Помоги проекту - поделись книгой:
Пауло произнес что-то на своём языке, но Сергей не стал переводить.
— Но главная причина была даже не в заработке, — живо продолжил он, — пожив в Европе, Беляев видел разложение русской эмиграции. Они не имели там ни возможности применять свои профессиональные знания, ни какой бы то ни было цели и смысла жизни. На поддержку местных властей тоже рассчитывать не приходилось, это Беляев понял еще в двадцатом году, на греческом острове Лемнос, принадлежащем тогда Англии. Размещенный там, так называемый, лагерь для беженцев являлся, по сути, настоящим лагерем смерти. Впрочем, помощь «союзников» — это отдельная история…
Я вдруг поймал себя на мысли, что не помню, сколько мы уже здесь сидим. Скоро ли приедет автомобиль, приедет ли вообще, и что там делает «гранд» Хуан Антонио…
— Услышав призыв правительства Парагвая, Беляев понял, что это шанс. И не ошибся. Русскими учеными был организован первый инженерный факультет в столичном университете Парагвая, их потомки участвовали в строительстве второй по величине ГЭС в мире, в Асунсьоне четырнадцать улиц названы в честь русских эмигрантов… Но это всё было гораздо позже, после войн.
Сергей отодвинул в сторону газету и достал потрёпанного вида карту.
— Уже в октябре двадцать четвертого года, по заданию Министерства обороны, Иван Тимофеевич со своими товарищами направляются в район Чако-Бореаль, междуречье рек Парагвай и Пилькомайо, для исследования малоизученной местности и проведения топографической съёмки.
— Детское увлечение, — сам себе заметил я.
— Именно, — Сергей пододвинул ко мне карту, — Гранд-Чако — на языке местных «охотничья земля» — участок тропических джунглей размером, примерно, с четверть Франции. Население — преимущественно индейцы. Образно выражаясь, здесь мир ядовитых змей и ягуаров. «Зеленый ад». Что довелось претерпеть путешественникам, фактически первопроходцам, в этих местах — тоже отдельный разговор… За двадцать пятый — тридцать второй годы Иван Тимофеевич и его спутники совершили тринадцать экспедиций в Чако.
Беляев оставил большое научное наследие по географии, этнографии, климатологии и биологии этих земель. И, что было особенно важно для парагвайского правительства, смог найти и нанести на карту все самые значимые источники питьевой воды в джунглях. Это сыграло, возможно, решающую роль в предстоящей войне.
Я машинально кивнул, заметив на карте голубоватые пятна. Простая питьевая вода — вот что важно.
— Кроме того, Иван Тимофеевич изучил быт, культуру, языки и религии индейцев, составил первые словари местных языков — испанско-макаи и испанско-чамакоко. Исследования Беляева помогли разобраться в сложной племенной и этнолингвистической структуре индейского населения Чако. Он смог примирить почти все враждующие племена, они-то и помогали ему находить воду. Дружба с индейцами тоже здорово помогла парагвайцам в будущей войне.
Я невольно глянул на беспечного Пауло. Меньше всего он походил на какого-то воина или хотя бы потомка воинов. Впрочем, внешность почти всегда обманчива. Мне следует проехать на этой «машине времени» до конца, куда она меня довезет.
— Теперь — о той войне, — Сергей кашлянул и еще раз промочил горло, — Чакская война тридцать второго — тридцать пятого годов между Парагваем и Боливией, за область Чако. Считается самой кровопролитной войной за двадцатый век в Южной Америке. В Парагвае, заметьте, эта история почитается, как в России — память о Великой отечественной.
Причина для начала войны, как водится, банальна. Компания «Стендарт Оил», принадлежащая Рокфеллерам, провела геологическую разведку в Чако и обнаружила здесь нефть. Такое вот везение.
Но эта область еще до того считалась спорной территорией. Проблема в том, что испанская колониальная администрация в своё время не озаботилась точным разграничением земли в центре континента. Парагвай стал независимым в восемьсот одиннадцатом году, а Боливия — только в восемьсот двадцать пятом, поэтому Парагвай успел существенно закрепиться в этом районе. Столкновения на пограничных территориях происходили весь девятнадцатый век, а в начале двадцатого только усилились.
