерского казино вниз, к портовому каналу. Если потом пройти по опушке леса мимо первой вартовни, то до поста останется рукой подать. Хотя этот путь и вдвое длиннее, он дает какой-то шанс невредимыми добраться до места.

Поручник обернулся. За его спиной, тут же у каменной стены забора, стояли пятеро солдат в касках, при полном боевом снаряжении. Они ждали его приказа. Офицер знал, что, если он поведет их даже по опасной дороге под разрывами снарядов, они без слова пойдут за ним. Внимательно оглядев людей, Пайонк не заметил, чтобы кто-то из солдат волновался. Лица у всех были просто серьезными и сосредоточенными. Когда по его знаку группа выбежала из-под прикрытия стены, сильная воздушная волна близкого взрыва обдала людей вихрем пыли и песка. Но поручнику не требовалось оборачиваться, чтобы убедиться, бегут ли за ним солдаты: он все время слышал за собой топот их тяжелых сапог.

Время 4.51

При каждом сильном взрыве, раздававшемся где-то наверху, на столике радиотелеграфиста резко подскакивали тонко отточенные карандаши. Свисающая с потолка лампа раскачивалась на длинном шнуре как маятник, словно кто-то с огромной силой расшатывал все помещение и ударял тяжелыми молотами в толстые стены, пытаясь расколоть и раскрошить их. Здесь, в подземном бетонированном каземате, невозможно было различить отдельные залпы или взрывы, все они сливались в один непрерывный гул. Такой гул можно услышать, когда набегает на берег высокая морская волна. Эти могучие звуки один за другим с треском ударялись о здание, напирали на стены, силясь смять и раздавить их.

Так примерно представлял себе происходящее радиотелеграфист сержант Расиньский, сидевший на вращающемся кресле у своей аппаратуры. Сержанту казалось, что он слышит, как снаряды застревают в стенах здания и в клочья разносят его, что каземат вот-вот рухнет, чтобы похоронить его самого, и майора, и капитана под обломками кирпича, железа, бетона.

После приема первых донесений от вартовен и сторожевых постов сержант Расиньский пока не был занят делом. Почти рядом с ним, на стуле у стены, сидел майор Сухарский. Минуту назад он спустился с наблюдательного пункта в центральный узел связи и теперь спокойно курил папиросу, глядя на нервно шагавшего капитана Домбровского.

— Сейчас они должны прекратить обстрел, — сказал майор, и капитан, остановившись, посмотрел на часы.

Майор Сухарский догадывался, даже мог с уверенностью сказать, что творилось в душе его заместителя. Что же касается его самого, то первый залп линкора полностью разрядил нараставшее в нем в течение многих дней напряжение, прояснил мучившие его проблемы, разрешил сложные вопросы. Сейчас уже не оставалось никаких сомнений и никаких неясностей. Требовалось одно: вступить в бой и сражаться. А это было уже простое и понятное дело. Правда, он обязан был помнить, что в эти первые минуты, а может быть и часы, бой был знакомым делом только для таких старых вояк, как он сам, хорунжий Грычман, да еще старший сержант Пётровский. Кроме этой тройки, на Вестерплятте не было солдат с военным опытом. Он отлично знал также, что никакие учения и маневры не в состоянии подготовить людей к грому первой настоящей артиллерийской канонады, к сокрушительному огневому налету, после которого не придет посредник и не посчитает количество попаданий в цель. Сейчас здесь было поле битвы, и каждый из них, этих хорошо обученных солдат, понимал, что сюда вместо посредника приходит смерть. И каждым на какой-то момент, может быть на самый короткий миг, овладевало чувство страха. Сам он когда-то, в самом первом бою, тоже боялся умереть.

— Что-то они, однако, не спешат с прекращением огня, — заметил капитан.

Голос Домбровского заставил майора Сухарского отвлечься от мечтаний. Он поднял голову. Домбровский по-прежнему стоял перед ним. Майору вспомнился тот момент, когда они вдвоем несколько минут назад стояли у окна его кабинета на втором этаже, а снаряды рвались уже за углом дома, густо осыпая стены осколками. Домбровский отступил тогда от окна всего на полшага. «Такой не струсит», — констатировал в тот момент майор. Он знал, что человек в военном мундире становится настоящим солдатом с той самой минуты, как побеждает в себе чувство страха.

— Подожди немного, Францишек, сейчас, видимо, закончат.

Как бы в подтверждение слов майора грохот разрывов внезапно смолк. Капитан сорвал трубку с рычагов аппарата, а Расиньский быстро переключил на него кабели всех направлений. Первой отозвалась пятая вартовня, с которой докладывал плютоновый Петцельт, затем подключились следующие, и наконец послышался голос хорунжего Грычмана:

— Потерь не имеем. Артналет перенесли нормально. Неприятеля еще не видно, но думаю…

Трубка умолкла. Домбровский крикнул:

— Алло, Грычман! Что случилось? Грычман!

Расиньский поправил штепсель, и капитан снова услышал голос хорунжего, торопливый и возбужденный.

— Идут, пан капитан, вижу их. Идут прямо на нас!

— Так бей их, Грычман! Бей, сто чертей им в глотку!

3

На палубе линкора «Шлезвиг-Гольштейн» репортер еженедельника «Кригсмарине» Фриц О. Буш записывал:

«Легкая мгла лежала перед Новым Портом, когда в 4.40 первого сентября 1939 года из густой дымки, стелющейся над водой и лесом, всплывал новый день. Когда уже можно было различить линию берега и дома, старый линкор медленно, словно призрак, скользнул с места своей стоянки и взял курс в направлении Вестерплятте. В 4.45 расстояние до беспечно спавшей польской базы составляло всего 100—200 метров. Царит полная тишина, только какой-то слишком усердный петух громко возвещает о наступлении утра. Через минуту, когда напряжение на палубе достигает предела, раздаются пронзительные звонки сигнала тревоги.

— Залп!

Желтые и бронзово-темные облака дыма тянутся вслед вырвавшимся из стволов орудий крупнокалиберными снарядами. Когда эти снаряды накрыли Вестерплятте, вздымая фонтаны земли и столбы пламени, казалось, что на полуострове разверзся ад. На Вестерплятте заклубились тучи дыма, во многих местах разбушевались пожары, изрыгая высокие столбы желто-оранжевого пламени; обломки железа, стали и дерева, камни и земля с какой-то огромной силой вздымались вверх, а потом с грохотом и лязгом падали на землю.

— Стой! Батарея, стой!

Наступившая внезапно тишина поразила людей. Все посмотрели на часы: всего шесть минут длился этот первый обстрел.

— Как думаете, остался там кто-нибудь в живых? — спросил боцманмат[10] прислугу своего орудия.

Моряки молча качали головами, вытирая пот со лба.

— Нет, господин боцманмат, можно с уверенностью сказать — никто!»

Время 4.53—5.30

Сквозь пролом в красной крепостной стене на фоне растущих за ней высоких кустов хорошо вырисовываются силуэты немцев. Один за другим они вскакивали в пролом и накапливались у внутренней стороны стены. Ковальчик крепче прижимал к плечу приклад ручного пулемета и спокойно наводил ствол на первую группу. Он хорошо слышал голос Бронека Усса, который докладывал Грычману:

— Пан хорунжий, идут два отделения. Сейчас уже три. Целый взвод!

Произнося два последних слова, Усс уже не говорил, а кричал, и Ковальчик отметил про себя, что у Бронека, пожалуй, слишком напряжены нервы. Сам пулеметчик, к собственному удивлению, оставался слишком спокойным. Правда, когда взрывная волна после первого залпа подбросила в воздух плютонового Барана, Ковальчик инстинктивно кинулся под защиту вала и втиснул голову между двумя ящиками с гранатами, ожидая, что с минуты на минуту придется расстаться с жизнью. Но шло время, в лесу за их постом нарастал грохот рвущихся снарядов, а с пулеметчиком ничего не случилось. Тогда-то он и услышал голос хорунжего Грычмана, выкрикивавшего его фамилию. Спокойный голос командира помог Ковальчику опомниться, мигом прийти в себя. Он тут же возвратился на свою позицию. Сердце билось еще часто, неровно, но ритм ударов становился все медленнее и вскоре полностью пришел в норму.

Немцы бежали в направлении небольшой полянки, поросшей редкими кустами. Ковальчик хорошо их видел и мог бы брать на прицел даже одиночные фигуры. Но хорунжий, внимательно наблюдавший за предпольем с мостика между двумя огромными елями, почему-то медлил с приказом на открытие огня.

— Не стрелять, — повторял он все время. — Не стрелять!

От укрытых в густой траве заграждений, о которые то и дело будешь спотыкаться и из которых не так-то легко выпутаться, немцев отделяло всего несколько десятков метров. Они бежали быстро, небольшими, но плотными группами, бежали совершенно открыто, а пролом в крепостной стене преодолевали уже следующие отделения. Ковальчик не понимал, почему медлит хорунжий. Он снова почувствовал учащенное, неровное биение сердца. Быстро взглянул направо и налево; все, как и он, прильнув к оружию, смотрели на предполье. У плютонового Барана, склонившегося над прицелом станкового пулемета, из-под каски стекали тонкие струйки пота.

