Парагвайское чаепитие

Листовки попадались всегда почти целые и понятные, часть из них призывала идти в атаку, другие — немедленно сдаться.

Шелест сухой ломкой бумаги тоже был ценным, но бесполезным звуком.

Две листовки Терра отдельно прикрепила на стену около камина, они показались ей достаточно важными для этого. На одном листке были предписания, как вести себя в случае химической атаки: «надеть средства индивидуальной защиты, по возможности покинуть место заражения, собрать необходимые документы…» и так далее. В ночь после того, как Терра впервые нашла и прочитала эту не очень понятную инструкцию, ей приснились мертвые солдаты. Они, мертвецы, шли по полю в атаку, их овеивал белесый газ. Тогда, во сне, Терра отчётливо понимала, что они уже мертвые и что их убил этот самый газ. Они просто шли мимо неё, беззвучно кашляли и выплевывали в дым розоватые кусочки легких.

На второй листовке содержался список адресов бомбоубежищ. И хотя им в приюте говорят, что бомбежек больше не будет, а если и будут, Терра всё равно не сможет отыскать в городе ни один из этих адресов, она всё же держала этот листок отдельно от прочих. Просто так, на всякий случай.

Привычно перебрав свою коллекцию вещей и звуков, Терра подошла к главной вещи, к главному звуку.

Посреди полуразрушенного зала стоял рояль. Когда Терра впервые его нашла, крышка и клавиши были плотно засыпаны мелкими обломками кирпича и штукатурки. Девочка, как смогла, очистила его, но черная крышка всё равно сохранила тускло-серый оттенок. А сегодня её вдобавок выбелил еще и залетающий с улицы снег.

Терра уселась на приставленный ящик и открыла клавиши. Тогда, в первый раз, она осматривала инструмент с тем же задумчиво-спокойным интересом, как и любую другую найденную вещь, он еще не говорил ей ни о чем. Но когда она опустила пальцы на черные и белые линии, её руки как бы отделились от неё, от ее сознания и стали действовать сами. Словно у её рук оказалась собственная память!

Это единственное, в чем она могла не сомневаться — когда-то она уже играла на таком рояле, она слышала эту музыку, эта музыка была с ней, там, где они были вместе до войны. И теперь они снова вместе! Бурная, широкая, как река, мелодия накрывала её с головой и одновременно разносилась повсюду и улетала, свободная, куда-то прочь. Терре казалось, что в этой реке и кроется всё — вся её помять, её потерянная жизнь, весь их потерянный мир. Все платья, мундиры, камины, альбомы, велосипеды, радиопередачи, воскресные обеды, лошади, самолеты, звезды, школы и снегопады!

Надо только разглядеть — и вспомнить. И больше никогда не забывать.

Беата

Запах свежесваренного кофе проникал между досками пола и смешивался с запахами красок, лака, древесных стружек и бриза.

Пабло, художник, лежал на полу своей мастерской, она же его спальня и обсерватория, и размышлял о цвете и запахе. Запах кофе имеет золотой цвет. Новые краски пахнут дальними странствиями. Свет пахнет свободой. Темнота пахнет полынью. Город пахнет морем, цветами и солнцем.

Город, в котором посчастливилось жить Пабло, всегда переполнялся светом, теплом и морским воздухом, так что даже печаль и отчаянье в этом городе не могли быть мрачных тонов. Ночь, и та здесь яркая и благоухающая, как праздник!

Тоска Пабло походила на розоватый сахарный сироп. Сироп разливался от его мастерской по всему городу, затекал в каждый переулок, стекал к морю и лишь там соленые волны немного растворяли его. Впрочем, едва ли это помогало. Тоска имела запах иссохшей устрицы.

Так как средства художника позволяли завтракать только запахами, Пабло решил не терять зря время и прогуляться на пляж.

Каждая улица, каждый переулок, фасад и площадь города были достойны холста и кисти. Стены домов, белые, как снег, которого здесь никогда не бывает. Бархатисто-желтые мостовые. Сады, состоящие, вероятно, из всех существующих на свете цветов. Деревья, увешенные апельсинами, похожими на карманные солнца. И необъятный полог небес, такой сверкающей голубизны, какой нет ни в одном магазине красок, Пабло искал!

