Паладинские байки - Летние учения

– Было бы, не было бы, – что теперь-то говорить об этом, – Жоан посмотрел на дедулин меч. – Не отказался. И не откажусь. Ты не переживай, Микаэло. Батя… батя ведь Монику всему научил, чтобы она была хорошей хозяйкой. Да и ты не безумный, ну голова иной раз набекрень, так ведь такая беда с любым могла случиться. А насчет женитьбы на селянке – так я этим болтунам… – он сжал кулак. – Я им языки в узелки позавязываю, стоит только услышать, кто именно такое ляпает. Потому как если бы сталось так, что мне бы доном пришлось сделаться – я бы на Мартине женился. Другой мне не надо.

Он взял кочергу, поворошил поленья в камине, чтоб огонь разгорелся.

– Служба у меня, Микаэло, сам знаешь какая. Но что в моих силах – я всё для семьи сделаю, в этом даже не сомневайся. Как и Джорхе – он бы тебе сказал то же самое. Так что семейное достояние не пойдет прахом. Бывали у нашего рода и худшие времена.

Микаэло с благодарностью пожал его руку, встал:

– Спасибо, Жоан. Ну, пойду я, спать лягу. Да и ты не засиживайся.

Микаэло ушел. Жоан опять поворошил в камине, чувствуя, что все-таки он тут не один. Медленно повернулся к креслу, в котором не так давно сидел брат, и моргнул. Там в своей излюбленной позе, вытянув ноги к камину и откинувшись на спинку, с мундштуком с дымной палочкой, сидел дедуля Мануэло в мундире старшего паладина. Жоан глянул на свои руки – теперь, похоже, он сделался своего настоящего возраста.

– М-м-м… дедуля, и это… это и было испытание духа?

Старший паладин вынул мундштук изо рта, выпустил колечко дымка:

– В каком-то смысле, Жоан. Что удивляешься? Ты-то уже прошел свое испытание и сделал окончательный выбор – тогда, на планинских болотах. Дева отметила тебя. А теперь это был просто мистический сон, в какой мы иной раз ходим, желая какое-нибудь откровение получить, знание особенное, опыт или что еще в таком же роде. Иногда требуется, со временем сам убедишься.

Жоан жалобно сказал:

– Так я ведь всё забуду, что в этом сне о будущем узнал. В чем тогда смысл?

– Как сказать, – дедуля снова затянулся и опять выпустил дымок. – Знание о будущем – да, забудешь. Нечего человеку знать заранее свою и чужую судьбу, неправильно это. Да и всё измениться может, ты ведь только одну вероятность увидел. Так что оно и к лучшему, что забудешь. А вот чувства, переживания – нет, они-то с тобой останутся. Ну и опыт приобретенный, конечно. Ты думаешь, я тут сейчас просто так сижу, снюсь тебе? Мне Андреа написал, когда у вас будет испытание, так я и решил тоже в мистический сон сходить, с тобой увидеться, заодно поглядеть, как ты справишься. Рад за тебя.

Он метко сбил пепел с палочки в камин:

– А теперь давай, укладывайся вон там, на диванчик, да засыпай уже обычным сном. Для первого раза с тебя достаточно. А я схожу с Андреа еще пообщаюсь. Давно мы с ним не виделись…

И Жоан послушался, переместился на диванчик, подсунул под голову мягкий валик и провалился в обычный крепкий сон с сумбурными сновидениями.

Робертино

По запаху он понял, что за «чай» заварил им всем Кавалли. По крайней мере опознал несколько ингредиентов. Потому и ожидал чего-то подобного. Все-таки сочетание экстрактов трав, проясняющих сознание, с такими, которые вводят в крепкий сон, явно должно служить какой-то особенной цели. К тому же были и ингредиенты, которые он не сумел распознать.

Но все равно, оказавшись в реальности этого сна, Робертино не сразу осознал, что это все-таки сон, пусть и непростой.