Итак, Боливия получила кредитную линию от США на закупку американского же оружия. А командовали боливийской армией немецкие офицеры, среди которых был, например, Эрнст Рем. Тут надо заметить, что по Версальскому договору Германии запрещалось иметь армию. В Боливии они получили возможность военного опыта с новейшим оружием.
Говорят, Чакская война стала как-бы «промежуточной войной» между русскими и немцами. Попытка взять реванш за Первую мировую.
— Историческая ирония, — отозвался я, задумчиво разглядывая карту, и уже совсем не думая о Хуане Антонио, — уехать на другой конец света и всё равно столкнуться с немцами.
— О, да, — вздохнул переводчик, — к слову сказать, во время Второй мировой Беляев искренне поддержал СССР. В отличие от некоторых белоэмигрантов, которые, увы, перешли на сторону нацизма… Впрочем, это тоже немного другая история.
Еще надо заметить, что Парагвай на тот момент — самая независимая страна в Южной Америке. Здесь был своеобразный «социализм без коммунизма»: в собственности населения девяносто процентов земли, бесплатная медицина и образование, экспорт превышал импорт.
Но вот армия Парагвая боеспособностью не отличалась. Вооружение гораздо беднее боливийского, танков не было вовсе, самолёт имелся всего один. Но недаром же среди предков Ивана Тимофеевича имелся адъютант самого Суворова! «Науку побеждать» Беляев знал отлично. Он, тогда фактически уже начальник Генерального штаба, планировал операции и лично участвовал во многих боях. Особо примечательна история с бутафорскими пушками противовоздушной обороны.
— Бутафорскими? — переспросил я.
Пауло присвистнул. Похоже, он не раз слушал эту историю на русском.
— По приказу Беляева из пальм вырезали подобие пушек, раскрашивали и выставляли в боевом порядке, — пояснил Сергей, — боливийская авиация принимала эти «пушки» за чистую монету и бомбила едва ли не каждый день. И, должно быть, очень удивлялась, когда они вновь и вновь появлялись у парагвайской армии.
В условиях чудовищной влажности и жары под пятьдесят новенькие американские пулеметы с водяным охлаждением просто закипали, а старая парагвайская техника успешно работала.
Боевые действия велись, в основном, в тех самых джунглях, которые Беляев уже исходил вдоль и поперек. И индейцы — друзья генерала помогали парагвайским солдатам. Ключевое преимущество в джунглях, озеро питьевой воды Питиантута, было открыто еще в одну из экспедиций. Тогда-то Беляев и стал вождем племени мака, тогда-то они и прозвали его Белый вождь.
Пауло одобрительно взмахнул руками.
— Закончилась Чакская война поражением ста шестидесятитысячной армии Боливии, — Сергей взял еще один лист-ксерокопию, — показательна надпись на табличке, оставленной боливийскими солдатами при отступлении: «Если бы не эти проклятые русские, мы бы все ваше босоногое войско сбросили бы в реку Парагвай».
Для Парагвая удержание Северного Чако было еще и делом чести. Здесь отлично помнили войну против Тройственного Союза Бразилии, Аргентины и Уругвая, собранного тогда еще на английские деньги, в шестьдесят четвертом — семидесятом годах. Парагвай тогда потерял девяносто процентов мужского населения.
При этих словах Пауло вдруг отставил свой стакан и сам достал какой-то лист из стопки.
— И лучше всех, пожалуй, ту войну помнили парагвайские женщины, — Сергей взял у него листок, — после победы в Чакской войне они опубликовали специальное Обращение парагвайских матерей. Оно называлось «Молитва за Русь», — переводчик сделал большой глоток воды и прочитал: — «От всех матерей, чьи сыны являются свидетелями вашей храбрости в битвах, я приношу вам, белые русы, сердечную благодарность парагвайской женщины. К своим обращениям к Всевышнему я присоединяю новую молитву. Да вернёт Он Вам вашу Родину, которую вы потеряли!». Тереза Ламас Карисимо де Родригес Алкала.
Я попытался представить себе эту Терезу. Вероятно, это была совершенно простая немолодая женщина, похожая на всех матерей всех народов Земли.
— Но на этом история не заканчивается, — гордо добавил Сергей, — после войны Иван Тимофеевич полностью посвятил себя делам индейцев.
Пауло сказал еще что-то, Сергей сразу перевел:
— Он говорит, что парагвайцы происходят от двух народов — испанцев и индейцев. Белый вождь смог соединить эти две части и наладить между ними связь, в прямом и в переносном смысле. Как лингвист, он составил словари испанский-мака и испанский-чамакоко. Но и это не всё. В сороковом году генерал продвинул в Лигу наций декларацию о правах индейцев, первую за всю историю индейцев Южной Америки. С тех пор каждый индеец считается гражданином республики Парагвай, до этого местные жители могли охотиться на них как на зверей.
В сорок четвертом Беляеву присвоено звание Генерального администратора индейских колоний. Благодаря его усилиям президент Парагвая выделил землю индейцам племени мака, которая по сей день носит название «колония генерала Беляева». Где мы сейчас и находимся.
Кажется, меня сегодня пытались убить… Пожалуй, конкурентам Хуана Антонио можно даже сказать спасибо за такой случай.
— Беляев скончался девятнадцатого января пятьдесят седьмого года в Асунсьоне, — Сергей достал другую газету, на вид тоже совсем старую, на испанском, — страна, как я уже сказал, на три дня погрузилась в траур. Отпевали его в храме Покрова Пресвятой Богородицы, построенном еще в двадцать восьмом году. Хоронили Ивана Беляева с воинскими почестями, у гроба, сменяя друг друга, несли дежурство первые лица государства.
Но, что самое примечательное, во время отпевания церковь буквально окружили толпы индейцев. Он ведь много писал и об их религии. Ставил вопрос о схожести их верований с ветхозаветными сюжетами, о глубине их религиозного чувства и, в этой связи, говорил об универсальности основ христианской морали. Но при этом Беляев принципиально выступал против любого насильственного навязывания индейцам европейской культуры.
И в знак уважения к религиозным воззрениям своего вождя и друга, во время его похорон они осеняли себя крестным знамением и распевали «Отче наш» на своём языке, в переводе покойного. Такого столица Парагвая не видела ни до, ни после.
Я допил оставшуюся воду.
— По завещанию генерала, его тело передали совету старейшин гуарани для погребения на территории индейских поселений, — Сергей махнул рукой куда-то за окно, в сторону «зеленого ада», — сейчас ему установлен особый памятник на одном из островов посреди реки. Если у вас будет время, мы можем и туда съездить…
Но я не успел ответить.
Совсем близко послышался шорох автомобильных шин, возвращая меня из прошлого в день сегодняшний.
Старый снайпер
Он взял в руки любимую винтовку и задумался: почему снайперов не романтизируют так же, как разведчиков? А ведь многие операции разведки вообще бы не состоялись без его помощи.
Его оружие со временем меняется, но не слишком. Цели не меняются никогда. В прямом и непрямом смысле.
Разгромленную комнату затапливал полумрак. Но это не мешало. Старый снайпер может подготовить к работе оружие и с закрытыми глазами. А яркий свет, скорее, его противник, чем союзник. Союзник — тень. Таинственность. Неизвестность.
Главное, чтобы его цели находились на свету. Чтобы их хорошо освещали. В прямом и непрямом смысле.
Снайпер подошел к разбитому окну. Снаружи привычно для него неслись крики и грохот. И запах дыма. Новый славянский хаос выглядел как и прежде. Как двадцать лет назад. И как сто лет назад. Пир для Смерти накрыт. И пора ее впустить.
Люди очень любят убивать друг друга, это он хорошо знал. Им нужно только помочь начать. От снайпера требуется совсем немного. А какой от его работы результат! Какой пир!…
Оптический прицел казался естественным продолжением его зрения. Он сам весь — безотказное оружие, он искусный инструмент…
Старый снайпер мгновенно почувствовал этот взгляд. Единственный взгляд в мире, направленный на него. Взгляд через такой же прицел. Почти зеркальное отражение. Почти.
Снайпера можно сравнить с серийным убийцей. Почерк и обстоятельства преступления у него всегда одинаковы.
Он не знает точно, как устроена память серийного убийцы. Но сам он хорошо помнит все места, где ему доводилось работать.
Он помнит Азию. Ничем не интересный для большинства жителей планеты город Ош. И область с названием Джалай-Абадская. В душную июльскую ночь начались беспорядки. Кто-то раздавал на улицах деньги. И оружие. Раздавал узбекам и таджикам. Новую власть узбеков и таджиков нужно привести к повиновению. Или сменить. Всё просто. Узбеки направлялись туда, где живут киргизы, киргизы — туда, где живут узбеки. Но этого недостаточно. Это не достаточно надежно. Он прибыл туда чуть позже.
Стрелять просто. Выстрел — убит узбек. Выстрел — убит киргиз. Выстрел…
Ненависть проста. Как пожар. Снайпер протягивает Смерти руку. И она вальсирует с ним.
Он помнит Ближний Восток. Упрямые персы. Вышли из повиновения. Их упрямство не удается сломить уже много лет. Он постарался. Иранская полиция не стреляет в демонстрантов, но смерть должна прийти. Он постарался.
Девушка по имени Неда Ага-Солтан стояла на перекрестке улиц Хосрави и Сант-Солехи. Пуля попала ей точно в сердце. Какое великолепие! Идеальная жертва. Идеальный символ. Главное блюдо на пиру Смерти.
Один выстрел. Одно мгновение! И ломаются империи. Поворачиваются вспять столетия. Растворяются в кровавом потоке целые народы…
Его выстрел!
Журналисты потом писали, что это был выстрел национальной гвардии — басидж. Но у басидж нет в арсенале снайперских винтовок. Да и зачем властям еще больше злить толпу?
Старый снайпер не любит журналистов. Хотя они всегда работают рядом. Без них его работа не приносила бы нужных плодов. Но журналисты такие шумные и суетливые! Они действует для недумающей человеческой массы и сами в чем-то становятся похожи на нее. Суета, а не вальс. Оскорбление для искусства!
…Имя Неда на фарси означает «призыв». За несколько следующих за выстрелом дней она стала иконой протеста. Ее изображали по всему Тегерану. Ей посвящали стихи. Это заслуга журналистов, снайпер должен признать.
Выстрел. Смерть. Ненависть. Хаос. Раз, два, три, четыре.
Снайпер помнит и землю фараонов. Жалкое подобие былого величия. В центре древнего Каира толпа пыталась попасть в здание министерства. Он стрелял в них.
Никакие власти никогда не разгоняют толпы снайперским огнем. Толпа рассеется, только если поймет, что в нее стреляют. А выстрел снайпера в толпе никто не услышит. Снайпера в тени никто не увидит. Снайпера никто не узнает.
Помнит он и Европу. Румыния считала, что в ее венах течет нефть. Но потом нефть стала дешевле крови. Расплачиваться пришлось кровью. И почти расплатились. Но такие долги даются не для того, чтобы их возвращали. Тот, кто берет взаймы, продает свою свободу. За возврат таких долгов убивают. Их и убивали. Сначала он. Потом уже другие.
Снайпер очень редко, почти никогда не испытывает жалости. Но того правителя Румынии ему было немного жаль. Маленький правитель маленькой страны, он решился играть в шахматы с дьяволом, толком даже не зная правил. У него не было шансов. Смерть проглотила его. Раз — и всё, как выстрел.
Снайпер не должен испытывать эмоции от своей работы. Ни страха. Ни удовольствия. Он должен просто работать. Он сам — оружие. Часть винтовки. Но снайпер может гордиться, если выполняет свою работу хорошо. Если танец крови движется красиво.
Он хорошо помнит преданную Москву. Там он стрелял в спины правительственных солдат — как это было символично! Словно Большой театр выплеснулся на улицы. Всё превратилось в кровавую драму. Все смешались: актеры, режиссёры, зрители… Большой балет смерти! Его коллеги убивали тогда и гражданских прохожих, но самый красивый выстрел — пуля вошла в зазор между нижней границей защитного шлема и верхней границей бронежилета — принадлежал ему.
Тогда всё-таки не удалось разозлить солдат достаточно.
А в Петрограде почти сто лет назад — удалось. Июльская жара располагала к жарким событиям. Кронштадтские моряки текут с демонстрацией на Невский проспект. Они вооружены. Но настроены еще мирно. Вооружены и почти не управляемы. Их не трудно разозлить. Как спичку бросить. Жара, горячая кровь!
В холодном феврале того же года, того же века был горячий красный снег. Тогда снайперу приказали стрелять с крыш из пулеметов. По санитарным машинам. Красный крест на белом поле. Кровь на снегу. Красное на белом. Как красиво! И чем страшнее, тем лучше.
Он еще раз поймал зеркальный взгляд. Они оба — оружие. Они одинаковы. И — бесконечно разные.
Время несется со скоростью пули.
Но иногда будто стоит на месте.
Время стрелять.
Память Терры
Так далеко от приюта Терра еще не отходила.
В опустевшем городе самым пугающим казалась тишина. Хотя звуков в нем было не меньше, чем вещей. Миллион вещей и миллион звуков. Но звуки нужно было, как вещи, находить, замечать, добывать. Звуки интересовали Терру не меньше, чем предметы.
Короткий острый хруст льда на лужах: наверняка она когда-то шла по такому льду, только по другой улице, шла в школу. Раньше все приютские дети ходили в свои школы, это точно, значит и она ходила, и в преддверии зимы лужи на улицах также подмерзали.
Поскрипывание незапертых дверей, шелест осыпающейся штукатурки, скрип кое-где сохранившегося паркета — оставленный дом, мертвый дом, целый город мертвых домов. Возможно, она, — они? — ушли, убежали когда-то из такого дома?
А позвякивание фарфоровых черепков и чудом уцелевшей посуды напоминает о чем-то большом и светлом — о большой и светлой гостиной, стол покрыт белой скатертью и вокруг него собираются люди в воскресных нарядах. Слышится общий веселый гомон и тонкий перезвон фарфора. Терра старалась мысленно разглядеть хоть одно лицо, но не могла.
Каждый звук был как ключ к потерянной памяти. Ключ легко входил в замок, но ни как не хотел поворачиваться. У неё собралась уже целая коллекция таких «ключей».
Надо было возвращаться назад, в приют. Терра боялась, что вдруг забудет дорогу обратно, как забыла свою жизнь до приюта, и останется в пустом городе. Тогда ей придется вечно бродить среди руин.
Но, прежде чем уйти, она зайдет в свой любимый дом, где хранятся все её сокровища, и самая главная вещь, самый ценный звук.
Тот дом, из белого камня, двухэтажный, остался почти цел. Снаряд аккуратно срезал его угол, от крыши до земли, но всё остальное осталось почти не тронутым, даже больших трещин не было. Только лестница на второй этаж совсем обвалилась. Но и внизу, в большом зале, лишенном одной стены, было много занимательного.
Темные доски паркета густо усеивала белая пыль — то ли штукатурка, то ли пепел. А теперь к ней еще добавился первый снег. В зале уцелел высокий, с Терру высотой, резной камин. Когда она впервые попала в этот дом, то нашла в камине целый альбом с фотографиями. Он лишь чуть-чуть обгорел по краям, а все фотографии остались целы. Каждый раз приходя сюда, Терра подолгу их разглядывала. Похоже, это была большая семья. Блекло-серые, желтоватые снимки дам в длинных светлых платьях, мужчины в военной форме и с орденами, которые на фото едва можно было разглядеть; молодые люди верхом на лощадях, открытые автомобили, каких в этом городе давно нет, дети в смешных костюмчиках на велосипедах. Терра изо всех сил всматривалась в каждое лицо, невольно задумываясь, а не её ли это семья? Видела ли она когда-нибудь живую лошадь? Был ли у неё велосипед? Как звучит велосипедный звонок? Но память безмолвствовала.