Даже тень под стенами и деревьями, казалось, полнилась светом. Свет в тени был как бы вывернут наизнанку, матовой, бархатистой стороной наружу.

Всё в этом городе излучало жизнь, всё имело яркий цвет и упоительный запах.

Только любовь не имела запаха, любовь не имела в себе воздуха, любовь удушала.

Ровно по границе сахарно-белого света и черно-кофейной тени шла Беата. Она казалась порождением самого города, его венцом, его богиней. Легкое, светлое платье обрисовывало фигуру девушки, как и подобает одеянию высшего существа. Можно не сомневаться, что её тело нежно выточило само море, солнце придало её коже жарко-золотистый оттенок, а волосы окрасила своей чернотой щедрая ночь. Глаза Беаты тоже являлись двумя отражениями местной ночи, такими же бездонными. Но её глаза Пабло видел только раз, когда она случайно проходила мимо художественной лавки.

У отца Беаты были деньги и власть, а деньги и власть, как говорят люди, не пахнут. А если и пахнут, то гнусно. Возможно, это самый мерзкий запах в их городе.

Иногда Пабло казалось, что Беаты не самом деле не существует. Что она призрак, мираж, сотворенный самим городом… Или что это он сам её выдумал. Последнее было, пожалуй, ближе всего к истине. Он не мог прикоснуться к ней, не мог даже близко подойти, но зато ему была дана благодать, божественное спасение — и оно же проклятие — он мог её рисовать.

Он её рисовал и, рисуя, придумывал, досоздавал то, что было для него недосягаемо.

Живые горячие краски плавились на палитре, словно в печи алхимика, образуя нечто новое. Кисть ласкала холст то резко и отчаянно, то нежно, едва касаясь. Противоположные цвета сталкивались и, как инь и ян, сливались в совершенную гармонию. Свет и тень проникали друг в друга, как в первый миг творения. Бог сотворил свой мир с любовью, любовь была в начале всего. Любовь — сама суть творения. Создавать — значит любить.

Лишь так художник мог любить её — рисуя её.

Изображенная на холсте девушка принадлежала только ему.

Рисуя, Пабло вдыхал запах красок, растворителя и ночных цветов. Ему казалось, что над ним одновременно разверзается вселенная и смыкаются стены темницы. Он был одновременно богом, жрецом и рабом. Он был по-настоящему живым и свободным. Он возносился на вершину счастья и падал в бездну отчаянья, где нет даже тьмы, где нет ничего.

…Небо и море отражались друг в друге, а солнце разливало повсюду своё золото. Стоя на грани трех стихий — земли, воды и неба, Пабло являл собой четвертую стихию — страсть. Весь его прекрасный город, весь его мир, как райский плод, был отравлен ядом этой змеи.

Хороший яд — вещь без цвета и запаха. Возможно, это именно то, что ему нужно. Мучения художника прекратит вещь, не имеющая ни цвета, ни запаха, ни ощутимого вкуса. Со всем покончит ничто.

А может быть проще прямо сейчас броситься в объятия моря, раствориться в нем…

Пабло вдруг живо представил всю эту картину: мягкая белизна песка, лазурь неба и лазурь моря, истекающее светом и теплом солнце. И он, безвестный юноша, страдающий в самом прекрасном городе на земле, один на один с неописуемым, необоримым чудовищем — несчастной любовью. Смог бы кто-нибудь догадаться сейчас, глядя на него, о чем он думает? Смог бы кто-нибудь, взглянув на такую картину, написанную самыми яркими красками, лучащуюся светом, что человек, на ней изображенный, готов шагнуть в бездну?

Пабло резко отвернулся от морского пейзажа и поспешил обратно в свою мастерскую.

Снега планеты Тарихо

Зэмба вел обратно в город очередную группу туристов, когда Дом Богов, самую высокую гору Тарихо, заслонило чудовищное пламя — взорвался астропланер президента. Зэмба и туристы видели это.

С тех пор прошла неделя, а беспорядки в городе не утихали, и Зэмба стал подрабатывать тем, что помогал испуганным иномирцам покинуть разгоряченную столицу планеты. Зэмба опытный проводник, для него не было особой разницы, вести туристов или беглецов, но с этими двумя всё вышло сложнее. Этих преследовали намеренно, точнее, одного из них, второй просто решил пойти со своим товарищем.

— Зэмба, послушай, пока мы всё равно вынуждены оставаться на месте, ты не ответишь на несколько моих вопросов? — спросил этот второй, открывая потрёпанный бумажный блокнот, который он почти все время держал под рукой. Будто в этом блокноте — вся его жизнь. Право же, лучше бы он так держался за какое-нибудь сносное оружие, подумал Зэмба.

Его звали Вук Драган и, насколько знал туземец, он был кем-то вроде репортера, только без редактора.

— Простите, господин, но вы бы лучше подыскали себе более полезное занятие, — со всем возможным почтением возразил Зэмба, — ваш друг ранен, и одни духи ведают, что с нами со всеми будет.

— Но, — иномирец, кажется, смутился, — ты сам сказал, что мы сделали всё, что можно и теперь остается только ждать? — он еще раз обвел растерянным взглядом потрепанный фургон Зэмбы и окружающие их джунгли.

— Да, верно, — Зэмба не стал больше спорить. Он не имел привычки спорить с пришельцами, это всегда бесполезно и невыгодно, а иногда и просто опасно. Вук Драган опасным не казался, но всё же не стоит делать вид, что ты умнее его, решил Зэмба. — Я отвечу на любые ваши вопросы, только как бы мы не разбудили господина Эркенса, он, наконец, смог заснуть.

Разговоры с туристами никогда не тяготили проводника, многих пришельцев очень занимали его рассказы про обычаи туземцев и случаи на охоте. Только теперь, после этой изнурительной погони, Зэмба рад был бы сам поспать пару часов. Но Человек хотел говорить.

— Я дал ему то лекарство, из меднабора, — заметил он обманчиво спокойным голосом, еще раз взглянув на своего товарища, которого они, насколько могли, аккуратно уложили под навесом в кузове фургона, — думаю, он спокойно проспит до вечера…

Второго звали мистер Эркинс, на Тарихо он был по заданию своего правительства. За это его теперь и преследовали. Зэмба сильно рисковал, взявшись им помогать.

Драган присел на подножку фургона и раскрыл свой блокнот:

— Итак… Сначала расскажи немного о себе. Ты давно работаешь с туристами?

Зэмба чуть повел ушами, прислушиваясь к звукам джунглей. Нельзя было терять бдительность, хоть они и оторвались от погони. Преследователи — не единственная опасность в Джунглях. В Джунглях можно встретить Ночную Смерть.

— Я закончил школу в Тарихо-полисе, но в нашу деревню не вернулся, работал в городе на разной работе, а потом купил этот фургон. Выходит, двадцать стандартных лет, — описал Зэмба свою незатейливую жизнь. Тысячи таких, как он могли бы рассказать то же самое.

Но Человеку, конечно, такого ответа было мало. Им всегда мало.

— Ты не вернулся в деревню потому, что там для тебя не было работы, верно?

— Да.

— Ваши фермы разорялись из-за того, что цены на продукцию слишком низкие, конкуренция с импортом?

— Да. Дешёвую еду стали каждый год завозить в деревни. Так всё дешевле или бесплатно.

Драган сделал отметку в блокноте и что-то пробормотал сам себе. Потом, чуть помедлив, задал следующий вопрос:

— А твой отец был из тех, кого теперь называют «украденное поколение»?

— Да, выходит, что так.

— Он ведь после школы вернулся в деревню? Тогда в вашей деревне было лучше?

— Да, пожалуй, что лучше. Тогда в городе он мог быть только слугой, в деревне ему было лучше.

— Верно, — кивнул Драган, тихонько постучав карандашом по бумаге. Он, кажется, нервничал.

Зэмба уже догадался, что Вук Драган из того рода пришельцев, которых очень заботят судьбы местных жителей. Такие всегда задают много вопросов и часто привозят в деревни бесплатную еду и лекарства.

— Но апартеид на Тарихо давно отменен, — продолжил Человек, — ты сам не думал о более успешной карьере в городе?

— Мне нравится моя работа, — Зэмба пожал плечами, как это было принято у Людей, — в сравнение с другими, она не тяжелая, — и неожиданно сам для себя добавил: — теперь по закону коренной житель Тарихо может стать даже президентом Тарихо, но разве это его спасет?

Зэмба вообще остерегался разговоров о местной политике, тем более с пришельцем. «Пришелец — это всегда твой враг, даже если сам себя он считает твоим другом», так часто говорил отец. «Ничего не бери у пришельца».

Драган хотел было что-то возразить, но из кузова фургона послышались стоны его товарища. Он метнулся к нему.

Вук ощутил очередную волну паники. Ранение Джима было не столь серьезным, как показалось сначала, пуля попала в голень. Они с туземцем остановили кровь и обработали рану. Теперь Вук опасался только заражения. Он рассчитывал, что Эркинс проспит ближайшие часа три-четыре, но тот не спал.

— Где мы? — спросил тот, не поднимая головы.

— Мы в безопасности, — ответил Вук, голос его прозвучал достаточно твердо, — проводник увез нас вглубь джунглей, здесь они нас не найдут. Я отправил сообщение в посольство с навигатора его фургона. Скоро они нас запеленгуют и пришлют планер!

— Им не до меня теперь, — отчужденно произнес Джим.

— Не говорите глупостей! — поспешно возразил Вук и коснулся его лба. Кожа была сухая и горячая.

— Дайте воды, — прошептал он сухими губами.

Вук торопливо достал флягу и помог ему приподнять голову. Фляга уже на треть пустая и это весь их запас воды.

— Нас обязательно найдут, — пробормотал он, — постарайтесь поспать.

Очень не хотелось думать, что жизнь этого человека зависит теперь только от него, да еще от бедолаги-туземца. Вук презирал Джима Эркенса и подобных ему. Драган, писатель и репортёр, пролетел полгалактики, чтобы рассказать о преступлениях этой банды, а теперь они оба в бегах.

— Я пойду, поищу воды, — сказал Зэмба. В Джунглях бывало много маленьких ручьев — притоков Большой Реки. Кроме того, воду можно добыть из ствола дерева. Только делать это лучше до темноты.

Драган не стал возражать, но Зэмба чувствовал, что тому страшно оставаться в Джунглях без проводника. Такое всегда поражало Зэмбу: как Человек может быть самым сильным и самым слабым существом одновременно!

Туземец углубился в Лес. Здесь он чувствовал себя необъяснимо легче, будто свободнее. Некоторые его братья зарабатывали на жизнь тем, что водили иномирцев на охоту. Зэмба тоже мог бы так работать, но он не любил охоту. Отец его отца рассказывал, как однажды, когда он сам еще был ребенком, в их деревню пришли иномирцы. Они хотели охотиться на Хозяина Большой Реки. Они взяли одного ребенка из деревни для своей охоты. Они привязали его на недлинную веревку к кусту у самого берега Реки. Сам пришлец-охотник спрятался в засаде. Когда Хозяин Большой Реки вынырнул и схватил ребенка, охотник выстрелил.

Зэмба уже слышал впереди тихое-тихое журчание ручья. В этой части джунглей он, пожалуй, никогда не был. Здесь, в глубине зарослей скрывались духи Тарихо. Но скоро пришельцы найдут их и здесь, Зэмба в том не сомневался.

Он шел по едва заметной, давно нехоженой тропе, но всё же это была тропа и вела она к воде. Туземец отодвинул с пути еще один лиловый лист и замер. Перед ним предстало видение печальное и в то же время величественное: храм Врата Духов, пирамида из белых, как снег на вершине Дома Богов, камней. Джунгли уже захватили святилище, но полностью разрушить его не могли.

Зэмба медленно пошел вперед, прислушиваясь и принюхиваясь. Он подумал, как давно не общался с духами и богами своей земли. Его отец говорил, что они все давно сбились с пути Предков.

Иномирцы, такие, как Вук Драган, называют отца Зэмбы «украденным поколением». Согласно старому Акту «О защите аборигенов», Люди-служители Министерства флоры и фауны, должны были забирать детей тарихо из их семей и передавать на воспитание в семьи иномирцев, в монастыри или специальные Дома детей. Там туземным детям давалось начальное образование, достаточное для работы на фермах и работы-помощи пришельцам в новых городах. Чтобы обучение шло как можно быстрее и эффективнее таким детям запрещалось использовать между собой родной язык и общаться с родителями, даже по переписке.

Ручей оставался невидим, но слышался где-то совсем близко, словно дух. Надо было спешить, набрать воды и возвращаться, но Зэмба не мог так быстро уйти оттуда. Кажется, отец рассказывал, что в глубине джунглей есть старый храм, который перестали посещать еще до его рождения. Ходить в эту часть джунглей стало просто некому.

Зэмба начал подниматься по белоснежным ступеням. На вершине пирамиды находилась её уменьшенная копия — трехгранная пирамида, сложенная из цельных плит. Две грани не смыкались до конца, оставляя очень узкую щель так, чтобы мог протиснуться один тарихо.

Зэмба знал, что раньше жрецы Духов уединялись в таких пирамидах на вершинах больших пирамид и молились. Сейчас внутри было пусто и удивительно чисто. Туземец чуть тронул сухой камень стенок и отвернулся.

С вершины хорошо просматривались Джунгли вокруг. Лесное море всё еще выглядело величественно, хотя его пределы давно и сильно сокращены. Далеко на западе виднелся комплекс «Фруктовой компании». Городские окраины тоже были видны. Зэмба подумал, что не так уж далеко они отъехали, стоило бы забраться подальше.

Вдруг он увидел еще кое-что. Над лесом, со стороны Тарихо-полиса, поднимался и быстро стелился черный дым. Это означало, что по джунглям движется транспорт.

«Помощь или опасность?» — быстро подумал Зэмба. Черный выхлопной дым — это от дешёвого, самопального топлива. Вряд ли транспорт посольства Альянса Человечества извергал бы черный дым. И, вероятнее всего, Люди из посольства прилетят на планере. Если прилетят.

Еще через миг Зэмба уже чувствовал запах выхлопного дыма. Больше медлить было нельзя, и туземец бросился вниз. Он легко сбежал с пирамиды, не теряя скорости, устремился в джунгли, но, едва скрывшись в зарослях, замер. Перестал двигаться, даже перестал дышать. Замер, только почувствовав запах, а через мгновение и увидел: черная, покрытая ложными глазами, шкура за переплетением ветвей и лиан. Ночная Смерть, Хозяин Джунглей уже вышел на охоту.

Зэмбу парализовал страх, но туземец тут же приказал себе двигаться дальше, не так быстро и пригибаясь к земле. Хозяин Джунглей, судя по его положению на дереве, еще не охотился. Возможно, он ждет другую добычу.

Ночная Смерть умна, предки Зэмбы верили, что это один из хранителей Джунглей. Однажды окоченелый труп такого зверя нашли почти на самой вершине Дома Богов. Что Хозяину Джунглей там понадобилось, никто так и не смог объяснить. А Зэмба только предположил, что он хотел спрятаться от пришельцев-охотников.

Джим Эркенс не спал, и Драган не мог удержаться от вопросов. Выходило, что это первая его возможность взять интервью.

— Да вы хотя бы понимали, что фактически участвуете в геноциде местного населения? — воскликнул Вук, чувствуя, что срывается. Он опытный репортёр и немало помотался по галактике, но это безумие — уже слишком!

— Местное население получает технопарки, электростанции и космопорты, — криво усмехнулся Эркенс. Он и не думал оправдываться, и это особенно раздражало Вука. — а еще они получают бесплатную еду. Так что геноцид взаимовыгодный.

Драган ругнулся сквозь зубы и засунул блокнот в сумку. Он потратил на это расследование почти пять стандартных лет, над ним смеялись, называли параноиком и маргиналом от журналистики, он даже рисковал жизнью и вот, наконец, вышел на Джима Эркенса. И что теперь?

— Даже если мы останемся живы, в чем я очень сомневаюсь…

— Бросьте паясничать, — устало перебил его Драган, — рана у вас не серьезная и скоро Ваши работодатели Вас подберут. Вы всё-таки ценный специалист!

— Даже если мы останемся живы, — спокойно продолжил Эркенс, он лежал, глядя вверх, и Вук не видел его лица, — ваши «сенсации» всё равно никому не будут нужны…

— Это мы еще увидим, — буркнул репортер. Если удастся выбраться из этой переделки, он уж точно доведет дело до конца!

— Мы оба ясно понимаем порочность системы. Разница только в том, что вы романтик, а я реалист.

— Вы продавшийся трус!

— Это и есть — реалист.

Драган называл таких, как Эркенс астроэкономическими загонщиками. Или просто Загонщиками.