Три повести

Георгий Гулиа

Три повести

КАШТАНОВЫЙ ДОМ

ЗАПИСКИ МОЛОДОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ

1

— Приехали! — крикнул шофер, резко затормозив машину. — Девушка, сойдешь? — Он вылез из кабины и протянул мне руки. — Давай чемодан.

Я подала ему свой багаж, а сама спрыгнула на землю.

— Ты хотела в Дубовую Рощу? Вот это село.

Прямо передо мною горы. Слева горы. Справа горы. Я оглянулась в ту сторону, откуда мы приехали, — и там тоже горы. А где же село?..

Он, очевидно, рассчитывал на этот эффект.

— Что, ничего не видно? — сказал он, улыбаясь. — Такое уж село. Все дома в лесу. А возле каждого дома тополь и виноград. И дубы… Вон, видишь красное пятно? Черепицу видишь? Там сельсовет.

Это был высокий мужчина средних лет. Нос клювом. Волосы спутаны, как у иного цыгана. А зубы белые, точно вырезаны из молодого редиса.

— Зачем приехала, девушка? — спросил шофер, видя, что я несколько смущена необычностью сельского пейзажа.

— Работать приехала, — ответила я. — Буду здесь учительницей.

— Ты?! — воскликнул шофер. Он, казалось, был удивлен моим ответом. И так, чуточку недоверчиво скосив глаза, продолжал: — Такая красивая и молодая — и вдруг учительница. И вдруг Дубовая Роща!

— А что? — сказала я, думая о том, куда все-таки меня занесло и действительно ли это та самая Дубовая Роща, куда Министерство просвещения Абхазии направило меня преподавать русский язык. Кому, собственно, преподавать, где здесь люди и где их жилища? Сплошная зелень, сплошные горы, и только это красное черепичное пятно…

— Как ваше имя? — полюбопытствовал шофер, переходя на «вы».

— Наталья Андреевна, — сказала я.

Мне было неловко называть себя по отчеству. Но я понимала, что привыкать к этому надо и незачем откладывать.

— А фамилия?

— Боровикова.

— А я Омерке́дж-ипа́,— отрекомендовался шофер. — Я Сааткери́, а мой брат — Сит. Сит Омеркедж-ипа знаете кто? Летчик. Он летает здесь. Его все знают. Но меня знают лучше. Потому что я старший брат. Я работал у председателя райисполкома. Я работал у секретаря райкома. Я работал в райздраве. А сейчас работаю в сельпо… Если увидите вертолет, так и знайте: это летит Сит… А сколько вам лет?

— Двадцать три, — ответила я.

— А муж есть?

— Нет. Мне рано замуж.

Он покачал головой.

— И вы будете здесь одна?

Я сказала, что у меня очень скоро появятся ученики. Разве это называется быть одной?

— Да, — решительно сказал шофер. — Посмотрите на цветок. Видите? Желтый. Красивый. Он не может расти, когда один. Подойдите к нему поближе. Да, да, это пчела. Женщина тоже как этот цветок.

— У вас старые понятия.

— Пускай старые. Зато правильные… А вы знаете, что такое Дубовая Роща? Смотрите!

Шофер подошел к обочине и нагнулся к пыльной земле. Он поковырял ее ножом, который достал из-за голенища, и подал мне какой-то серый комок.

— Берите. Не бойтесь.

— Снег! — вскрикнула я.

— Да, снег, — спокойно сказал шофер. — На дороге пыль. Как пудра. Земля трескается от жары. А совсем рядом снег! Он оттуда.

Шофер указал на серый склон высокой горы, покрытой снежной шапкой.

— Все здесь такое. Люди тоже. Сердца у них как огонь. А на полсантиметра правее или левее — снег. Холод… Зачем вы приехали сюда? Разве в Гудаутском районе нет хороших сел? Возьмите Ачанда́ру, Дурипш, Ацы… Кто вас послал в Дубовую Рощу?

Мое смущение росло. Я думала о том, что вот уедет сейчас этот шофер, фыркнет за поворотом машина, и я останусь одна-одинешенька среди гор, у края гигантского ледникового языка, под палящим солнцем. И даже дороги к сельсовету не найду…

Шофер попрощался со мной за руку, сказав, что живет в соседнем селе, ближе к морю. Моя попытка всучить ему десятку не увенчалась успехом.

— Может быть, моих детей учить будете, — сказал он. — Не возьму… А дорога там, за орехом.

Оказывается, за кустом ореха начиналась тропинка, которая прямехонько вела к порогу сельского Совета.

Шофер подал машину назад, въехал на слежавшийся снег и рванул налево.

Машина укатила.

Я осталась одна среди клубов желтой пыли. Постояла немного, затем подняла с земли свой чемодан.

Итак, я вступаю в жизнь. Так непохожа она на шумную университетскую жизнь в Ростове-на-Дону! Было тихо, очень тихо. С солидным жужжанием проносились пчелы. Очень высоко парил кречет. Из травы неслись свистящие звуки. Пахло зеленью, еловой смолой.

Тропинка была узенькая, желтенькая и пыльная. Словно земля убегала в чащу молодых дубов.

Делать нечего, надо идти.

Здание сельского Совета двухэтажное, каменное. Нижний этаж напоминал скорее подвал: малюсенькие окна, тяжелая, окованная железом дверь. Наверх вела широкая каменная лестница без перил. Я недолго колебалась, куда идти: на втором этаже кто-то громко заговорил, очевидно по телефону. Я и пошла на голос.

У меня было такое ощущение, будто я поднималась в средневековый замок. Ступени весьма солидные. Половицы на открытой веранде не менее солидные, — по крайней мере, по возрасту они походили на днище скифской лодки, которую я видела в музее. Они были массивные, сплошь в трещинах. Шла на верный ориентир — дубовую дверь с резными наличниками и неказистой надписью. Многочисленные плакаты приглашали вносить деньги в сберегательную кассу, страховаться от пожара, вступать в члены Общества Красного Креста и Красного Полумесяца. Были тут объявления и о подписке на газеты и журналы.

Я открыла дверь и вошла.

В углу за столом сидел мужчина в шапке и кричал в телефонную трубку. Двое других, тоже в шапках, сидели справа и слева от него и внимательно прислушивались к его словам. Судя по всему, разговор был важный, ибо меня не скоро приметили.

Первым обратил на меня внимание тот, кто держал в руках трубку (несомненно, председатель). Он знаком пригласил меня присесть на скамью. А после ко мне повернулись и остальные двое. Один из них — толстый, розовощекий — предложил мне свой стул. А другой — блондин, точнее, альбинос, с белыми, как вата, волосами — тоже встал и сказал:

— Пожалуйста, пожалуйста…

Все трое, как по команде, сняли шапки.

Мне ничего не оставалось, как только сесть на один из предложенных стульев. Я почувствовала, что становлюсь объектом внимательного исследования трех пар мужских глаз, и, кажется, вся съежилась, кажется, сделалась такой маленькой и запуганной…

Телефонный разговор продолжался.

— Слушаю, слушаю… — раздавалось в комнате.

Эти слова бесконечным рефреном чередовались с не менее выразительным «алло». Говоривший по телефону уже хрипел от напряжения. Его высокий бледный лоб покрылся крупными, словно кукурузины, каплями пота.

— Слушаю! Слушаю!.. Я повторяю! — кричал он в трубку. — Низка табака идет вполне удовлетворительно. Количество шнурометров записали? Хорошо… Алло! Алло! Чаю собрали… Уже записано?.. Слушаю! Слушаю!

Невольно мне представилась возможность кое-что узнать о сельских делах, краткая сводка которых, насколько я поняла, передавалась в районный центр.

Наконец разговор был окончен.

— Ну и двадцатый век! — обратился ко мне председатель. — Скоро я попрошу дополнительного отдыха из-за этого проклятого аппарата.

Он кашлял и глотками отпивал воду из стакана. А потом вопросительно уставился на меня большими, воловьими глазами. Взгляд был добрый, и я почувствовала некоторую уверенность в себе.

— Меня направили в ваше село, — сказала я, доставая бумагу из сумочки. — Но, может быть, я попала вовсе не туда. Я не видела здесь ни одного дома.

Мужчины оживились.

— Нет, попали прямо по назначению, — сказал альбинос. — Вот этот товарищ — председатель местного Совета. Он вам все объяснит, как надо. Это очень умный человек.

Председатель шмыгнул носом. Он сказал, что когда надо расхлебывать что-нибудь каверзное, то все тычут пальцами в него, выставляют напоказ и дружно колотят только его одного. Но если случится в селе что-нибудь хорошее — героев находится очень много.

— А что касается моего ума, — продолжал председатель, — то его хватит для того, чтобы руководить вами.

Альбинос и толстяк, не спуская с меня глаз, дружно подтвердили: да, председатель в Дубовой Роще вовсе не дуб.

Они смеялись. Смеялась и я. Шутки были беззлобными и свидетельствовали о том, что здесь, по крайней мере эти трое, любят и умеют посмеяться.

— Товарищ учительница, — сказал председатель, — мы извиняемся за такой прием. Но мы люди лесные, горные, и нам простительно. Вот этот белобрысый — председатель колхоза. Его фамилия Ба́зба, имя Махти́. А этот толстяк — Бу́тба Есна́т, бригадир колхоза. Я — Саатбе́й Бутба. Мы вас видим первый раз и поэтому не смеем ругать друг друга. Скоро вы сами поймете, кто́ и что́ из нас здесь представляет.

Теперь по всем правилам хорошего тона оставалось представиться самой, что я и сделала.

— Жалко вас, — сочувственно сказал председатель. — Жалко, что вам придется месить грязь. Лично я предпочел бы Ростов. Да, я знаю Ростов. Это большой город, и там много девушек, похожих на вас.

Видимо, я покраснела, чем еще больше развеселила мужчин.

— Такой, как вы, я не видал! — воскликнул альбинос.

— Это ни о чем еще не говорит, — поправил его толстяк. — Мало ли кого ты не видал!

— Мне кажется, что я попала в общество тонко воспитанных людей из старинных французских романов, — заметила я. — Там тоже не скупятся на комплименты дамам.

Председатель вдруг посерьезнел, более того — помрачнел.

— Не знаю таких сложных слов, — проворчал он. — Что такое «комплимент»? Может быть, мы обидели вас?

И он начал убирать со стола бумаги. Судя по тому, как он это делал, я пришла к заключению, что обидела его, во всяком случае, задела в нем какую-то чувствительную струнку. Двое других последовали примеру председателя, то есть приумолкли, перестали смеяться, шутить. Сразу же воцарилась атмосфера ужасающей канцелярщины, в которой гибнет все живое.

— Товарищ Боровикова, — сказал председатель ледяным голосом, стараясь не смотреть в мою сторону, — нам приятно, что министерство прислало такую образованную и энергичную учительницу. Хотя я не директор школы, но знаю, что вас ждут. Сельский Совет окажет вам помощь в подыскании комнаты. Это наша обязанность.

Я была, говоря откровенно, огорошена. В одно мгновение совершился поворот на сто восемьдесят градусов. Боже мой, как строго надо следить за своим языком! Неужели эта ссылка на старинные романы?..

— Вот этот товарищ, — председатель нацелил палец на толстяка, — проводит вас до школы. Со своей стороны, мы дадим указание руководству школы, чтобы вас не обижали.

— Спасибо, — произнесла я. — Обид не боюсь. Могу постоять за себя.

Зазвонил телефон, и председатель ухватился за трубку, как утопающий за спасательный круг.

На этом закончилась аудиенция в сельском Совете.

Мы идем по лесу. Над нами сплошной шатер из зелени. Здесь прохладно, точно в пещере. Это почти что дремучий лес. По-прежнему не видно домов. Где же они?

Я шагаю впереди, а за мною с чемоданом — Еснат Бутба. Мы направляемся в школу или же к директору школы. Так представляется мне цель нашего путешествия. Однако Бутба внес существенную поправку.

— Председатель сказал: идите к директору, — сообщил Еснат. — Но это разве закон? Разве председатель не может ошибаться? И очень даже может! Разве Можно посылать вас в школу? Сначала нужен дом, нужна крыша! Я прав или не прав? Может быть, прав этот Саатбей? Правда, он большой человек. А вот взял да и ошибся. Пальцем попал в небо. Для живой души нужен очаг. Нет очага — нет души. Нет души — нет работы! Верно говорю?

Я промолчала, занятая собственными мыслями. А он все говорил и говорил. Он говорил, что человек живет единожды и его надо уважать, тем более если он красивый и к тому же если он женщина…

Я спросила Бутбу:

— Вот я уже целый час в вашем селе и не видела ни одного жилища. Единственный дом, который мне знаком, — сельсовет. Что это за дом и кто его построил?

— А что? — произнес Бутба весело.

— Он вроде древнего замка.

— Замок — это крепость?

— Вроде крепости, — объяснила я.

— Этот дом построил князь Чачба.

— Вот оно что!

— Он жил в нем. Вино пил. Крестьян ругал. Людей грабил. Что еще? Все! Чачбы нет, а дом его стоит.

Я легко перемахнула через небольшой ручей — благо еще не утеряла спортивной формы.