Кавалеры Виртути

Сухарский одобрительно кивнул. Когда уходил, предупредил!

— Помните, перед вами пост Шамлевского. В случае вражеской атаки он будет отходить в вашу сторону.

Майор чувствовал, что люди ждали от него большего, хотели, чтобы он ответил на тот самый вопрос, который они ставили перед собой вот уже много ночей подряд, который удлинял часы ожидания, отгонял сон. Но Сухарский знал не больше, чем его подчиненные. Он сделал все, что от него зависело: выставил против сжимавшегося неприятельского кольца кольцо постов и вартовен, окружил Складницу зоркими часовыми. Теперь майор, как и его солдаты, мог только ждать.

Перед зданием казарм он встретил вышедший из помещения патруль под командой плютонового Лопатнюка. Все солдаты были в касках, при полном боевом снаряжении. Комендант решил не задерживать патруль, лишь проводил взглядом, пока солдаты исчезли на тропинке, ведущей к акватории для выгрузки боеприпасов, и вошел в здание.

В своем служебном кабинете Сухарский застал капитана Домбровского. Тот сидел в кресле и курил. Сняв каску, майор тоже потянулся в карман за папиросой. Капитан тем временем докладывал, что все посты, которые он проверял, сообщили, что ничего подозрительного не замечено. Повсюду тишина и спокойствие.

— Ну что ж, Францишек, отдохнем малость, — предложил майор, расстегивая ремень и укладываясь на узком топчане у стены, неподалеку от стола. Эрос в нерешительности стал оглядывать голый пол, потом, тяжело сопя, тоже улегся рядом с топчаном. Домбровский выключил лампу и поднял на окне светонепроницаемую штору. Кабинет осветила узкая полоса лунного света.

Тремя часами позже раздался телефонный звонок. Дежурный по Складнице плютоновый Лопатнюк доложил, что несколько постов услышали выстрел, скорее всего из пистолета.

— В армии оперируют точными фактами, а не предположениями, — сухо сказал в трубку капитан Домбровский.

Лопатнюк объяснил, что донесения поступили к нему столь разноречивые, что установить, из чего стреляли, пока невозможно.

— Где раздался выстрел?

— В лесу, за нашими главными воротами, пан капитан.

Голос Лопатнюка звучал несколько подавленно, но спокойно. Такие единичные выстрелы время от времени раздавались то в одном, то в другом месте и раньше. Поэтому плютоновый не придал особого значения донесениям постов. Командованию он доложил о выстреле просто потому, что это входило в круг обязанностей дежурного.

— Далеко ли от нас выстрелили? — снова спросил капитан.

— За мастерскими Совета Порта.

Домбровский посмотрел в темный угол, где лежал майор:

— Ты слышал, Генрик?

Капитан знал, что комендант Вестерплятте уже не спит. И действительно, послышался скрип топчана, а через минуту на фоне оконного прямоугольника он увидел силуэт майора Сухарского. Распахнув окно, он стал чутко вслушиваться в ночную тишину. Новый телефонный звонок прозвучал в этой тишине непривычно громко. На этот раз звонил городской телефон, и трубку взял сам майор. На другом конце провода молчали.

— Алло, вас слушает Транзитная Складница, — громко повторил Сухарский.

И вдруг услышал незнакомый, чуть хрипловатый голос, который спокойно и отчетливо сказал по-немецки:

— Ди гесте коммен юбер ди брюке…

Часть вторая

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ЧАСОВ

ПЯТНИЦА, ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ, РАССВЕТ И УТРО

1

Светало. От горизонта по воде уже протянулись к берегу залива первые полосы бледноватого света. На высоких городских башнях, на золотом плаще короля, фигура которого венчала вершину шпиля ратуши, на крестах кафедрального собора тлели розоватые отблески утренней зари. Но внизу, над руслом Мотлавы, над портом и над каналом еще лежала густая мгла, в которой слабо вырисовывались невыразительные очертания зданий Нового Порта, элеватора, складов и ажурные стрелы подъемных кранов, дремлющих над Мертвой Вислой. В этом сером, поглощавшем все краски рассвете зеленые кроны деревьев, растущих по всей косе, походили на темный, сильно удлиненный купол, опирающийся своими краями на высокую крепостную стену и плотно прикрывающий внутреннюю часть полуострова.

Вокруг царила тишина. Ни одна волна не тревожила водную гладь канала. Спящие на воде чайки еще не проснулись, а первый крик иволги был короток и слаб, почти не слышен. Правда, из глубины леса, с верхушек самых высоких деревьев отозвались другие птичьи голоса, но потом снова все замерло…

Стелющаяся над каналом мгла вскоре начала рассеиваться, обнажая носы плавучих портовых кранов, длинные глухие стены складов, крышу высокого элеватора, круглую башню старой крепости Вислоуйсьце и заостренные зубцы крепостных стен.

Первый сильный порыв утреннего бриза — и внезапно тишину наступающего рассвета разорвали орудийные выстрелы. Эхо их, отразившись от зданий Нового Порта, прибрежных рощ и крепостной стены, с глухим рокотом покатилось к морю. Секунду спустя где-то в самой узкой части основания полуострова вспыхнули очаги высокого пламени и раздались разрывы снарядов. В кустах неподалеку от ворот к железнодорожному полотну послышались голоса людей, а еще через минуту можно было уже заметить мелькавшие там и здесь силуэты немцев. Часы на башне костела в Новом Порту пробили третью четверть — было 4 часа 45 минут 1 сентября 1939 года…

Майор Сухарский медленно повесил телефонную трубку на рычаг аппарата и подошел к открытому окну кабинета. С минуту он стоял неподвижно, потом, слегка повернув голову, произнес в полумрак комнаты:

— Гости переходят через мост…

Майор сказал это, как всегда, спокойно, неторопливо и негромко, однако Домбровский уловил в его голосе какие-то необычные нотки — то ли взволнованности, то ли озабоченности.

— Объявляем тревогу? — спросил капитан.

Сухарский не ответил и продолжал стоять в той же позе, словно не расслышал вопроса. Домбровскому давно следовало бы привыкнуть к несколько странной манере своего начальника внезапно погружаться в глубокое раздумье и некоторое время совсем не реагировать на окружающих. Но как ни старался капитан приучить себя к этому, ничего у него не получалось. В таких случаях он обычно испытывал легкое раздражение и не умел скрыть своего нетерпения. Так было и теперь. Глядя в упор на майора, Домбровский повторил уже громче:

— Прикажешь объявить тревогу?

Голова майора качнулась немного влево. Голос его был по-прежнему спокойным, даже, как показалось капитану, каким-то бесцветным.

— Нет, Францишек. Солдаты измучены, пусть еще поспят.

Домбровский схватил висевший на поручне кресла ремень, надел его и застегнул пряжку.

— Ты еще сомневаешься, Генрик? Еще предаешься иллюзиям?

Майор долго молчал, потом заговорил с перерывами:

— Может, я и обманываюсь… А лучше было бы сказать… питаю надежду, хотя и очень слабую…

Они стояли посреди темного кабинета, разделенные столом. Капитан оперся руками о край стола и произнес несколько резковато:

— А я не питаю ни малейшей надежды. И может быть, даже не желаю иметь ее. Есть дела, которые надо решать только с помощью штыка. До каких пор мы должны позволять им все? Сейчас, в эту самую минуту, они переходят через реку, а утром мы, может быть, узнаем, что Гданьск уже принадлежит немцам. Что ж, мы и на это будем взирать спокойно?

— Нет, тогда будем драться.

— Мы? Ты отдашь приказ о вступлении в Гданьск? Будем занимать его нашей ротой?

Домбровский горячился, и голос его звучал все громче. До боли стиснув пальцами край стола, он как бы пытался таким образом унять растущий в нем гнев. Но Сухарский не отвечал, и капитана охватило чувство досады. Обойдя вокруг стола, он подошел к Сухарскому, положил руки ему на плечи.

— Почему, Генрик, мы допустили это? Ответь, почему?

Несмотря на царивший в кабинете сумрак, на близком расстоянии оба хорошо видели лица друг друга. Глаза Домбровского лихорадочно блестели под нахмуренными темными бровями. И майор вдруг с грустью вспомнил другие глаза, виденные им когда-то, глаза элегантного и хвастливого польского военного атташе, который, возвратившись из Берлина, рассказывал в кругу офицеров о военном параде в столице рейха. Атташе восхищался чеканным шагом маршировавшей пехоты, говорил об артиллерии, потом о танках, правда, о последних с некоторым пренебрежением. Сам он, в прошлом улан, не скрывал, что с большим удовольствием наблюдал бы за прохождением легких, красочно расцвеченных кавалерийских эскадронов. Собеседники элегантного офицера, тоже преимущественно уланы, охотно соглашались с ним. Всем им были ближе и понятнее разговоры о кавалерийских атаках и верных конях. Никого не интересовали грохочущие, чадящие танки. А зря…

Сейчас, когда майор Сухарский вспомнил обо всем этом, в голову снова полезли тревожные мысли, которых он так боялся. А тут еще эти вопросы Домбровского, вопросы, на которые он сам не прочь был бы получить ответ.

— Ты спрашиваешь, почему мы допустили это. Не знаю, Францишек. И потом — ничего ведь еще не случилось.

— Можешь быть уверен, случится с часу на час, — резко бросил Домбровский. — И об этом хорошо известно нашему пану Ходацкому. Интересно, что он запоет, когда, проснувшись, увидит в Гданьске части вермахта?

— Не каркай! Может, немцы перебрасывают какой-нибудь новый транспорт с оружием или переодетый отряд СА. Для нас не тайна, что они давно занимаются этим.

— А мы спокойно наблюдаем и помалкиваем, — не удержался Домбровский.

Майор протянул руку к телефону.

— Позвоню-ка я Вицеку. Пусть все проверит.

Сухарский быстро набрал нужный номер в Гданьске. Но телефон молчал. Попробовал еще раз. Результат оказался тот же. Постучал по рычагу аппарата, подул в трубку, послушал немного, потом медленно опустил руку.

— Телефонная связь с городом прервана.

Майор снова подошел к окну и стал глядеть на слабые отблески рассвета, которые пробивались через плотную мглу, окружавшую полуостров. За спиной услышал голос капитана:

— Если они отключили нас от центральной станции, значит… — Домбровский осекся, но через миг овладел собой и подскочил к Сухарскому: — Немедленно объяви тревогу гарнизону, Генрик! Иначе будет поздно!

Едва он кончил говорить, как со стороны старой крепости Вислоуйсьце сверкнули длинные полосы огня, и тишину разрезал оглушительный грохот артиллерийского залпа. Фонтаны земли и клубы дыма поднялись сначала на краю учебного плаца, потом на самом плацу. По каменной ограде, опоясывавшей казармы, по крышам зданий застучали осколки. В тот же миг из коридора донеслось трескучее дребезжание сигнальных звонков — это били тревогу посты. Капитан Домбровский вопросительно посмотрел на коменданта Вестерплятте. Майор Сухарский отошел от окна и, снимая с вешалки каску, спокойно сказал:

— Проследите, пожалуйста, чтобы обед для гарнизона был готов вовремя, как всегда.

Старший сержант Войцех Найсарек, с трудом поборов сонливость, погасил свет, открыл дверь и вышел на крыльцо домика железнодорожной станции, где размещался его пост. Долго и глубоко вдыхал свежий предутренний воздух, резкими рывками расправлял плечи, энергично вращал головой, чтобы размять мышцы шеи. Окончательно отогнав сон, старший сержант начал рассматривать близкий берег моря и висящую над ним мглу. Потом, повернувшись, перевел взгляд на массивные въездные ворота, на мокрые от росы рельсы железнодорожной ветки. Через колею только что прошел капрал Шамлевский со своим патрулем. Солдаты ненадолго задержались у ворот, затем двинулись дальше вдоль крепостной стены и вскоре скрылись в кустарнике за зданием железнодорожной станции. Найсарек какое-то время прислушивался к удалявшемуся треску сухого валежника под солдатскими сапогами. Потом послышались несмелые и тихие голоса птиц, и старший сержант начал вглядываться в кроны деревьев, пытаясь обнаружить маленьких певцов. Но успел заметить на гладком стволе ближайшего вяза лишь огненно-рыжий хвост белочки.

В ту же минуту старший сержант услышал взрыв. Обернувшись, увидел, как раскололись на две части широкие и тяжелые въездные ворота, как их сорвало с петель и унесло вверх вместе со столбом огня, глыбами земли, обломками кирпича и дерева. В лицо Найсареку ударила горячая воздушная волна, со звоном посыпались осколки стекол. На какое-то мгновение он остолбенел, но тут же опомнился, резким движением руки повернул рычаг сигнала тревоги, схватил винтовку и бросился во двор.

На том месте, где минуту назад стояла кирпичная стена и были ворота, зиял пролом шириной в несколько метров. Вокруг постепенно оседал желтый густой дым. В его стелющейся над землей мутноватой дымке мелькали осторожно подкрадывающиеся фигуры людей в стальных касках. «Немцы!» — догадался старший сержант. Попятившись, он скосил глаза влево. Рядом, всего в нескольких шагах, были железнодорожные пути, а за ними тянулись густые заросли кустарника. Прежде чем немцы достигнут пролома, прежде чем рассеется дым, рассуждал про себя Найсарек, он успеет добраться до этих зарослей, скрыться в них и отступить к посту Шамлевского. Но тогда немцы беспрепятственно пройдут в том месте, где он сейчас стоит, ибо некому будет их задержать. Еще раз взглянув на кусты, старший сержант решительно вскинул винтовку.

В широком просвете пролома виднелись уже несколько солдат в касках. Найсарек старательно прицелился в ближайшую каску. Сухо треснул выстрел. Раздался громкий вскрик. Каска резко дернулась, потом нырнула куда-то вниз, в кусты. Найсарек быстро заработал затвором, раз за разом нажимая на спуск. Цепь распалась на две части, отхлынувшие вправо и влево под защиту крепостной стены. Немцы открыли огонь из автоматов, густо засвистели пули. Одна из них не миновала старшего сержанта Найсарека; но, уже падая, он успел сделать еще один выстрел и снова услышал пронзительный вопль в рядах наступающих.

Рядовой Дудзиц, дежуривший в эту тревожную ночь у ворот казарм, с усилием отодвинул тяжелый засов. Вернувшиеся с постов солдаты гуськом входили и, переступив порог, отстегивали ремешки касок. Подпоручник Кренгельский, как обычно, вошел последним. Дудзиц хотел было уже снова запереть ворота, когда послышался звук взрыва.

— Пан подпоручник, артиллерия! — громко крикнул капрал Страдомский.

— Возвратиться на посты! — приказал Кренгельский. — Бегом!

На плоской лужайке за казармами высоко поднимались черные столбы дыма. С глухим стоном вздымались глыбы земли и, рассыпавшись в воздухе на тысячи комьев, крупным градом падали на траву. Красные вспышки плясали по кронам деревьев, окаймлявших опушку леса, а над ореховой рощицей тянулись буро-оранжевые дымные полосы. Кренгельский оглянулся на здание; из двери выбегали уже последние солдаты его подразделения. Офицер привычным движением натянул поглубже на голову каску и крикнул:

— За мной! Перебежками!

Кренгельский бежал, низко пригнувшись, по узкой тропинке в нараставший вокруг грохот. Сходу перепрыгнул через две неглубокие, еще дымившие воронки, прижался на секунду к стволу толстого дерева и снова побежал. На опушке рощи остановился и оглянулся назад; капрал Страдомский и еще четыре солдата отскочили одновременно с ним под прикрытие кустов. Семерых отставших солдат опередил взрыв снаряда, и их скрыло желтоватое облако песка в земли. «Все, — подумал Кренгельский, — пропали ребята». Однако через какое-то мгновение все семеро вынырнули из пыльной завесы и, тяжело дыша, присоединились к первой группе. Подпоручник жестом приказал сменить несущих станковый пулемет и повел людей дальше. Через минуту они уже спрыгнули в ход сообщения, ведущий к их боевому посту. И тут за их спинами послышался новый оглушительный разрыв снаряда; на каски и спины замыкавших группу солдат посыпались комья земли. Однако раздалась новая команда офицера, и все солдаты, взобравшись на земляной вал, заняли свои места.

2

Время 4.45

У входа в командный блиндаж сторожевого поста «Паром», которым командовал поручник Пайонк, показался хорунжий Грычман. Он внимательно оглядел сидевших у амбразур солдат; те подремывали, съежившись и прикрывшись шинелями. После теплой ночи воздух к утру стал влажным и прохладным; с шатра зеленой листвы, нависшего над расположением поста, стекали холодные капли росы.

— Собирайтесь, ребята, дежурство кончилось, скоро, наверно, придет поручник со сменой, — объявил хорунжий. — Баран, свертывайте свое имущество.

Солдаты быстро очнулись и повскакивали со своих мест. Михалик и Новицкий начали снимать пулемет с подставки. Плютоновый Баран спускался по узкой и шаткой лестничке о земляного вала, где с трех часов ночи вел наблюдение за противоположным берегом.

Неожиданно воздух сотрясли глухие взрывы, раздавшиеся где-то в глубине полуострова. Не успел Баран опустить ногу на очередную ступеньку лестнички, как оглушительно рвануло где-то совсем рядом. Мощная взрывная волна подбросила плютонового вверх вместе с лестничкой; перевернувшись в воздухе, подофицер упал плашмя у проволочного заграждения, прикрывавшего подступы к территории поста. Вокруг него и над ним грохотало, стонала от взрывов земля. Плютоновый машинально потянулся к голове, ощупал каску. «Слава богу, кажется, не задело», — подумал он и тут же вскочил, ринулся к валу, где залегли солдаты. Невдалеке от себя он увидел побледневшее лицо пулеметчика Доминяка, скрючившегося рядом с ним солдата Усса и капрала Ковальчика, спрятавшего голову между деревянными ящиками с гранатами.

Гул усилился. Снаряды опять рвались близко, и с верхушек деревьев падали срезанные осколками ветки. Баран снова припал к земле и, ощущая подступившую к горлу тошноту, с трудом подполз к валу. Первой его мыслью было снова взобраться наверх и занять свой наблюдательный пост. Но он не в силах был оторвать тело от земли в этом кромешном аду. Плютоновому удалось только чуть приподнять голову. Скользнув взглядом вокруг себя, он успел заметить, что укрепление выдержало шквал артиллерийского огня, что среди людей потерь пока нет: ошеломленные внезапной канонадой, солдаты все же успели укрыться. По обе стороны от входа в блиндаж лежали, тесно прижавшись к земле, ребята из его пулеметного расчета, которых, как он вспомнил, именно на этом месте застиг артиллерийский обстрел. Плютоновый сознавал, что должен немедленно идти к своему расчету, должен приказать, чтобы снова установили станковый пулемет на огневую позицию и действовали так, как он обучал их многие месяцы. Но тело подофицера словно одеревенело и не хотело подчиняться ему, а новый оглушительный взрыв еще плотнее прижал его голову к земле…

После первого залпа, после неожиданных разрывов снарядов, нарушивших тишину наступающего дня, хорунжий Грычман инстинктивно отошел под деревянный навес блиндажа и тут же нажал кнопку сигнальной связи с командным пунктом. Повернувшись, оглядел территорию поста. Тут-то Грычман и увидел бежавшего к валу плютонового Барана и прижавшихся к стене эскарпа солдат. Хорунжему был хорошо знаком этот бессознательный рефлекс: так поступали все, кто впервые попадал под обстрел. И хотя громыхало теперь уже где-то дальше, в районе казарм, он решил выждать еще хотя бы несколько секунд и не отдавать никаких приказов. Людям, парализованным внезапной лавиной грохота, треском разрывов, воем снарядов, надо было дать как бы прийти в сознание, удостовериться, что они целы и невредимы, что неожиданный артиллерийский налет лишь мимоходом задел их и передвинулся вперед, в глубь полуострова, а снаряды проносятся уже над их головами. Убедившись, что огонь к посту пока не приближается (лишь случайный снаряд разорвался неподалеку между деревьями), хорунжий Грычман во весь голос скомандовал:

— Все по своим местам!

Солдаты начали приподнимать головы. Все лица были повернуты в его сторону. По широко раскрытым глазам, в которых таился страх, хорунжий определил, что подчиненные еще не до конца пришли в себя, поэтому без натуги в голосе, спокойно и выразительно, как на повседневных учениях, он отдал новый приказ:

— Плютоновый Баран, приготовить станковый пулемет! Рядовой Доминяк, на наблюдательный пункт! Капрал Ковальчик, к ручному пулемету!

Услышав свою фамилию, каждый вскакивал с земли и мчался к позиции. Хотя гул канонады не умолкал ни на секунду, действовали все энергично и сноровисто. Рядовые Усс и Грудзень разносили ящики с гранатами и пулеметными лентами, плютоновый Баран вместе со своим расчетом устанавливал пулемет, другие солдаты также занимались своим делом. И никого уже не заставлял кланяться земле близкий разрыв снаряда.

Спустя несколько минут после начала артиллерийской канонады сторожевой пост поручника Пайонка снова стал боеспособным, готовым немедленно вступить в бой с врагом.

Домонь и Грудзиньский заканчивали третью партию в шахматы. Домонь ловко подсунул своего коня под удар и, когда Грудзиньский забрал его ферзем, тут же выдвинул слона и снял с доски ферзя.

— Сдавайся! — объявил он торжествующе. — Еще два хода — и тебе мат.

Но не успели друзья сделать и одного хода, как мощные взрывы потрясли воздух. Оба мигом вскочили. Домонь, побледнев, констатировал:

— Война, Бронек.

Остальные солдаты тоже сорвались со скамеек, расставленных вдоль стен вартовни. Капрал Замерыка начал вскрывать ящики с пулеметными лентами, рядовой Сковрон кинулся к амбразуре.

— Осторожно, Игнац! — крикнул Грудзиньский.

В тот же миг по наружной стороне стены вартовни защелкали пули. Грудзиньский подскочил к окну, стал сбоку и резко рванул на себя деревянный щит, прикрывавший проем амбразуры.

— Зых и Бараньский, сюда! Приготовиться к бою!

В это время капрал Домонь с силой тянул на себя щит со второго окна, который никак не хотел открываться.

— Что ты с ним возишься? — крикнул у него над ухом стрелок Цихоцкий и, схватив с пола табуретку, с размаху ударил ею по щиту. В стороны полетели щепки, разбитое стекло. Амбразура была свободна.

Еще какую-то минуту Домонь и Цихоцкий управлялись со стволом пулемета, который никак не садился на свое место. За их спинами капрал Грудзиньский отдавал приказы:

— Замерыка, Думытрович и Ортян, вниз, в боевой каземат! Снять чехлы с пулеметов! Сковрон и Чая, ко второй амбразуре! Цихоцкий, приготовить запасные пулеметные ленты!

Капрал Замерыка отодвинул мешавший ему ящик с патронами и рванул на себя с пола откидную крышку, прикрывавшую ход в нижний этаж вартовни. Все трое мгновенно исчезли в темном проеме, и вскоре Замерыка доложил по переговорной трубе о выполнении приказания.

Капрал Домонь обозревал через амбразуру пространство перед собой; на противоположном берегу портового канала все сверкало вспышками огня. Стреляли из окон домов, из-за складских помещений. С верхнего этажа красного кирпичного дома, стоявшего как раз напротив вартовни, и с высокого элеватора били длинные пулеметные очереди. В конце Шульштрассе, в районе канала, занимало огневую позицию полевое пехотное орудие. Домонь хорошо видел хлопотавших рядом немцев: они разворачивали орудие в сторону Вестерплятте.