В конце альбома было даже несколько цветных фото, довольно четких. На них незнакомые Терре мужчины и женщины в серых комбинезонах, похожих на униформу рабочих, которые иногда приходили в приют, стояли на фоне таких же сероватых громадин — звездолетов.
Терра знала о звездолетах, кое-кто из приютских детей, те, что прибыли с востока, рассказывали, что недалеко от города есть разрушенный космопорт. Еще те, с востока, рассказывали, что видели, как вспухают и расцветают на горизонте страшные цветы-грибы сверхвзрывов.
Саму Терру нашли у двери приюта, в картонной коробке с надписью «Терра Фрукт». При ней не было никаких документов, сама она не помнила, как оказалась в коробке и что было с ней до этого. Работники приюта, впрочем, не удивились, теперь, после войны, повсюду было полно сирот, даже беспамятных. Ей дали имя Терра и внесли в общие списки.
На каминной полке Терра составляла свои игрушки. В разрушенных домах она частенько находила, как можно было догадаться, детские вещи. Целая, без единой трещины, фарфоровая кукла в пышном платье из мягкой бордовой ткани. Кажется, такое платье называлось бальным. Плюшевому медведю повезло меньше: он был сильно измазан копотью и имел большой прорез в боку, словно его специально пырнули ножом. Еще Терра нашла несколько игрушечных, почти целых автомобилей, самолетов и даже одну ракету. Отдельно лежали предметы не совсем понятного назначения: плоские черные или серебристые коробочки, вроде бы из пластика, мутно-зеркальные с одной стороны. В приюте Терра что-то слышала о таких штуках, вроде бы раньше с их помощью передавали радиосигналы. Одна такая вещь, когда девочка её только нашла, слабо мерцала своей зеркальной стороной и даже издавала какой-то слабый звук. Но быстро погасла и затихла.
В отдельной жестяной коробке Терра хранила самые мелкие находки: разнообразные пуговицы — совсем простые или позолоченные, с какими-то гербами и буквами; погоны с оставшимися на них обрывками мундирной ткани; какие-то ордена и медали, на некоторых Терра могла разглядеть выбитые слова «за отвагу» или «за честь», но большинство оставались непонятными; тонкие цепочки с причудливыми кулонами, разные кольца с потускневшими камнями, броши и булавки.
Там же лежал короткий кинжал в красивых, белых с позолотой, ножнах. Терра часто находила в домах оружие — мечи, ножи, пистолеты самых разных видов — но всегда боялась прикасаться к ним. А этот кинжал почему-то взяла. Он точно напоминал ей о чем-то, но о чем, она так и не могла вспомнить. Лезвие было сильно заржавленным, словно долго пробыло в воде, и выходило из ножен с тихим шорохом.
Аккуратной стопкой, рядом с альбомом, лежали открытки, листовки и обрывки газет. Открытки походили на фотографии — разные люди, комнаты и пейзажи, все Терре не знакомые. Газетные обрывки казались интереснее, хотя текст на них был на разных, не понятных ей языках. Но иногда попадались понятные надписи. На одном клочке сообщалось, что убит какой-то король. Что за король, где и почему убит — та часть газеты отсутствовала. И в приютской школе им ничего такого не рассказывали. Почти во всех газетах — можно было догадаться, даже не понимая языка — писали о военных действиях. Рядом с текстом часто имелись смутные фотографии людей в каких-то мундирах, верхом на лошадях, рядом с какими-то жуткими машинами, на фоне разрушенных или еще горящих домов.
Один мальчик в приюте рассказывал, что его привезли из города, который сгорел дотла. «Нет, не дотла, даже пепел сгорел!», утверждал мальчик, он говорил, что город горел непрестанно несколько дней, потому что тот огонь невозможно было потушить, ничем, он мог гореть хоть бесконечно, пока есть, что сжигать.
Поделиться книгой: