Три повести

— Хорошо прыгаете, — похвалил Бутба. — Только женщина не должна прыгать. Разве она коза? Есть разные занятия, которые подобают женщине.

— Какие, например? — полюбопытствовала я.

— Какие? Хорошо, когда женщина красиво сидит и красиво стоит. Хорошо, когда красиво поет. И красиво танцевать может. Когда женщина берет гитару и кладет ногу на ногу, а руки приближает к струнам — это очень хорошо! Только надо иметь стройную шею. Как у вас.

Я резко обернулась и почти крикнула:

— Нет, вы просто неисправимы!

Мы чуть было не столкнулись носами.

Он остолбенел и пробормотал едва внятно:

— Очень извиняюсь.

И пошел за мной на почтительном расстоянии.

Я сняла комнату у одной вдовы по фамилии Бутба (опять Бутба!). Это старая женщина. Одинокая. Сын ее, инженер, работает в Сухуми. Звать вдову Атиа Кута́товна.

Дом деревянный, Стоит на высоких бетонных столбах, как цапля на тонких ножках. Летом его со всех сторон продувают ветры. Но зимой… Могу вообразить, как в нем неуютно зимой. На три комнаты единственный камин. Вспоминаются слова Бутбы. Он выразился следующим образом: «Зимой зубы стучат так, что потом их приходится на полу собирать». И он же привел меня сюда!

— В этом доме, — сказал Бутба, — живет хорошая вдовушка. Отсюда до школы два шага. Приглашаю жить в моем доме, но тогда вам придется спускаться с горы. А потом подниматься на нее. После работы.

Хозяйка моя по-русски говорит с трудом. Она поняла меня и согласилась, что в комнате размером в шестнадцать квадратных метров зимою и впрямь будет холодно. Но это, говорит, полезно для здоровья, и, чтобы успокоить меня, она показала мне гору одеял и матрасов, сложенных в гостиной. Да, в постели наверняка будет тепло…

Итак, первая ночь в горах.

Со странным ощущением улеглась я в постель. Начну с того, что это произошло в девять часов вечера, чего не случалось со мною очень давно. Объяснение простое — стемнело, и поэтому ничего не оставалось, как спать. Хозяйка легла еще раньше в маленькой, смежной с моею комнатке. Она долго охала и причитала. Ей под восемьдесят. Но выглядит она для своих лет неплохо. Годы, должно быть, как это ни странно, больше всего дают о себе знать в постели. Моя хозяйка, перед тем как уснуть, долго охала…

Вокруг нас, совсем недалеко, выли шакалы. Хрипло лаяли собаки.

Я изрядно утомилась за день: поездка на электричке, а затем тряска на грузовой машине, ожидание в районном отделе народного образования, и — снова машина. Но спать не очень хотелось. Вообще-то говоря, на новом месте всегда спится плохо. Непривычная обстановка действует на нервные центры возбуждающе. Здесь, вдобавок ко всему, отсутствовал электрический выключатель. Сознание того, что в случае бессонницы не смогу раскрыть книгу и прочитать десяток страниц, особенно удручало. Ну, и этот странный дом — единственный дом, который я увидела за день, не считая здания сельского Совета. Казалось, что меня просто бросили в гуще дикого леса. Я различала негромкие писки и шорохи, слышала какую-то возню на деревьях.

Я лежала с открытыми глазами в кромешной тьме. А в ушах звенели, словно живые, голоса университетских друзей. Казалось, еще вчера я переступила порог университета, а уже сегодня — где-то в горах, далеко-далеко от родных и родного города. Передо мной стояло заплаканное мамино лицо. Ясно видела папу, который успокаивал меня: дескать, он знаком с городом Сухуми и совсем не беспокоится за мою судьбу. Если бы он знал, как далеко я от Сухуми и от золотистого пляжа и пальм, которые так восхищали папу!

Я думала и о том, что буду делать завтра, что скажет директор и каков он. Не раз приходили на память слова шофера: в сердце огонь, а рядом холод. Что это значит?

За дощатой стеной, оклеенной старыми обоями, послышалось кряхтенье старухи. Она громко что-то проговорила по-абхазски, словно о чем-то умоляла. Потом все стихло…

Подумала о старости, и мне стало не по себе. Неужели и я когда-нибудь начну бормотать невнятное в ночи? Наверное. Старость есть старость, она никого не минует, если только, разумеется, суждено дожить до нее. По всему телу пробежали мурашки, когда вообразила себя морщинистой и дряблой.

Мы очень мало размышляем над грядущей старостью, говорила я себе, кутаясь в одеяло (было прохладно, что объяснялось полуторакилометровой высотой над уровнем моря). Если иногда переноситься мысленно лет на сорок вперед и воображать себя старым, не содрогаясь при этом и не падая духом, а по-хорошему, по-человечески задумываясь над тем, что неизбежно ждет нас, молодых и красивых, впереди, наверное, мы не станем хуже, а напротив — человеколюбивее, проще, чище. Но для того чтобы думать о таких вещах…

И тут я уснула.

Утром моя старушка пригласила меня к себе завтракать. Передо мной стояла тарелка с фасолью. В ней было столько перца, что я плакала. Вместо хлеба — мамалыга. В отличие от фасоли, в ней полностью отсутствовала соль. Я смешала ломтики мамалыги с фасолью. Получилось недурно.

Атиа Кутатовна сказала, что ко мне приходили из сельского Совета. Председатель интересовался, как я устроилась и не требуется ли какая-либо помощь.

— Ты балшой чалавэк, — убежденно проговорила старушка.

Я — и вдруг большой! Это было смешно.

Потом мы пили чай. Мне было сообщено, что чай и сахар аккуратно присылает сын, который тоже «балшой чалавэк» в городе.

Потом старушка проводила меня до ворот. Как могла, объяснила, где находится школа. Самое простое — идти вдоль речушки, а потом переправиться на другой бережок, и тут же на холме стоит неописуемой красоты дом… Так говорила старушка. И с восхищением повторяла:

— Каштан! Совсем каштан!

— Каштановый? Весь каштановый?

— Да, да, каштановый! Совсем!

Во дворе школы встретила хмурого, небритого мужчину. Ему было лет тридцать — тридцать пять. С презрением он смотрел на развалившиеся ворота. Увидев меня, сказал:

— Здравствуйте. Вы новая учительница?

— Да, это я.

— Поздравляю вас с прибытием в эту дыру, — проворчал мужчина, подавая словно нехотя руку. Выражение лица его было злое, неприветливое. — Вы окончили Ростовский университет? Знаю. Когда-нибудь слышали такое — Дубовая Роща? Нет? Пожалуйста, работайте. Только хочется предупредить: школа немногим лучше ненецкого чума. Вы бывали на Крайнем Севере?

Я ответила, что нет.

— Зимой лучше всего вести занятия в шубе, чтобы не замерзнуть.

— Разве здесь нет печей?

— Печи? Как же, имеются. — Директор наконец улыбнулся. — И дрова есть. Однако количества вырабатываемой всеми школьными печами тепловой энергии хватает только на то, чтобы согреть небольшую часть воздуха, который тут же улетучивается через щели.

— Проще всего заделать их, — посоветовала я.

— Спасибо! — ядовито воскликнул директор. — Это первое, что приходит каждому из нас в голову. Нет, заделать щели невозможно!

Я присмотрелась к зданию. Издали оно производило неплохое впечатление. Каштановые доски были того замечательного цвета, который характерен для этого благородного дерева. Я высказала свои мысли вслух.

— Да, — проворчал директор, пробуя, прочно ли держится столб, на который навешиваются ворота, — это старый каштановый шифоньер. Его не успели выбросить на барахолку.

Неопределенного цвета кепка покрывала его лохматую голову. Сорочка на нем была не первой свежести, туфли давно не чищены…

— Однако вы пессимист, — заметила я.

— Нет, — безразлично ответил он. — Я стою ближе к жизни. Только и всего. Скоро и вы станете ближе. Уверяю вас. Впрочем, не буду разочаровывать… Вы уже обрели кров?

— Да, я сняла комнату. Это недалеко отсюда. У старухи Бутбы.

— Так. С вами обещали прислать учебные программы. Вы привезли их?

— Конечно.

— Вы просто молодец! Спасибо. — Он снова улыбнулся, посмотрел мне в глаза. — Что говорит ваша мама? Ваш папа?

— Ничего не говорят.

— Вас заставили приехать сюда или?..

— Сама напросилась.

Он смотрел на меня недоверчиво.

— Вот как! Может быть, вы думали, что здесь имеются все городские блага?

— Нет, — жестко ответила я, — ничего этого я не думала. Я много читала об Абхазии. Мне казалось, что здесь интересно…

— Здесь — это в горах?

— Хотя бы. Разве я ошиблась?

Он отвернулся.

— Да нет, пожалуй, не ошиблись. Только предупреждаю: здесь нет центрального отопления, нет ателье мод…

Я обиделась.

— Позвольте, почему вы так упираете на это самое ателье? Я дала вам повод?

— Извините, — сказал он примирительно, — я это просто так… Значит, вы сами? Добровольно?

— Разумеется!

— Ну что ж, ваш энтузиазм можно приветствовать, — сказал он безо всякого энтузиазма. И, помолчав, добавил: — Раньше, до революции, в этом селе жили отпетые абреки. Они ходили за перевал и грабили там…

— …честных людей?

— Пожалуй, таких же головорезов, как они сами. После революции торжественно отстроили эту школу. Каштан привезли с большим трудом откуда-то оттуда… — Он указал рукой на восток. — Вот там, за оврагом, тоже дом. Его мы арендуем под старшие классы — восьмой, девятый и десятый. Село считается окраинным. Внимание к нему — постольку, поскольку здесь все-таки живут люди… Вот и все… Через неделю начало учебного года, а мы педагогами обеспечены не полностью… У вас ко мне будут вопросы? А то я все говорю один.

Я сказала, что пока вопросов нет. Мы условились, что я осмотрю школьное здание, а он тем временем поговорит с крестьянами о починке ворот. А после этого мы продолжим нашу беседу.

— Может быть, я вас напугал? — спросил директор. — Не обращайте внимания. Я рад, что вы приехали. Как-никак еще один свежий человек.

Я сказала, что не пугливого десятка.

— Послушайте. — Он скрестил руки. — Из вас могла бы получиться великолепная героиня современной повести. Только у вас опыта маловато.

— Какого опыта?

— А я скажу. Вы отвечаете слишком лаконично. А должны бы говорить так: я приехала в это отдаленное село, чтобы принести родине как можно больше пользы, я не боюсь трудностей, а иду им навстречу, я хочу выявить имеющиеся здесь недостатки и поскорее ликвидировать их. Понимаете? И вы были бы сущей находкой для иного литератора. Вам не нравятся мои советы?

— Нет, — сказала я.

— И мне тоже. — Он улыбался, с него на минуту сошла серая хмурь. — Извините, что не могу проводить вас до порога школы. Вы там встретите одну нашу преподавательницу. Познакомьтесь, пожалуйста, с нею…

Школа приземистая, с широкой открытой верандой. По фасаду я насчитала десять каштановых столбов, подпиравших крышу большой веранды. Во двор смотрели узкие окна. Боковые стены здания — тоже из каштана. На них четко обозначались горизонтальные швы — должно быть, те самые щели, о которых говорил директор. Драночная кровля изрядно потемнела от времени, однако не выглядела ветхой. На одном из столбов торчал деревянный кронштейн, и на нем висел колокол солидных размеров. Как я потом выяснила, его приволокли с какой-то железнодорожной станций, чуть ли не из Туапсе.

На веранду вела шаткая лесенка, уже много послужившая человеку. Половицы приветствовали меня дружным скрипом. Заглянула в окно: парты, учительские столы на возвышениях. В общем, классы выглядели опрятными, даже стекла в окнах были целы.

Я прошла в правую дверь. Из небольшой прихожей попала в просторную, пахнущую затхлостью комнату. Длинный стол, покрытый вылинявшей зеленой скатертью, шкаф на замке и полдюжины гнутых стульев говорили, что здесь учительская.

За столом сидела худенькая женщина с огромным пучком волос на затылке. Она быстро поднялась навстречу мне. У нее были большие, почти циркульного очертания брови и черные глаза с добрый орех. Белая капроновая кофточка ярко оттеняла черноту ее глаз и матовый цвет лица.

— Я видела в окно, что вы разговаривали с нашим директором, — сказала она низким, слегка вибрирующим голосом. — Наверное, вы и есть наша новенькая учительница.

— Здравствуйте. Вы не ошиблись.

Она подала мне холодную руку и с откровенным любопытством осмотрела меня с головы до ног.

— Я преподаю химию и физику, — сказала она. — А вы, кажется, по русскому языку… Это очень приятно. Мы лишились хорошей учительницы по русскому. Хорошей и хорошенькой. — Она с опаской взглянула в окно и продолжала: — Она была его женой. Директора нашего. Сбежала она.

И тут же, не сходя с места, я была посвящена в семейную драму директора. Его жена была интересная, молодая женщина из Очамчирского района. Ею увлекся учитель-историк, и они в один прекрасный день скрылись. Это случилось полгода тому назад. Все были убеждены в том, что директор настигнет их где-нибудь в горах и убьет. Но этого не произошло. Потом начали строить догадки, что директор разыщет их летом и на досуге расплатится за свой позор. Наконец, когда все эти предположения не оправдались, нашлись люди, которые обрушили на голову директора град насмешек.

— Он почти потерял свой авторитет, — заключила моя новая знакомая Вера Коблуховна Смыр.

— Сбежала, значит?

— Да. От него. И от нас. Она никак не могла понять, как будет жить в наших горах.

— Как все! — сказала я.

— Да, милая, но у нас нет ателье мод, нет центрального отопления… Теперь они живут в городе… Отец ее богатый человек. В торговле работает.

Я узнала также, что муж Веры Коблуховны — колхозный бригадир. Детей у них нет, но оба они очень любят друг друга.

Очевидно, и мне следовало ответить той же откровенностью. Я это попыталась сделать. И Вера Коблуховна удивилась, что я не замужем.

— И такая красивая, и такая молодая! — воскликнула она.

В эту минуту я уже окончательно простила местным мужчинам подобные откровенные заявления. Как видно, это природная черта жителей этой страны…

— Скажите, Наталья Андреевна, а там у вас кто-нибудь остался?

— Кто именно? — спросила я, хотя и понимала, о чем шла речь.

— Жених. Поклонник. Наверное, были влюблены…