Космическая тюрьма

Еще через час снег прекратился, а ветер стих до монотонного завывания. Тучи поредели и разошлись в стороны, и из них выглянула гигантская звезда, заливая землю своим холодным, голубым светом.

Затем появились хищники.

Они предприняли ложные атаки на восточные и западные сторожевые линии, а затем провели массированное нападение на южную линию. Двадцати хищникам удалось растерзать охрану южной линии и прорваться в лагерь. Когда это произошло, по сторожевым линиям пронесся клич, заранее оговоренный на такие случаи Прентиссом:

– Резервные стрелки восточной и западной линий – сомкнуться!

Заглушая триумфальный, демонический вой хищников, в лагере раздавались вопли женщин, тонкий плач детей, крики и проклятия мужчин, пытавшихся сражаться с хищниками ножами и дубинками. Затем резервные стрелки – каждый третий часовой восточной и западной линий охраны – вбежали в лагерь, проваливаясь в снег и стреляя на ходу.

Хищники оторвались от своих жертв и набросились на охрану, оставив позади себя оседающую на землю женщину. У нее из перерезанной артерии струей била кровь, расплываясь темным пятном на освещенном звездным светом голубовато-белом снегу. Воздух был наполнен треском ружейных выстрелов и глухим свирепым рычанием хищников. Половине хищников удалось прорваться, оставив позади себя семерых мертвых стрелков. Другие хищники остались лежать на снегу там, где их настигли пули, а уцелевшие резервные стрелки поспешили назад к своим постам, перезаряжая на ходу винтовки.

Раненая женщина лежала на снегу и над ней склонился колонист с аптечкой первой помощи. Он выпрямился, покачал головой и присоединился к своим товарищам, осматривавшим остальные жертвы хищников.

Они не обнаружили раненых; все жертвы хищников были мертвы. Хищники убивали с беспощадной эффективностью.

– Джон!

Джон Чиара, молодой врач, торопливо подошел к Прентиссу. За покрытыми инеем стеклами очков его взгляд казался обеспокоенным. Усиливали это впечатление и покрытые коркой льда брови.

– Дрова намокли, – произнес он. – Мы сможем разжечь костры только через некоторое время. А к тому времени грудные младенцы могут замерзнуть до смерти.

Прентисс посмотрел на убитых хищников, лежащих на снегу, и кивнул на них Чиаре.

– Они теплые. Вынь из них внутренности и легкие.

– Зачем это...

Затем взгляд Чиары озарился пониманием, и он заторопился прочь, не задавая дальнейших вопросов.

Прентисс отправился дальше обходить сторожевые посты. Когда он вернулся, то увидел, что его приказ был выполнен.

Хищники, как и прежде, лежали на снегу, оскалив в предсмертном рычании свои свирепые пасти, но внутри их тел, в тепле, спали младенцы.

***

Хищники еще не раз нападали этой ночью, и когда взошло тусклое солнце, освещая своими лучами белую замерзшую землю, в лагере Прентисса насчитывалось пятьсот трупов: триста человек умерло от Адской Лихорадки и двести погибло при нападении хищников.

Пятьсот человек – и это только за одну ночь пребывания на Рагнароке.

Лэйк сообщил, что в его лагере погибло более шестисот человек.

– Надеюсь, – сказал он с горькой ненавистью, – что Джерны прошедшей ночью спали спокойно.

– Нам придется построить вокруг лагеря стену для защиты от хищников – мы не можем себе позволить тратить наши боеприпасы в таких количествах, как за прошедшие две ночи.

– При такой силе тяжести это будет изнурительной работой, – произнес Лэйк. – Нам придется соединить оба лагеря в один, чтобы, на сколько возможно, уменьшить периметр.

То же самое планировал сделать и Прентисс. Но предстояло решить с Лэйком один вопрос: в слившемся лагере не могло быть двух независимых лидеров.

Лэйк, наблюдая за Прентиссом, произнес:

– Думаю, мы сможем поладить. Чужие планеты – это скорее твоя профессия, чем моя. К тому же, согласно теории средних чисел, действующей на Рагнароке, вскоре из нас двоих останется кто-то один.

***

В тот день все колонисты переместились ближе к центру территории лагеря, и когда ночыо появились хищники, они обнаружили кольцо охраны и костров, через которые они могли пробиться, только понеся тяжелые потери.

Следующим утром солнце согрело землю и снег начал таять. Началась работа по возведению ограды. Она должна была быть не менее двенадцати футов высотой, чтобы хищники не могли перепрыгнуть через нее, и поскольку они обладали острыми когтями и могли взбираться по стене, как кошки, вершина ее должна быть увенчана рядом острых, наклоненных под углом вниз, кольев. Эти колья предполагалось укрепить в специально вырезанных гнездах и привязать ремнями из шкур хищников.

Деревья на большом расстоянии к востоку от лагеря были украшены гирляндами из обрывков брезента и материи, занесенных туда ветром. Группа мальчиков, защищаемая от хищников обычным отрядом охраны, была направлена для того, чтобы снять все это с деревьев. Все снятые куски материи, вплоть до мельчайшего лоскутка, были переданы женщинам, которые физически были не способны участвовать в возведении частокола. Они начали терпеливо сшивать обрывки и лоскуты материи в пригодные для употребления веши.

Первый отряд охотников отправился на промысел и вернулся с шестью рыжевато-коричневыми лесными козами с острыми рожками, величина каждой из них достигала размеров земного оленя.

Охотники доложили, что к лесным козам довольно трудно подкрасться, а, будучи припертыми к стенке, они становились опасными. Из-за незнания этого один охотник погиб, а второй был ранен.

Охотники принесли также нескольких грызунов, размером с кролика. Но они почти целиком состояли из лап, зубов и жесткого меха, а мясо их было практически несъедобным. Охотиться на этих животных было бы напрасной тратой и так очень ограниченного запаса боеприпасов.

На Pагнароке росло дерево с черной корой, которое экспедиция Дунбара окрестила «копьевидным деревом» из-за стройных и прямых веток. Его древесина была такой же твердой, как у орешника, и такой же упругой, как у кедра. Прентисс выявил двух колонистов, занимавшихся в качестве любителей стрельбой из лука, которые были уверены, что смогут изготовить эффективно действующие луки и стрелы из ветвей копьевидного дерева. Прентисс поручил им эту работу и дал нескольких человек в помощники.

***

Дни внезапно стали жаркими, а ночи еще продолжали оставаться морозными. Адская Лихорадка собирала свою постоянную безжалостную жатву. Колонисты нуждались в достаточно надежных убежищах, но тающий запас боеприпасов и ночные атаки хищников делали задачу возведения защитной ограды вокруг лагеря еще более настоятельной. Хижинам придется подождать.

Однажды вечером Прентисс отправился на поиски доктора Чиары и обнаружил его выходящим из одного из временных убежищ.

Внутри хижины лежал мальчик, лицо его пылало от жара Адской Лихорадки, а глаза казались слишком блестящими и слишком темными, когда он останавливал свой взгляд на лице матери, сидящей рядом с ним. Глаза ее были сухи, и она не произносила ни слова, глядя на своего сына, но крепко, в отчаянии, сжимала его руку, как будто могла таким образом помешать ему покинуть ее навсегда.

Прентисс пошел рядом с Чиарой и, когда хижина осталась позади, спросил его:

– Для мальчика нет никакой надежды?

– Никакой, – ответил Чиара. – Для тех, кто заболел Адской Лихорадкой, нет никакой надежды.

Чиара изменился за прошедшее время. Он уже не был тем плотным, жизнерадостным человеком, каким он был на «Констеллэйшн», чьи карие глаза улыбались миру сквозь толстые стекла очков и который смеялся и шутил, успокаивая своих пациентов и говоря им, что в скором времени у них все будет хорошо. Сейчас он был худым, а его лицо выглядело изможденным от постоянного беспокойства. Он был по-своему таким же храбрым человеком, как и те колонисты, что сражались с хищниками. Он работал дни и ночи напролет, чтобы победить ту разновидность смерти, которую нельзя было увидеть и против которой у него не было оружия.

– Мальчик умирает, – произнес Чиара. – Он сам это знает, и его мать знает тоже. Я сказал им, что лекарство, которое я дал мальчику, может помочь. Это было ложыо, попыткой хоть немного облегчить их участь до того, как наступит конец. Лекарство, которое я дал ему, было таблеткой соли – это все, что у меня есть.

И затем, с горечью, которой раньше Прентисс никогда у него не замечал, Чиара сказал:

– Ты называешь меня «доктором». Все меня так называют. А я не доктор – я всего лишь интерн, работающий первый год. Я стараюсь делать все, что в моих силах, но этого недостаточно – этого никогда не будет достаточно.

– То, чему тебе здесь предстоит научиться, не знает и не может научить тебя ни один земной доктор, – ответил ему Прентисс. Но тебе нужно время, чтобы научиться этому – и тебе нужны оборудование и лекарства.

– Если бы у меня были антибиотики и другие лекарства... Я хотел взять запас лекарств из корабельной аптеки, но Джерны не позволили мне этого сделать.

– Некоторые из растений на Рагнароке, возможно, смогли бы оказаться для нас полезными, если бы мы только смогли найти их. Я только что разговаривал по этому поводу с Андерсом. Он снабдит тебя всем, что у него имеется из оборудования и припасов для исследовательских работ; все, что может пригодиться в лагере для спасения человеческих жизней – в твоем распоряжении. Он зайдет в твою хижину сегодня вечером, чтобы узнать, что тебе нужно. Хочешь попытаться найти способ лечения?

– Да – конечно. – Во взгляде Чиары вновь вспыхнула надежда. У нас, может быть, уйдет много времени, чтобы найти, лекарство – возможно мы его никогда не найдем – но мне нужна помощь, чтобы я по крайней мере, попытался. Мне хочется, чтобы я был в состоянии, как когда-то прежде, сказать испуганному ребенку: «Прими это лекарство и утром тебе станет лучше» – и сознавать, что я сказал правду.

***

Ночные атаки хищников продолжались, а запас боеприпасов таял. Было налажено производство луков и стрел, но прежде чем колонисты научатся ими искусно пользоваться, должно было пройти определенное время. Тем временем работа по возведению ограды вокруг лагеря делалась со всей возможной скоростью. Никто не освобождался от работы по ее сооружению, даже если он был в состоянии только лишь подавать заостренные колья. Дети, даже самые маленькие, работали рядом со взрослыми мужчинами и женщинами. Работа становилась во много раз более изнурительной из-за полуторной силы тяжести. Люди с трудом передвигались во время работы, и даже ночью сила притяжения не прекращала своего воздействия. Колонисты проваливались в тяжелый сон, который не приносил настоящего отдыха и после которого они пробуждались усталыми и разбитыми. Каждое утро были, люди, которые не просыпались вообще, хотя их сердца были довольно крепкими для работы на Земле или Афине.

Тем не менее изматывающая работа была всеми признана необходимой. И Прентиссу не поступало никаких жалоб, пока однажды утром с ним не заговорил Питер Беммон.

Прентисс видел Беммона несколько раз на «Констеллэйшн»; это был крупный мужчина с расплывшимся, лицом, придающий большое значение своей должности второстепенного члена Совета Планирования Афины. Но даже на «Констеллэйшн» Беммон чувствовал, что заслуживал более высокого поста, и его льстивое и заискивающее отношение к начальству превращалось, за их спинами, в тайные нашептывания по поводу их недостатков.

Это его возмущение по поводу собственной судьбы приняло новую форму на Рагнароке, где до его прежнего положения никому не было никакого дела, и где незнание каких-либо ремесел или навыков охоты превращало его лишь еще в одного простого рабочего.

В тот день, когда Беммон бросил вызов Прентиссу и; усомнился в его мудрости как лидера колонистов, солнце палило особенно безжалостно. Беммон рубил и заострял колышки – эту работу поручил ему бывавший иногда снисходительным Андерс, когда Беммон стал настаивать, что находится на грани инфаркта от выполнения более тяжелой работы. Прентисс торопился и прошел бы мимо него, если бы Беммон не остановил его резким окриком:

– Эй, ты, остановись на минуту!

Беммон держал в руке топорик, но на земле лежал всего один готовый колышек; и лицо его было красным от злости, а не от напряжения. Прентисс остановился, думая, не напрашивается ли Беммон на сломанную челюсть, а тот тем временем подошел к нему.

– Как долго, – спросил Беммон хриплым от злости голосом, – ты думаешь, я буду терпеть это абсурдное положение?

– Какое положение?– спросил Прентисс.

– Эту идиотскую настойчивость в привлечении меня к физическому труду. Я единственный на Рагнароке член Совета Планирования Афины, и ты-то наверняка можешь понять, что эта толчея суетящихся людей, – Беммон указал на занятых тяжелым трудом мужчин, женщин и детей вокруг них, – может быть преобразована в действенный организованный рабочий отряд только благодаря умелому руководству. И тем не менее мои способности в этой области игнорируются, и меня принудили работать простым лесорубом!

Он злобно отшвырнул топорик на камни у своих ног, тяжело дыша от негодования и показывая своим видом, что бросает вызов Прентиссу.

– Я требую уважения, которого заслуживаю!

– Посмотри, – сказал Прентисс.

Он указал на группу людей, проходящих мимо них. Шестнадцатилетняя девушка согнулась почти пополам под тяжестью бревна, которое она несла на своих плечах, ее некогда миловидное лицо покраснело и покрылось потом. Следом за ней двое двенадцатилетних мальчиков волокли бревно еще больших размеров. За ними шли несколько маленьких детей; каждый из них нес столько заостренных колышков, сколько он мог унести на себе, даже если это был всего лишь один. Все они старались двигаться как можно быстрее; чтобы сделать как можно больше, и никто из них не жаловался, хотя они уже шатались от усталости.

– Итак, ты думаешь, что заслуживаешь больше уважения?– спросил Прентисс. – Эти дети работали бы усерднее, ecли бы ты отдавал им приказания, сидя в тени под деревом – ты этого хочешь?

Беммон поджал губы и на лице его отразилась ненависть. Прентисс перевел взгляд с единственного колышка, который Беммон выстругал за это утро на его белые, без единой мозоли руки. Он посмотрел на топорик, отброшенный Беммоном на камни, и на зазубрину, выбитую на его лезвии. Это был лучший из тех немногих топориков, что у них имелись...

– В следующий раз, даже если ты только затупишь топорик, я раскрою тебе им череп, – сказал он Беммону. – Подбери его и принимайся за работу. Я имею в виду по-настоящему. Или у тебя сегодня к вечеру будут кровавые мозоли на каждом пальце, или завтра пойдешь носить бревна. Ну, пошевеливайся!

То, что казалось Беммону его праведным гневом, тут же оставило его перед яростью Прентисса. Он наклонился, чтобы выполнить приказание, но лицо его по-прежнему искажала ненависть, и когда топорик вновь был у него в руках, он предпринял последнюю попытку угрозы:

– Настанет день, когда мы откажемся терпеть твои садистские проявления власти.

– Хорошо, – ответил Прентисс. – Каждый, кому не нравится мои стиль руководства, может попытаться изменить его – или попытаться заменить меня. Будем драться на ножах или дубинках, ружьями или сломанными топориками, Беммон – любым способом, какой ты выберешь, и в любое время, когда ты захочешь.

– Я... – Беммон перевел взгляд с топорика в своей наполовину поднятой руке на длинный нож на поясе Прентисса. Он сделал глотательное движение, кадык его конвульсивно дернулся, а рука с топориком неожиданно поникла.

– Я не хочу, драться – не хочу заменить тебя...

Он снова глотнул, и лицо его исказилось в тошнотворной попытке подобострастной улыбки.

– Я не собирался высказывать неуважение ни к тебе, ни к той хорошей работе, которую ты делаешь. Я приношу глубокие извинения.

Затем он заторопился прочь, как человек, стремящийся скрыться, и начал с удивительной скоростью рубить колья.

Но подобострастная улыбка не скрыла глухую ненависть и Прентисс понимал, что Беммон – это тот человек, который всегда будет его врагом.

***

Дни тянулись медленно, заполненные тяжелым рутинным трудом, но перегруженные мускулы постепенно укрепились, и сейчас уже колонисты двигались, затрачивая на это меньше усилий. На двадцатый день возведение стены было наконец закончено, и лагерь стал защищенным от хищников.

Но весенняя погода представляла собой безумное чередование жары, холода и бурь, и вследствие этого Адская Лихорадка по-прежнему каждый день собирала свою дань, а отдохнуть от изнурительного труда также не представлялось возможным. Нужно было как можно скорее построить хижины, надежно защищающие от непогоды.

Таким образом началась работа по сооружению хижин; люди работали, падая от усталости, иногда теряя всякую надежду, но не жалуясь, а только еще больше, чем обычно, проклиная Джернов.

Беммон больше не причинял беспокойства; Прентисс почти позабыл о нем, когда однажды вечером ему публично бросил вызов крупный угрожающего вида колонист по имени Хэггар.

– Ты как-то похвастался, что вступишь в схватку с любым, кто осмелится не согласиться с тобой, – громко заявил Хэггар. – Что ж, я готов. Мы будем драться на ножах, и прежде чем тебя похоронят этой ночью, я дам пинка твоим марионеткам и заменю их людьми, более компетентными для руководства нами. Мы покончим с ошибками авторитарности.

Прентисс заметил, что Хэггар с трудом выговорил последнее слово, как будто он его выучил совсем недавно.

– Буду рад оказать тебе услугу, – мягко сказал Прентисс. – Иди возьми нож. Нож у Хэггара уже был, с длинным лезвием, каким обычно пользуются мясники, и дуэль началась. Хэггар на удивление хорошо владел ножом, но у него не было специальной подготовки и боевого опыта, которыми обладали космические исследователи подобные Прентиссу. Хэггар был хорош, но недостаточно хорош.

Прентисс не стал его убивать. Он не стал бы испытывать по этому поводу каких-либо угрызений совести, но это было бы напрасной тратой такой необходимой рабочей силы. Он преподал Хэггару болезненный и кровавый урок, который изгнал из его головы вожделенное желание конфликта, и в то же время серьезно не покалечил его. Дуэль закончилась через минуту после того, как началась. Беммон, который был свидетелем брошенного Хэггаром вызова, проявляя при этом живой, интерес к происходящему, воспринял поражение Хэггара с волнением и тревогой. После этого случая Беммон стал особенно дружественно относиться к Прентиссу. Прентисс был уверен, хотя у него и не было доказательств, что именно Беммон подтолкнул простоватого Хэггара к тому, чтобы тот вызвал его на дуэль.

Если это и было так, зрелище того, что случилось с Хэггаром, должно быть, эффективно заглушило желание Беммона отомстить, потому что он стал почти образцовым рабочим.

***