Немцы уже почти добежали до первой линии заграждений. Сейчас они начнут падать, наткнувшись на тщательно замаскированные препятствия. Может быть, этого момента и ждет хорунжий? Слева, возле железнодорожной ветки, находился пост капрала Шамлевского, который должен был уже давно открыть огонь. Ковальчик посмотрел в ту сторону; с высокого вала позиция Шамлевского была видна хорошо, но пулеметчик не заметил в траншее и стрелковых ячейках какого-либо движения — они были пусты. Ковальчик подумал было, что Шамлевский испугался и сбежал со своего поста. «Подожди, сукин сын, поговорю с тобой утром», — буркнул он. Но в ту же секунду увидел капрала, высовывавшегося из-за угла старого склада боеприпасов. Шамлевский некоторое время возился с затвором ручного пулемета, манипулировал с оружием. Затем, разогнувшись, он двумя длинными прыжками достиг траншеи, плашмя упал в выемку ячейки, и из ствола его пулемета вырвалось длинное желтое пламя.

Первые группы немцев добежали уже до склада, и Шамлевский стрелял почти в упор по наступавшим. Ковальчик видел, как бежавший впереди штурмовой группы высокий унтер-офицер вдруг вскинул вверх руки, застыл в этом положении на какую-то долю секунды, а потом, схватившись за живот, скрючился и рухнул на землю. Даже сквозь сухой, острый треск пулеметных очередей, которые одну за другой выпускал из своего пулемета Шамлевский, Ковальчик услышал крики, стоны и проклятья в рядах немцев. Атакующие вдруг приостановились, наткнувшись на невидимые препятствия. Бежавшие позади начали отступать, рассыпаться в стороны, прятаться за кусты. Группы вражеских солдат, которые еще минуту назад двигались строем, рассеялись и смешались. Ковальчик увидел перекошенные от ужаса лица, широко раскрытые рты, жадно хватающие воздух. Капралу казалось, что пулемет обжигает ему ладони, а палец все сильнее и сильнее нажимает спуск… И как раз в этот момент послышалась спокойная команда хорунжего Грычмана:

— А сейчас огонь, ребята! Побольше огня!

Первой очередью Ковальчик ударил в центр одной из наиболее многолюдных групп наступавших. Потом, чуть наклонив ствол пулемета и поправив прицел, начал хлестать длинными очередями. Он переносил огонь то к краю поляны, то к ее середине. И все время старался отсечь атакующих от первых деревьев леса, поставить перед ними огненный заслон.

А там внизу, на поляне, творилось что-то страшное. Штурмовые группы немцев, удирая из-под огня пулемета Шамлевского, тут же попадали прямо под прицел солдат Грычмана, которые плотно перекрыли врагу путь к отступлению. Немцы метались по поляне в поисках какого-либо укрытия. Охваченные паникой, парализованные страхом, они забыли в тот момент об атаке и помышляли лишь о том, как вырваться из-под пуль. Огненное кольцо вокруг них сжималось с каждой минутой. Предполье было усеяно ранеными и убитыми. В поисках спасения часть вражеских солдат устремилась к морю. Ковальчик приподнял ствол пулемета. Старательно прицеливаясь, он видел, как бегущие бросают оружие. От пляжа их отделяло всего несколько десятков метров, когда капрал нажал спуск. Пули не достигли цели и лишь прострочили землю, подбросив вверх облака пыли и пучки срезанной травы. Ковальчик поправил прицел и дал вторую очередь. Немцы, казалось, завертелись на месте. Словно споткнувшись на бегу, они начали падать на траву. Двое последних сумели, однако, достичь берега. Пули настигли их, когда оба находились уже неподалеку от волнореза. Только тогда Ковальчик прекратил огонь.

Умолкли также пулеметы плютонового Барана и рядового Доминяка. На широкой поляне остались лишь убитые. Ковальчик не пытался их сосчитать. Он просто смотрел на темные пятна мундиров, на раскинутые руки, на обращенные к нему мертвые лица, пока к горлу не подступила тошнота.

— Ковальчик и Доминяк! — послышался за спиной голос хорунжего Грычмана. — Огонь по железнодорожным путям! Короткими очередями!

Через лес катилась новая волна атакующих. Немцы перебегали от дерева к дереву и, укрывшись за толстыми стволами, открывали огонь из автоматов. После каждой короткой остановки они упрямо устремлялись вперед. Вдоль железнодорожного полотна быстро продвигалась вражеская штурмовая группа в черных мундирах. Не успели Ковальчик и Доминяк как следует прицелиться, как черные мундиры исчезли в кустарнике, а через несколько секунд оттуда застрочил пулемет. Желтые огоньки выстрелов вспыхивали низко над землей, и пули начали застревать в обложенных дерном брустверах стрелковых ячеек. Доминяк, изменив прицел, послал в кустарник две короткие очереди, и вдруг его самого словно чем-то ударили. Резко откинувшись назад, он с трудом выдавил:

— Ранили меня, гады… Бей их ты, Янек!

Прислонившись к эскарпу, Доминяк зажимал рукой рану на шее. Между пальцами показалась кровь.

— Бей их! — со стоном повторил он и свалился на землю.

Ковальчик прильнул к прицелу. Пули свистели у самого его уха, но он старательно целился. Приступ тошноты, которую он испытал, разглядывая убитых немцев, уже прошел. Ковальчик действовал теперь более спокойно и уверенно. Улучив момент, когда в кустарнике снова заблестели огоньки вспышек, он нажал спуск своего пулемета. Стрелял короткими, отрывистыми очередями, и вдруг огоньки в кустарнике, словно кем-то надутые, погасли. Капрал переиздал какой-то момент, но из кустов больше не стреляли, и вообще там прекратилось всякое движение. Тогда он перенес огонь на другую цель.

Немцы снова были близко. Они бежали, низко пригнувшись, стреляя на ходу и укрываясь за деревьями. Теперь они уже не шли плотными группами, а растянулись в широкую цепь. Наткнувшись на укрытые в траве препятствия из колючей проволоки, вражеские солдаты начали спотыкаться, многие падали. И все-таки перли и перли вперед. Пулемет плютонового Барана строчил непрерывно.

Двое солдат перенесли в сторону раненого Доминяка, а у его пулемета встал капрал Вуйтович. Хорунжему Грычману не требовалось уже подавать какие-либо команды. Пулеметные расчеты старались изо всех сил и прекращали огонь лишь на миг, когда требовалось вставить новый диск или сменить ленту. Вот почему немецкие солдаты, уже было вступившие на предполье, падали там как подкошенные. Однако следом тянулись все новые цепи. Ствол пулемета Ковальчика нагревался все больше, но капрал не прекращал стрельбы. Все пространство вокруг поста пронизывал губительный огонь, который непрерывно вырывался из всех стрелковых ячеек.

Немецкий журналист Артур Бассарек писал:

«Наши успели уже пройти несколько сот метров, как были встречены таким мощным пулеметным и минометным огнем, что дальнейшее продвижение по опутанной и устланной спиралями колючей проволоки местности стало невозможным… Никто не предполагал, что после той первой тяжелой бомбардировки, которая превратила в развалины пресловутую «красную крепостную стену», неприятель сможет еще оказать такой яростный отпор».

Группа поручника Пайонка бежала лесом навстречу приближавшейся трескотне выстрелов. Из карабинов палили хотя и не часто, но ровно, только пулеметы, будто захлебываясь, кашляли резкими и короткими очередями. Когда же поручник с солдатами поднялся на вал, огонь стал таким интенсивным, что никто уже не различал одиночных выстрелов. Прыгнув в траншею, защищенную земляной насыпью, Пайонк увидел там тех своих солдат, которых считал уже погибшими.

На правом фланге плютоновый Баран, вцепившись в рукоятки станкового пулемета, медленно водил стволом то в одну, то в другую сторону. В десяти шагах слева прильнул к своему ручному пулемету капрал Ковальчик; его плечи все время вздрагивали от вибрации приклада. Еще дальше бил короткими размеренными очередями из ручного пулемета капрал Вуйтович. А между пулеметчиками в ячейках надежно устроились стрелки; отработанными до автоматизма движениями они то и дело перезаряжали карабины и выпускали во врага пулю за пулей.

Хорунжий Грычман стоял на коленях у входа в убежище возле распростертого на земле солдата. Поручник Пайонк бросился туда. В лежащем он без труда узнал пулеметчика Доминяка.

Хорунжий вскочил на ноги, вытянулся по стойке «смирно», приложил два пальца к каске.

— Пан поручник… — начал докладывать Грычман, но Пайонк не дал ему продолжать, схватил в объятия, крепко прижал к себе. Он хотел что-то сказать хорунжему, но не смог вымолвить ни слова.