Три повести

— К сожалению, нет, если не считать студенческих увлечений…

Она, как видно, не очень-то поверила мне.

— Удивительно! — проговорила она. — Впрочем, часто встречается такое. Знаете пословицу? Не родись красивой, а родись счастливой.

— Верно, — согласилась я.

— Но вы все же молодец, — сказала Смыр, — что рискнули поехать в неизвестное горное село. Вам, наверно, будет трудно после городской жизни.

— Ничего, не страшно, — мужественно произнесла я, чем окончательно восхитила Веру Коблуховну. Она даже зааплодировала мне. А потом прищурилась и, глядя словно сквозь меня, произнесла:

— За вами, наверное, будет ухаживать директор. Но вы не поддавайтесь. Зачем вам женатый человек?

Я покраснела от смущения. Да что же это в самом деле? Не нужно мне ни холостых, ни женатых! Я сама по себе и выйду замуж, когда придет время…

— Имейте в виду его годы, — предупредила Смыр.

Я перевела разговор на более серьезную тему. Выяснилось, что наша школа останется по-прежнему десятилетней — реорганизация ее не коснется. Разумеется, много часов выделяется на труд и практические занятия по сельскому хозяйству. Здесь уже третий год ведется собственное школьное хозяйство силами учащихся. Имеется правление хозяйства, председатель — все, как в жизни. Ученики сеют кукурузу, выращивают табак, яблоки и груши.

Мы прошлись по пустым классам.

В этом доме занимаются ученики с первого по седьмой класс. Старшеклассники в том, другом здании. Смыр сообщила, что дисциплина среди учеников неплохая, и это объясняется в какой-то мере традициями: младшие обязаны почитать старших и слушаться их. Я мысленно представила себя за учительским столом. Увидела перед собою сорок пар любопытных глаз. И невольно вздрогнула… Хотя нам, студентам, и приходилось давать пробные уроки, однако настоящий урок — совсем другое дело. Признаюсь: мне захотелось, чтобы поскорее наступило первое сентября, захотелось с головой окунуться в дело.

Я придерживаюсь взгляда, что нигде не требуется так много самоотверженности и любви к работе, как в преподавательской деятельности. Надо или страстно любить школу, или уходить от нее подальше. Половинчатость абсолютно противопоказана. Только в этом случае ты одинаково хорошо будешь себя чувствовать в Ростове, в Сибири или в Дубовой Роще. Трудно было загадывать, как сложится моя жизнь в этом селе. Но, говоря откровенно, очень хотелось бы пройти через все испытания, какие положены в таких случаях, и получить то, о чем я мечтала еще в университете: удовлетворение от работы, от полной отдачи себя любимому делу…

Школьное здание, классы и школьный двор, обсаженный яблонями, производили в общем неплохое впечатление. И по-настоящему я обрадовалась, когда заметила проводку в классах, хотя еще не было ни выключателей, ни ламп — одни шнуры.

— Ой! — вскрикнула я и захлопала в ладоши.

Смыр удивилась.

— Что случилось? — спросила она.

— Здесь есть электричество? — спросила я.

— А как же! Правда, не везде. В пяти километрах отсюда, на реке Гва́диква́ра, построена электростанция.

— Чудесно, — сказала я. — Люблю читать по ночам. А вы?

Смыр пожала плечами. Сказала, усмехнувшись:

— Муж мешает.

И подмигнула.

Я снова покраснела. А Смыр захохотала и, указывая на меня пальцем, проговорила:

— Милая моя, вы совсем еще девочка! Хотите, я буду вашей наставницей?

— Ну что же, — сказала я совершенно машинально.

Где-то негромко хлопнула дверь.

— Пришел, — сказала Смыр. — Пойдем в учительскую. Поговорим с ним.

Директор угрюмо сидел за столом.

— Не явились, черти, — проворчал он. — Придется жаловаться в район. Стыдно школе без ворот.

Предложить нам стулья он не догадался. Или был очень расстроен, или плохо воспитан.

— Пес с ними! — сказал директор, шумно отодвигаясь вместе со стулом. — Давайте поговорим. Надеюсь, товарищ Смыр кое-что успела вам рассказать.

Он метнул на учительницу хитроватый взгляд. Та поняла его намек и горячо возразила:

— Мы говорили о последних модах и не успели перемолвиться о деле. И потом, мы ждали вас…

— Ну что ж, это неплохо. Давайте присаживайтесь. — Он помолчал. — Я, кажется, становлюсь груб. В этой дыре легко огрубеть…

Смыр подмигнула мне и тотчас же приняла серьезный вид. Нет, она была занятной женщиной, и я подумала, что подружусь с ней.

Директор был настроен весьма скептически. До начала учебного года оставалось несколько дней. Как вести перестройку занятий? Если всерьез говорить о тесной связи школы с жизнью, — нужны преподаватели. Инструкций по этому вопросу много. В министерстве только и заняты тем, что бумажки пишут да по телефону командуют… А кто у нас будет преподавать основы сельскохозяйственного производства? Утром звонили из района — обещали прислать специалиста, а пока, говорят, привлеките к работе колхозного агронома. Это, стало быть, человека, который по горло занят. А кто будет вести трудовое обучение? Позарез нужен преподаватель по этому предмету.

— Вам мы дадим пятый, шестой и седьмой классы, — сказал мне директор, ударив себя ладонью по макушке. — В одном из них вы будете руководительницей.

Он настороженно взглянул на Смыр и, справедливо предположив, что я уже знаю кое-что о происшествии в его личной жизни или, во всяком случае, скоро узнаю об этом, не без ехидства сказал, что была, дескать, тут одна преподавательница, да сбежала. И высказал надежду, что это не случится со мной.

Я заверила, что совершенно гарантирована от подобных вещей.

Он уставился на меня карими усталыми глазами и сказал:

— Не зарекайтесь. Разве вы не живой и не молодой человек?

— Так что же из того, что молодой? Голову на плечах надо иметь, — возразила я. — А то ведь можно опуститься до того, что…

— До чего, например?

Я замялась.

— Что же вы молчите? Вы хотите сказать, что человек может так опуститься, что и бриться перестанет… Что, угадал?

— Почти…

Он провел рукой по щетинистой щеке и бросил на Смыр укоризненный взгляд, словно говоря: «Эх, милая, можно бы повременить с твоей болтовней хоть денек!..»

— Знаете что? — задумчиво продолжал директор. — В одном отношении есть что-то общее между большим городом и этой деревней. И там и здесь сердце человека беззащитно от случайного удара. Ей-богу!

Мы поговорили еще о том о сем. Директор просил ежедневно являться в школу к девяти часам утра, расписываться в журнале и ждать указаний.

Дубовая Роща — это в переводе. А по-абхазски название звучит так: Аджра. Село старинное и, по здешним понятиям, довольно большое: в нем свыше ста дворов. К селу примыкает несколько поселений, затерявшихся в горах. Наша школа обслуживает и их. Некоторые ученики приходят сюда со страшных горных круч. Иные — из-за облаков, и часто по пути в школу им приходится шагать сквозь плотные туманы. А живут здесь хуторами: один дом от другого на расстоянии человеческого голоса.

Моя хозяйка рассказала, что недалеко от Дубовой Рощи находится священная гора. Называется она Ба́брипш. Старушка говорила о ней с глубоким благоговением. Любого лжеца или свидетельствующего ложно гора поражает громом…

— Бабушка, все это неправда, — не выдержала я.

— Что?! — возмутилась старушка. — Мой сын тоже так говорит. И ты говоришь. Вы оба ничего не знай. Ничего не понимай. Бабрипш — святой гора. Бабрипш — много сила есть. Бабрипш хароший чалавэк любит. Бабрипш плахой не любит. Ты еще молодой. Так не говори. Хорошо?

Я пообещала ничего дурного об этой священной горе не думать и не говорить вслух. После этого хозяйка рассказала мне о том, как один человек украл лошадь. Было это давно — тогда хозяйка еще девчонкой бегала. Вор перед лицом горы Бабрипш стал отрицать свою вину. И тут его поразил гром. И вор сделался каменным столбом. И сейчас он стоит в виде столба на том же месте, этот вор. Но его можно увидеть, ежели пойти с добрыми намерениями и никоим образом не хулить священную гору.

Старушка вывела меня на крыльцо и показала Бабрипш — невысокую, конусообразную гору, похожую на Фудзияму, как ее рисуют на картинках: ровные, пологие склоны, вершина со снежной шапкой. До Бабрипш было, вероятно, не более десяти километров по прямой. Она голубела на фоне зелено-синих, более могучих гор.

В воскресенье Вера Коблуховна Смыр пригласила меня к себе обедать. Она сказала, что зайдет за мной и что до ее дома совсем недалеко.

Была жаркая солнечная погода. Сначала шли мы под гору. Идти было легко, и я не замечала, много ли мы прошли. Вера Коблуховна сообщала мне названия речушек и холмов, которые попадались нам на пути. Названия показались мне очень древними, за каждым из них стояло имя какого-нибудь человека, очевидно старейшего в роду. Даже родники имели названия. Например: речка Сымсы́ма, родник Дашаны́квы, холм Гада́ры…

Нас обогнала грузовая машина. Шофер и не подумал притормозить, подвезти нас. Правда, мы и не пытались останавливать его. Смыр сказала, что все-таки порядочный шофер должен был бы затормозить. Потом нас нагнал трактор. Страшно шумя и дымя, он быстро катил на высоких задних колесах, рядом с которыми передние казались крошечными. Тракторист помахал нам шутливо рукой и указал на место рядом с собой.

— Провались ты! — сказала Смыр.

— На вас не угодишь, — заметила я.

— Сдался он мне со своим грязным трактором!

Потом начался подъем на гору по неимоверно крутой тропе. Вот где я намаялась со своими высокими каблуками! Смыр взяла меня под руку, и мы вдвоем поползли вверх.

— Скоро привыкнете, — утешила она меня.

Но чем выше мы поднимались мимо невообразимо желтых и серых скал, тем живописнее становился пейзаж. Я не выдержала и заговорила стихами из пушкинского «Кавказа».

— Ничего красивого не вижу, — сказала Смыр, тяжело дыша. — Куда лучше асфальт. Ходишь себе, даже ног не замочишь.

— Вы не чувствуете поэзии, — пошутила я.

— Посмотрим, как заговорите, когда польют дожди и тучи сядут вам на плечи, словно огромные орлы.

Вдруг из-за отвесного склона с шумом выпорхнул орел. Я так и обомлела. Огромный орел с пропеллером над головой!

— Это Омеркедж-ипа, — равнодушно сказала Смыр. — Он летает на Хана́у-яшта.

Вертолет прошел на уровне наших ног и скрылся в глубокой пропасти.

— Я знаю его брата, — сказала я.

— Его брата?

— Он подвез меня на своем грузовике.

Смыр прищелкнула языком:

— Этот Омеркедж-ипа — красавец. Увидите — влюбитесь.

— Тоже скажете!

Мы все шли и шли, а конца пути не предвиделось. Смыр все твердила: «Скоро, скоро, за поворотом». Мы идем, а поворотов не счесть. Но я была предовольна: не повидать всех этих красот просто грешно. Люди покупают себе путевки, тратят сбережения, чтобы полюбоваться горами, а я вижу их и любуюсь по месту службы, мне за это еще и денежки платят.

Дубовая Роща лежала внизу, размыканная на хутора и одинокие дворики. На зеленом ковре — серые четырехугольники крыш. И только одна из них выделялась своим цветом — крыша сельского Совета.

К великому своему удовольствию, меж гор я разглядела кусочек бирюзы. Сначала не верилось, что это море. Но Смыр убедила меня, что это именно море. Казалось, я взошла на крышу мира: подо мною море, подо мною горы и пропасти, отсюда вижу рождение рек и ледников. Незабываемая картина!.. А как легко дышалось! Воздух сам струился в легкие, и от него кружилась голова, — так он был свеж и чист!

Дом колхозного бригадира Смыра стоял в конце небольшого зеленого двора. Трава казалась специально подстриженной, необычной, декоративной. Это был зеленый ковер. По периметру, вдоль плетня, красовались молодые яблони и груши.

У ворот нас встретил важный курлыкающий индюк. Хозяин и еще какие-то мужчины и женщины спешили нам навстречу.

Мужчины здоровались за руку, женщины целовали меня. Надо знать, что здесь считается неприличным чмокать в губы, а следует осторожно прикладываться щекой к правому плечу или к шее. Кое с кем я уже была знакома. Здесь оказались председатель сельского Совета и бригадир Бутба, тот самый толстяк, который провожал меня на квартиру.

— Скоро придет и ваш директор, — сообщили мне. — И председатель колхоза тоже придет.

Пока собирались приглашенные, мужчины играли в нарды — восточную игру, которую я наблюдала впервые. Чтобы играть было интереснее, делались небольшие денежные ставки. Женщины сновали возле постройки, стоящей поодаль от дома. Судя по дыму и запахам, доносившимся оттуда, это была кухонька.

Я оказалась в центре внимания. Меня всячески пытались развлекать, а это вовсе не нужно было, потому что все для меня казалось новым и любопытным.

— У вас нынче много гостей, — сказала я Вере Коблуховне.

— Этот обед в вашу честь, — объяснила она. — Вы же гостья наша. И вы должны покориться своей участи.

Ничего другого не оставалось, как примириться с этим. Признаться, очень утомительно, когда тебя изо всех сил развлекают.

Чтобы выйти из неловкого положения, в которое невольно попала, я решила пойти на кухню и посмотреть, что там делается. А там взяла полотенце и стала вытирать мокрые тарелки. Как мне потом рассказали, я вызвала целую сенсацию: вот, дескать, горожанка, а черной работы не чурается, сама в гостях, а ведет себя словно родственница. А еще я узнала, что своим поведением снискала славу первой невесты на селе. Слава довольно сомнительная, если принять во внимание, что я всегда презирала наивных девушек, которые выставляют себя в качестве готовеньких невест. Но, видит бог, все произошло помимо моей воли.

Несколько дней спустя после этого обеда моя старушка сказала мне, чтобы я не выходила замуж за такого-то или такого-то (всех имен я и не упомнила), если они попросят моей руки. Это бездельники, сказала она. Мне было смешно, но женское тщеславие нет-нет и просыпалось во мне.

Я почему-то вспомнила Женю Пархоменко, моего однокурсника. Он ухаживал за мной, а женился на другой. Та, говорят, была дурнее меня и внешностью и характером. Вот этого бы Женю сюда, чтобы собственными глазами убедился, какое «сокровище» он упустил! Впрочем, я и не жалею, что все так случилось. Все в этом мире к лучшему…

Однако стоит вернуться к обеду.

В общем, он прошел очень празднично: с пением и плясками, с длинными застольными речами. Пили очень много — разумеется, мужчины. Но пьяных не было. С каждым тостом все становились вежливее и внимательнее, чтобы — упаси бог! — не выдать своего опьянения. На все это обращала мое внимание Смыр. Она подсаживалась ко мне и нашептывала на ухо.

Кушанья были в какой-то степени для меня привычные: перец, помидорные подливы и прочие пряности. Мамалыгу мы и на Дону любили. К ней мы пристрастились, когда проводили летний отдых всей семьей в Адыгее. Я обратила внимание на то, как вкусно отварено мясо. Это, наверное, здешнее искусство. Мясо было мягкое, ароматное, и куски мне подавали отборные — сами во рту таяли.

Явился председатель колхоза. Он извинился за опоздание: отвлекли неотложные табачные дела. Председателя оштрафовали емким рогом, который он опорожнил с величайшим удовольствием.

А вот директор нашей школы все не показывался. Это несколько беспокоило Смыр.

— Он, наверное, не придет, — говорила она.