Он очутился дома, в Кастель Сальваро, в маленькой гостиной собственных покоев. Здесь всё было так, как он помнил, только добавились обитый черным бархатом диванчик с кучкой пестрых подушек, и еще одно кресло у камина. На спинке этого кресла висела пушистая ажурная шаль – такие вязали в Верхней Кесталье, в городке Азурия, из нежнейшего шейного пушка тамошних белых коз. Робертино подошел к этому креслу, взял шаль за край и поднес к лицу, вдохнув едва уловимый запах лаванды и можжевельника. Заметил свое отражение в зеркале над каминной полкой. Он был одет в кестальский кафтан своих родных гербовых цветов, и возраста был своего, настоящего. А вот прическа – другая, он даже пощупал затылок, чтобы убедиться, что хвоста нет и волосы коротко острижены. По кестальским обычаям это было очень важно – здесь разные прически означали разный статус, и длинные волосы кестальские мужчины могли носить только если они были паладинами, магами и наследными донами. А значит, он почему-то перестал быть паладином… И вдруг Робертино сообразил, что это хоть и сон, но не простой, и здесь всё – каким-то образом настоящее. И что бы он тут ни сделал – оно будет иметь значение для той, другой реальности, в которой он сейчас спит на верхней площадке старой башни.

Он оглянулся. В гостиной никого не было, но все равно чувствовалось чье-то присутствие. Робертино вышел в короткий коридорчик, куда выходили еще четыре двери. За одной из них была маленькая мыльня с сортиром, за тремя другими – жилые комнаты. Он толкнул одну из дверей – за ней оказалось что-то вроде кабинета со шкафами, полными медицинских книг, заваленным бумагами столом и отдельным столиком с большим гномьим микроскопом и парой ящичков с пробирками и предметными стеклами. Он подошел к письменному столу и раскрыл толстую книгу для записей. Его почерком там были записаны наблюдения за ходом беременности и подробное описание родов с последующим наложением швов на разрывы, как внутренние, так и наружные. Последние записи касались уже развития ребенка и восстановления роженицы. Женщина, о которой шла речь, в этих записях называлась «моя донья». Возможно, она фигурировала и под другими именами, но Робертино не стал перечитывать все заметки. Другие бумаги на столе были посвящены исследованию сердечной болезни отца и методам ее лечения, как обычным, так и магическим. Робертино аккуратно сложил бумаги обратно, закрыл книгу и вышел из кабинета. Чувствовал себя странно: он знал – это его кабинет, его записи, судя по датам – за целый год, причем год будущий. Но при этом всё было для него словно внове, как будто он попал в чужое помещение.

Открыл дверь, за которой должна была быть его спальня.

Там и была спальня, только обстановка в ней оказалась другая. Другой ковер на полу, другие занавеси на окнах, и другая кровать – намного больше, чем он помнил. Он подошел, раздвинул балдахин… и замер, охваченный целой бурей эмоций.

На свежих простынях, укрытая до пояса атласным одеялом, лежала в дремоте молодая женщина с кожей цвета топленого молока, с длинными каштановыми косами. Ее глаза были прикрыты, а на пухлых губах застыла безмятежная улыбка. Она лежала на боку, придерживая рукой голенькую смугленькую девочку не старше двух месяцев от роду, которая жадно присосалась к ее небольшой округлой груди.

Робертино сел на край постели, протянул руку – погладить эти нежные плечи дремлющей женщины, коснуться пальцами головки младенца, покрытой легким темным пушком… и застыл.

Прошептал:

– Но разве это возможно?

– Возможно. Ты ведь желаешь этого, Роберто, – с другой стороны кроватного балдахина появилась его мать. – Я-то знаю... Прямо сейчас ты можешь сделать такой выбор – отказаться от обетов, вернуться домой и жениться на той, которую так любишь. Она согласится – ты нравишься ей, а любовь к ней придет сама… Ты сможешь сделаться доном Альбино, стать отцом и прожить счастливую жизнь рядом с теми, кто тебе дорог.

Робертино задумался, глядя на дремлющую Луису. Сердце бешено колотилось, а горло перехватило так, что он не мог вдохнуть. Он чувствовал – и правда, сейчас он может сделать окончательный выбор, без всяких последствий… или все-таки с последствиями?

– Мама… Я ведь посвященный – по вашему обету. Что будет, если я сейчас откажусь от посвящения? Мои дети… должны будут выполнить обещанное вместо меня? Как пришлось мне – вместо вас?

Она молчала, не глядя на него, и Робертино понял – он прав.

– Значит, все-таки должны будут, – с грустью сказал он. Закрыл лицо руками, чувствуя, как подступают к глазам слезы. – Какой тяжкий выбор. Отказаться от своих обетов, но обречь на них кого-то из своих детей. Или не отказываться – и прожить жизнь в служении, не зная любви и радости отцовства… Матушка. Вы сами… я знаю, какой выбор сделали вы – но я не хочу, чтобы кто-то платил за меня. Простите меня за такие слова. Но я не могу. Пусть Луиса найдет свое счастье с другим, и ее дети сами выберут свой путь.

– Прости меня, сынок, – донья Маргарита отвела его руки от лица и поцеловала в лоб. – Прости меня.

– Я не виню вас, мама. Иначе бы меня ведь не было вообще, – Робертино посмотрел в ее темные кольярские глаза. – Я люблю вас и с радостью исполню ваш обет… потому что теперь это и мой обет тоже.

Она кивнула, отступила за балдахин. Робертино снова посмотрел на спящую Луису, тяжело вздохнул, встал с постели и покинул спальню.

Когда он вошел в гостиную, первое, что увидел – собственное отражение в каминном зеркале. Оно отразило молодого паладина в отлично сидящем мундире, с аккуратной паладинской прической и очень грустным синим взглядом. Робертино посмотрел на кресла у камина – их по-прежнему было два, но азурийской шали на спинке одного из них уже не было, зато в этом кресле явно кто-то сидел. Робертино подошел, и совсем не удивился, увидев в нем своего наставника, старшего паладина Андреа Кавалли.

– Было нелегко, а? – спросил Кавалли.

Робертино кивнул, сел в соседнее кресло, уставился на огонь.

– Я так хотел отказаться, – признался он. – Почти было решился.

Кавалли молчал, задумчиво глядя на него.

– Сеньор Андреа… Я ведь правда мог отказаться, да? И это было бы действительно?

– Мог. И было бы действительно. Потому-то мы и проводим это испытание – чтобы все вы могли сделать окончательный выбор.

– А вы сами? Вам… трудно было решиться?

Кавалли пожал плечами:

– Я, как и ты, девственник, Робертино. Знал с детства: Корпус – моя судьба, другой для бастардов плайясольских донов не предусмотрено. Вот и постарался уберечься – ведь если чего-то не знаешь, то утрата этого не так и тяжела. И мне повезло не влюбиться в юности, так что решился я легко. Это потом меня любовь настигла, тогда-то я и пожалел впервые, что стал паладином. Но это хоть случилось, когда мне было уже сорок лет, легче было пережить. Эх… – он махнул рукой. – Такова жизнь, Робертино. Ты молодец, и я рад твоему выбору. А теперь – давай засыпай. Так проще выходить из мистического сна.

Робертино и сам почувствовал, как сон его одолевает. Свернулся в кресле калачиком и крепко заснул.

Тонио

Жаркое солнце стояло в зените, и над Куантепеком висела душная дымка озерных испарений – как обычно в это время года, перед началом сезона дождей. Поля уже взрыхлены, семена брошены в землю и ждут небесной влаги, чтобы бешено пойти в рост. Тонио наклонился над грядкой и потрогал серо-черную почву с вкраплениями мелких ракушек. Комочки рассыпались, но оставляли след на пальцах – а значит, утром уже выпадала роса, еще пара дней – и начнутся дожди. В старые времена жрецы Пернатого Змея всегда сами рыхлили и засевали священное поле во дворе двух храмов, чтобы из выращенной на нем кукурузы печь ритуальные лепешки для божества. Когда последний царь Куантепека Моанак Кугиальпа принял Откровение Пяти, предки Тонио одними из первых среди куантепекского жречества последовали за ним, и освятили свои два храма во имя Мастера и Судии, которым и служили с тех пор. Но маленькое поле между двумя храмовыми пирамидами засевали все равно из сезона в сезон, следуя древнему обычаю. И Тонио, когда был подростком, частенько махал на нем мотыгой или таскал на него озерный ил в корзинах, как и все его родичи. Все куантепекцы изначально были земледельцами, и старались не забывать об этом.

Тонио увидел сорняк, выдернул его, бросил в стоящую рядом корзину, и только сейчас заметил, что одет он не в традиционную мартиниканскую одежду, то есть короткие штаны, безрукавку и накидку-тильмантли, а в мартиниканский паладинский мундир.

Он еще раз оглядел поле, удовлетворенно кивнул сам себе, не увидев на нем ни одного сорняка, поднял корзину с травой и медленно пошел на задний двор, где и высыпал наполотые сорняки в компостную яму. После сезона дождей компост вынут, наполнят им корзины и на лодке отвезут на песчаные отмели, где поставят поверх корзин с камнями, укрепят кольями, насыплют земли и создадут новое поле. Когда-то Куантепек был лишь цепочкой островов посреди огромного озера с болотистыми берегами. На этих островах нашло прибежище племя тепеков. Со временем упорные островитяне на многочисленных озерных отмелях настроили искусственные острова – сначала для полей, потом и для домов. И когда царство Куантепек достигло наивысшего расцвета, оно представляло собой множество рукотворных островов на этом озере, с причудливой вязью протоков между ними и сетью мостов, и болотистые берега тоже были укреплены и заселены. Город на воде сделался великим царством, и завоевал окрестные земли, покорив тех, от кого в свое время убегали тепеки.

Оставив корзину на заднем дворе, Тонио медленно поднялся по крутым ступеням на верхнюю площадку пирамиды храма Судии и сел там слева от входа, глядя на город в мареве дымки. То тут, то там возвышались другие пирамиды, одни выше, другие ниже, все с храмами наверху. Куантепекцы, отринув древних кровожадных богов, не стали рушить храмы, только освятили их для Пяти, поубирали из них идолов и поставили там алтари с акантами. И сейчас самый большой из древних храмов, в котором когда-то по утрам каждого восьмого дня вырывали сердца у назначенных в жертву людей, был посвящен всем Пяти, и в тяжком влажном воздухе оттуда плыл звук больших бронзовых гонгов – ведь сегодня день Новолетия. И Тонио вдруг понял: это сон. Потому что он точно знал, что сейчас он – там, молится и просит Деву о милости, а после службы не пойдет со своей семьей зажечь праздничные огни в своих храмах, а найдет капитана Мартиниканского отделения Корпуса и попросит о приеме в кадеты. Каким-то образом этот странный, такой реальный сон унес его в прошлое, на пять лет назад.

– Это ведь должно быть испытание? – спросил Тонио, сам не зная кого. Но ему ответили.

Она подошла, шурша сандалиями из волокон агавы, села рядом, касаясь его краем своего алого уипилли, украшенного перьями золотистого ары, чуть повернула к нему голову, и ее длинная черная коса упала на резные камни площадки:

– Свое испытание, мой Тонио, ты уже прошел. Давно. Ведь ты, живя с Инессой в загородном поместье Квезалов, однажды захотел остаться с ней и отказаться поступать в Корпус. Очень захотел и долго колебался.

Тонио опустил голову:

– Тогда мне казалось, что я ее полюбил. Но потом понял – я ее жалел, а она – меня. Нас на самом деле тогда связывали лишь эти дурацкие обстоятельства, эти договоренности старейшин. А сейчас – только наш сын, и всё. Мы разные, желаем разного… она полюбила моего брата, сделалась советницей юстиции, как и он, а я… я и правда Твой. Хоть и влюблен в ту, чей облик Ты приняла сейчас. Даже, наверное, потому и влюблен, что она тоже – Твоя. И мы с ней сможем быть вместе только в нашем служении, но мне и этого довольно.

Он сложил руки у груди в молитвенном жесте:

– Сам не знаю, когда и как я это решил, но я пойду любым путем, какой Ты для меня укажешь, моя Царица.

Дева протянула руку и коснулась его лба, и Тонио словно ожгло одновременно огнем и льдом. А потом она исчезла в ярком сиянии.

Тонио улегся на каменные плиты на самом краю храмовой площадки, подложил руки под щеку и заснул, счастливо улыбаясь.

Бласко

Трудно быть бездарью в семье одаренных. Это Бласко с детства хорошо прочувствовал. Особенно когда ему тринадцать лет исполнилось, и родня стала со дня на день ожидать пробуждения его дара, потому что у Жиенны как раз в это время сила и проснулась, и семья была разочарована тем, что Жиенна сильно не дотягивает даже до среднего по меркам рода Гарсиа уровня. А у Бласко, как назло, ни в тринадцать, ни в четырнадцать, ни в пятнадцать сила не проснулась, как его ни провоцировали на магию. Родня уж было решила, что он оказался совсем уж выродком в славном роду магов, как наконец в шестнадцать он все-таки раскрылся… но и тут семья разочаровалась: Бласко недалеко от Жиенны ушел. Конечно, если брать в общем, то их магические способности были вполне приемлемого среднего уровня. Но для семейства Гарсиа это был позор. Само собой, обоих учили, и учили старательно, но… Бласко и Жиенна так и не смогли подняться хоть на одну ступеньку повыше. Так что тетки и дядья то и дело им с презрением говорили – мол, толку от вас никакого, и куда вас таких приткнуть – непонятно. Нельзя же допустить, чтоб кто-то из Гарсиа сделался, к примеру, уничтожителем крыс и мышей с тараканами, чистильщиком городских сточных и печных труб или пожарным магом. Вот и пытались сделать из близнецов хотя бы театральных иллюзионистов или помощников целителя (что в семействе Гарсиа считалось хотя бы приемлемым)… но как назло, по типу дара оба оказались боевыми. А боевому магу нужно уметь брать очень много маны сразу – и как раз этого они и не могли. К остальному талантов не было. Так что оставалась им мелкая предметная магия или незавидная (по меркам, конечно, такого рода как Гарсиа) доля муниципальных магов.

Последней каплей для Бласко стал день, когда он случайно узнал, что дед провел проверку по крови – а действительно ли Бласко и Жиенна законные дети, не нагуляла ли их мать на стороне.

Это очень его обидело и заставило призадуматься.

Размышляя о таком несправедливом и оскорбительном дедовом подозрении, Бласко поздним вечером постучал в комнату сестры. Жиенна открыла:

– Чего ты так поздно? Спать уже пора…

Она была одета в ночную рубашку и как раз переплетала на ночь косу послабее. Бласко вздохнул:

– Можно к тебе зайти? Дело важное есть.

В комнате он уселся на подоконник, а Жиенна – на кровать, поджав ноги.

– Ну? Выкладывай давай свое важное дело. Кто там еще из твоих приятелей в меня втрескался?

Бласко смутился. И правда, уже трижды было, что друзья просили его поговорить с Жиенной и передать ей, что влюблены в нее и не хочет ли она встречаться с кем-нибудь из них.

– Нет, тут другое… Я узнал, что дедуля проверку по крови делал… нас с тобой проверял – Гарсиа ли мы.

Жиенна сощурила карие глаза:

– Вот как… Матушка знает?

– Нет, иначе б весь дом уже ходил ходуном, – вздохнул Бласко. – Вот думаю, может, сказать ей. Пусть устроит дедуле веселье.

– А что проверка показала? – Жиенна провела рукой по лицу, вздыхая.

Они с братом не были похожи на остальную родню, потому что пошли в мать-салабрийку, унаследовали ее черные волосы, темные глаза и светлую кожу, тогда как Гарсиа были типичными сальмийцами – смуглыми светлоглазыми блондинами.

– Проверка показала, что мы с тобой – позорные выродки в славном семействе потомственных магов, – вздохнул Бласко. – И дедуля не может предъявить матушке никаких претензий, ведь наши-то братья и сестра его не разочаровали!

Жиенна соскочила с кровати и принялась быстро ходить туда-сюда, размахивая руками:

– Вот же ж… Тьфу! Старый хрыч! Сам от бабули направо и налево до сих пор бегает, а туда же… И мы ему, холера, не такие внуки, а. Позорище, ага. Вот не знаю, как ты, Бласко, а я это так оставлять не собираюсь! Я ему покажу козью морду! Я им всем покажу! Еще пожалеют, что нас выродками называли!

Бласко настороженно следил за нервно бегающей по комнате сестрой. Жиенна по характеру была из тех, кто обычно спокоен, но если уж ее рассердить, то места мало становилось всем.

– М-м… А как ты им собираешься показать… и главное – что? – улучив момент, когда она замолчала, чтобы вдохнуть, быстро вставил он. Жиенна проглотила невысказанные ругательства, помолчала и, махнув рукой, решительно сказала:

– А есть только один способ, Бласко. У нас с тобой есть только одна возможность научиться больше маны брать и сделаться даже покруче, чем наши братцы. Догадываешься, какая?

И вот в этот момент Бласко вдруг осознал, что это – сон. Не простой, а мистический, реальный. Сон, в котором он может изменить свое решение, выбрать другой путь. Последний шанс переиграть свой выбор.

– Ты… ты хочешь сказать, что собираешься стать инквизиторкой? – Бласко задал тот же вопрос, что и тогда, четыре года назад.

– Ну а как еще. Я стану инквизиторкой, а ты можешь сделаться паладином. Таких, как мы, туда охотно принимают.

Бласко потер лоб:

– Но ведь это же обеты на всю жизнь. Я как-то не готов отказаться от… ну, сама понимаешь.

– Пфф! – фыркнула Жиенна. – Вечно с вами, мальчиками, одна и та же проблема: вы слишком часто думаете не головой, а тем, что у вас в штанах. Впрочем, как знаешь. Может, и правда… это очень большая плата, конечно. Так что я не настаиваю, поступай как хочешь…

Он призадумался, отчетливо понимая, что всё, что он скажет сейчас, определит его выбор окончательно. И выйдя из этого сна, он имеет все шансы перестать быть паладином, отказаться от обетов и зажить обычной жизнью.

– Ну нет, – он подошел к ней, взял за руки. – Уж лучше всю жизнь не трахаться, чем выслушивать брюзжание родни и носить клеймо выродка. Так что я с тобой. Представляешь, как их всех перекорячит, когда они узнают?

Жиенна захихикала:

– Ага. Вот поэтому мы им и не скажем, пока нас туда не примут. А потом уже пусть хоть на пену изойдут!

В этот момент всё изменилось. Он держал за руки вовсе не юную девушку неполных восемнадцати лет, а настоящую инквизиторку в облачении беллатрисы, и глаза ее сверкали ярким пламенем.

– Я рада, Бласко, что ты не изменил свое решение.

Бласко выпустил ее руки, опустился на колени:

– Я ведь пришел к Тебе не ради служения, а ради силы, которую Ты даешь…

Она положила ладонь ему на голову: