Паладинские байки - Летние учения

– Я – Ренье Магри, селянский сын из Лютессии… И у меня причина простая… Две сестры у меня и старший брат. Мы рано сиротами остались. Брат – он меня намного старше, на целых десять лет... Ему семнадцать было, когда родители умерли. Сначала он в селе батрачил, а потом мы переехали в пригород Лютеса, и он в подмастерья к каменщику пошел и работал как проклятый, чтоб нас с сестрами прокормить. Все еще не женился, потому что сначала меня растил, а теперь и девочек надо как-то замуж достойно выдать или научить чему полезному. Деньги нужны… не до женитьбы ему. Ну вот я и пошел в паладины, чтоб им как-то помогать.

Видно было, что ему отчего-то стыдно в этом признаваться. Но никто, кроме Маттео, не смотрел на него с осуждением, скорее с сочувствием и пониманием, а старший паладин Кавалли – так даже с одобрением.

Следующим чашу взял орсинец Санчо Эскамилья:

– Я, Санчо Эскамилья, тоже селянский сын. Я из Мадеруэлы, в тех местах лет двадцать назад демонопоклонники завелись и всех допекли до самых печенок, а сделать с ними долго никто ничего не мог, пока не приехал один паладин… ну если точнее – то это был сеньор Джудо. Вот он демонопоклонников и уделал, да потом еще и с нашим доном, в кровавую ересь ударившимся, разобрался. Так вот отец, когда я подрос, велел мне в паладины идти – вроде как в благодарность, что ли... Ну а я ослушаться не посмел, не принято у нас родительской воле перечить.

Робертино и Оливио, так и не сумевшие выспросить у старшего паладина Джудо подробностей той истории, переглянулись, и их намерение попытаться разузнать получше только укрепилось. А Санчо передал чашу Энрике. Тот сделал глоток:

– Я, Энрике Маркес, сын маэстрины Аны Маркес и темного альва-изгнанника из клана Бруэх, и пойти в паладины мне посоветовал отец, чтобы моя фейская родня не смогла получить надо мной власть. Так-то я не очень хотел, и долго с этим тянул, пока однажды меня по дурости моей не занесло в Фейриё и чуть было я им не попался. Тогда меня только милость Девы и спасла. Не понравилось мне там, несмотря на половину фейской крови.

Другие паладины удивились немного: до сих пор Энрике не особенно откровенничал на тему своего происхождения, хотя, конечно, то, что он альв наполовину, было вполне очевидно – такие уши и глаза не спрячешь. Но он никогда не рассказывал о своем отце. Теперь стало понятно, почему. Клан Бруэх из всех кланов темных альвов выделялся своей особенной жестокостью, кровожадностью и порочностью (если это слово применимо к фейри вообще, с их своеобразными представлениями об этике и морали). По счастью, полукровок-альвов далеко не так сильно тянуло в Фейриё, как полу- или даже четверть-сидов, но зато и к магии они были почти не способны, владели только некоторыми альвскими умениями.

Чаша досталась Хансу Танненбауму, сыну аллеманских иммигрантов. Он был самым нелюдимым и молчаливым среди всех младших паладинов, со всеми имел ровные отношения, отличался прилежанием и старательностью, и никогда ни с кем не делился личным. Возможно, чувствовал некоторую предвзятость по отношению к себе – аллеманцев в Фарталье не любили и смотрели на них настороженно, так что многие иммигранты старались как можно скорее сделаться большими фартальцами, чем фартальцы природные – даже имена детям давали и фамилии записывали на фартальский манер. Ханс, родившийся уже в Фарталье, говорил на чистом фартальском не хуже образованного уроженца Дельпонте или Срединной Фартальи, но имя и фамилию носил родные и менять их, похоже, не собирался.

Ханс отпил из чаши:

– Я, Ханс Танненбаум, пришел в Корпус потому, что мой родной дед хотел выкрасть меня и вывезти в Аллеманию, – он оглядел остальных и вздохнул. – Танненбаумы уже двести лет известны в Аллемании как лучшие часовщики и мастера точных механизмов. Мой дед имеет должность главного придворного часовщика, помимо того, что владеет часовой фабрикой. Он желал бы передать дело и придворную должность по наследству, но мой отец оказался очень посредственным мастером и надежд деда не оправдал. И тогда дед решил дождаться внуков. Но рождались только девочки, а их как наследниц он вообще не рассматривал – вы все и сами знаете, какое в Аллемании отношение к женщинам. Там никому и в голову не придет, что женщина может разбираться в механике, даже если ее отметил Мастер. Мои две старшие сестры полюбили семейное дело, и отец забавы ради их научил, а потом оказалось, что они намного его превзошли. Когда дед узнал – разбушевался. Кричал, что это позор, что это недопустимо и непристойно. Родители не выдержали – и уехали сюда, в Фарталью. Дед попытался было запретить нам носить нашу фамилию, но отец уперся. Даже открыл в Фартальезе мастерскую «Танненбаум и дочери». И благодаря Гретхен и Мадлен наши дела быстро поправились. Они, например, морские и научные хронометры научились делать не хуже гномьих… А потом я родился… Дед когда узнал, что у него внук, загорелся желанием меня выкрасть. Трижды пытался… а может, и больше, не знаю. А когда я подрос, оказалось, что у меня к семейному делу никаких талантов нет. Но деда это не успокоило, он так или иначе, а хотел, чтобы я приехал в Берштадт и унаследовал дело. И тогда я и решил: назло деду сделаю так, чтоб меня нельзя было никаким образом объявить наследником. Если он так уж хочет, чтобы его капиталы и дело не пропали, пусть моим сестрам их передает.

Такое несвойственное Хансу многословие удивило его сотоварищей не меньше, чем сама история. И паладин Орландо Спарвиери, допив из чаши, даже сказал:

– У меня такое впечатление, что если наши истории собрать да напечатать, целый роман с приключениями получится… Я, Орландо Спарвиери, сбежал в Корпус от гнева наместника Исла-Коралины, моей родной провинции. Кхм, клочок земли в Лазурном море площадью в две с половиной тысячи акров – целая провинция, всегда этому удивлялся. Мой отец – один из десяти коралинских донов, притом самый мелкий. И я бы унаследовал домен в виде старой башни на скале над морем и бухты с поселком в двадцать домов, а также стадо коз, три виноградника и четыре отмели с устрицами, если бы черти не дернули меня трахнуть дочку барона Коралино. Трахались мы по обоюдному согласию и ко взаимному удовольствию, вот только наместник решил, что я сорвал персик не по чину. Пришлось драпать туда, откуда он меня бы не достал. А теперь не жалею.

Он вернул чашу Кавалли. Тот наполнил ее снова и вручил кадету Рикардо.

Рикардо прикрыл сидские серебристые глаза, осторожно втянул губами немного отвара:

– Я Рикардо Вега, кровавый сид-квартерон во втором поколении… Мои родители – тоже квартероны, и тоже посвященные Матери. Я родился, чтобы служить богам так же, как и они, потому я не знаю другой жизни.

Чашу взял его записной приятель Сандро:

– Я, Сандро Эрико Ортега и Пенья, сын дона Ортега и его конкубины, пошел в Корпус по собственной воле, хотя отец меня и отговаривал. А желание это у меня возникло, когда мы на Весеннее Равноденствие побывали в монастыре Кантабьехо, на праздничной мессе. Там в храме на стене в левом приделе между окон на фреске изображен паладин Армано Луис Торрес и Одалино, его в Кесталье почитают как местного святого, в старые времена он у нас знатно прославился и сделал людям много добра. Я слушал хор, смотрел на фреску и вдруг подумал: а почему бы мне тоже не стать паладином? Вот я и сделался кадетом, а там – как богам будет угодно.

Чаша перешла к Диего Аламо, известному непоседе и озорнику, частому заседателю карцера, но при том всеобщему любимцу. Он смело отпил из чаши:

– Я, Диего Аламо, своих родителей не знаю, потому как меня новорожденным положили в детскую корзинку у ворот Аламосской Обители Матери. Так что вырос я в приюте. А в паладины пошел по зову сердца, да и круто это – быть паладином.

Он передал чашу своему соседу, Паоло. Тот сделал глоток:

– Я – Паоло Эстанса, и я тоже пошел в паладины по зову сердца, а не только по семейной традиции. А больше мне и сказать нечего.

Следующим в очереди оказался Пьетро Пальмиери. Он тяжко вздохнул, отпил из чаши и сказал:

– А меня мать сюда сплавила с глаз подальше, чтоб я ее мужу глаза не мозолил. Я, Пьетро Пальмиери, бастард баронессы Бланки Карильяно и Даниэля Пальмиери, третьего из детей дона Пальмиери… Отец меня только именем обеспечить смог, а мать… Ей я тоже не особо был нужен. Вот потому-то я и здесь.

Он опять вздохнул и отдал чашу Хорхе. Тот зажмурился, отпил, явно боясь то ли обжечься, то ли еще чего, выдохнул, утер губы тыльной стороной ладони:

– Я – Хорхе Пескадеро. Ну, как вы по моей фамилии сами понимаете – из семьи потомственных рыбаков с островов Монтефуэго. Обычно из наших, кто рыбу ловить не хотел – в матросы шли. Ну а я ни к тому, ни к тому оказался не годен, потому как в лодке меня тошнит по-страшному. А больше делать у нас там нечего, кроме как рыбу ловить или матросить… Отец наскреб кое-каких денег, да и отправил меня на материк, искать себе дело по душе. Я было в армию хотел завербоваться, а потом подумал – а не попробовать ли в паладинский Корпус. Вдруг получится. В армию-то я всегда успею, а быть паладином всяко лучше и почетнее, чем простым солдатом. Вот я и здесь. И не жалею.

Чашу взял Артурэ:

– Ну… Я, Артурэ Маринеску, из мещан города Сибиу – оттуда как раз и происходят знаменитые ингарийские седла и прочая сбруя. И мои предки этим и занимались. А мне не хотелось всю жизнь кожи для седельщиков мять и дубить, я и ушел из дому, с отцом поругавшись. Сначала было подмастерьем к кузнецу пошел, а потом в паладинский Корпус.

Следующим оказался мартиниканец Камилло Папалотль. Он понюхал отвар, отпил немного, тяжко вздохнул:

– Я, Камилло из клана Папалотль, пошел сюда не по своей воле, а по дедовскому приказу. Потому что не пожелал жениться на ком велено. У нас в Чаматлане до сих пор во многих кланах старейшины решают, кому с кем в брак вступать, и мнением младших на этот счет не очень-то интересуются. Вот и мне нашли невесту, а я другую любил. Мы сбежали вместе, добрались до Куантепека, и там в первой попавшейся церкви упросили священницу нас поженить. А потом поехали в Ольянтампо, чтобы уплыть в Фарталью… но нас перехватили, когда мы на корабль садились. Не только моя родня, но и братья Джулии… Началась резня, я был ранен, а Джулия погибла. Хотел умереть, но мне не дали. Потом, когда я выздоровел, дед опять попытался заставить меня жениться на выбранной невесте. Я отказывался и вообще хотел с собой покончить. Тогда дед сдался, но потребовал, чтоб я ушел в паладины. Чтобы не навлекать на клан обиду со стороны семьи невесты. Я и ушел…

Младшие паладины и кадеты с сочувствием на него смотрели – раньше он не делился этой историей, знал ее только Ринальдо Чампа, его наставник и соотечественник. Сосед Камилло, тоже мартиниканец, с сочувствием пожал его плечо, взял чашу:

– Я, Эмилио Уапанка из Вилькасуамана, здесь потому, что дал такой обет, когда моя младшая сестра так тяжко заболела, что даже магией ее исцелить не получалось. Я попросил Мать и Деву о чуде, и поклялся взамен посвятить свою жизнь служению богам. Сестра через два дня выздоровела, и я пошел в Вилькасуаманскую канцелярию, подал прошение о приеме в кадеты… Не пожалел об этом ни разу. Правда, трахаться хочется иной раз безумно…

Кавалли взял у него опустевшую чашу, черпнул из котла и отдал кадету Карло. Все с любопытством повернулись к нему. Под этими взглядами Карло сильно смутился, дрожащими руками поднес чашу к губам, отпил, проглотил, помялся и сказал:

– Я, Карло Джотти, из доминского рода Джотти, остался сиротой в десять лет. Мои родители погибли в кораблекрушении, и меня забрала к себе бабушка. Хотела, чтобы я тоже семейным делом занимался, как отец и дядья с тетками, в торговую академию отправила, а я учиться не хотел ничему, только развлекаться. И когда ей моих векселей на сорок эскудо принесли, она меня сначала выпорола, а потом в доме заперла. Хотела вообще сначала в монастырь, но потом пожалела, и устроила в Корпус. Внесла пожертвование на триста эскудо – почти всё мое наследство, что после родителей осталось…

Он опустил голову и быстро сунул чашу Джулио. Тот неожиданно для всех мяться не стал, смело допил, что осталось, и сказал:

– Я, Джулио Пекорини, сын маркиза Пекорини, попал в Корпус потому, что родители отчаялись меня хоть к чему-то пристроить. В нашем роду издавна безделье не приветствуется. А я ничем заниматься не хотел и ничему учиться тоже. Меня было в университет определили, право изучать. Я на лекции не ходил почти, зато каждый день по веселым домам, как вот Карло. Только я векселей не на сорок эскудо надавал, а на целых сто... Вот матушка и упросила его величество меня в Корпус принять.

Все остальные тихонько захихикали, кроме Робертино и Оливио. Джулио опустил голову и протянул чашу Кавалли. Тот забрал у него чашу и передал Чампе. Мартиниканец протер ее платком и уложил в шкатулку. А Кавалли сказал:

– Теперь – укладывайтесь и спите.

Младшие паладины и кадеты послушно принялись укладываться на циновки, и кто-то спросил:

– А как же испытание?

– Это и есть испытание, – Кавалли выплеснул остатки отвара из котла в огонь. Взметнулось облако густого пара, тут же Филипепи черпнул маны и выпустил ее резким ударом, разогнав этот пар по всей площадке. Пар накрыл всех и каждый успел его вдохнуть. И они заснули, едва успев умоститься на узких циновках. Старшие паладины обошли площадку, вглядываясь в лица учеников, потом и сами разложили у погасшей жаровни по циновке и улеглись на них.

Глядя в звездное небо, Кавалли задумчиво проговорил:

– Что-то боюсь я… вдруг кто-то из них не сможет пройти испытание духа.

– С чего бы? – отозвался Филипепи, ворочаясь. – Смогут. Даже баран Джулио, я думаю. По-моему, он упертый, и правда как баран, ха. Упертый в хорошем смысле.

Чампа поерзал на своей циновке, вздохнул:

– Ему бы к этой упертости еще сообразительности чуть побольше. Лень он, к его чести, побороть сумел, хоть и под угрозой отправки в монастырь. Но соображает он, прямо скажем, не слишком хорошо.

Филипепи снял берет, сложил и сунул за пояс, положил руку под голову:

– Когда припекает – соображает он очень неплохо. Помнишь ведь историю с лабиринтом и сидом-соблазнителем? Джудо тогда сказал, что именно Джулио первым допер, что и как делать надо.

Чампа повеселел, хихикнул:

– Это да. Хотя, конечно, кровавые мозоли старинными железными панталонами он себе натер тогда такие, что два дня тренироваться потом не мог. Карло хоть сообразил поверх белья надеть… Андреа, знаешь, я думаю – зря ты боишься. Пройдут. Да и потом – хоть кто-то на твоей памяти испытание духа провалил?

– Бывало. Почти в каждом наборе бывает такое, просто ты еще молодой, у тебя это первые ученики, ты с этим еще не столкнулся… – Кавалли вздохнул. – Конечно, если кто не справится – значит, такова судьба. Но все равно мне тревожно. Они мне как дети... Да что – «как»…

– Это верно, – Филипепи все еще крутился на циновке, устраиваясь поудобнее. – Дети. Своих-то у нас нет и не будет… Тебе, Ринальдо, конечно, повезло, у тебя дочка есть. А у нас только ученики.

Мартиниканец невесело улыбнулся:

– Скажешь тоже – «повезло». Нет, конечно, в каком-то смысле повезло. Люблю я ее... А что до «повезло»… У нас ведь обычай договорных союзов ради детей не просто так до сих широко распространен. Мы все в довольно тесном родстве состоим, в старые времена не положено было брать супруга из другого царства, и даже сейчас на такое многие ревнители традиций косо посматривают. Вот старейшины и устраивают браки так, чтоб подобрать супругов из не слишком близких семей. И оставить потомство – обязанность каждого мартиниканца и мартиниканки, поэтому-то даже те, кто желает стать паладином, инквизиторкой или уйти в монастырь, должны перед тем выполнить свой долг. Если союз не брачный, а договорной, как у меня было и у Тонио с Эннио, то сыновья остаются в клане мужчины, а дочери принадлежат клану женщины. Так что моя Розалина – не Чампа, а Теночак. И я в ее воспитании вообще не должен был никакого участия принимать, это дело ее клана, а мне разрешили видеться с ней – и то счастье.

Андреа Кавалли на это сказал:

– Все равно я тебе завидую по-доброму. У меня вот только племянники... Зато много, целых пять – два мальчика и три девочки, – он повеселел. – И ученики, конечно же.

Он полез в карман и достал серебряную бонбоньерку. Выковырял из нее маленькую пастилку и сунул в рот.

– Пойду за ними, пригляжу. Вдруг что не так пойдет и кого-нибудь выводить придется. Все-таки они в первый раз…

Чампа протянул к нему руку:

– А знаешь, я пожалуй тоже. Давай и мне. Да и, может, кого из чаматланских встречу.

Получив пастилку, он ее разжевал, улегся поудобнее:

– Валерио, ты сам-то? Пойдешь?

Филипепи призадумался, потом сказал:

– Эх, ладно. И я пойду, хоть и не люблю я это дело… вечно мне там родня является... Но пойти надо. Что-то как-то я за Ренье опасаюсь, не было в нем уверенности в себе. Ясное дело, вмешаться мы не можем, но все-таки… Надо присмотреть.

Он достал свою бонбоньерку и вытряс из нее пастилку, раскусил.

– Ну, парни… с нами милость Девы. Спокойной ночи.

И все трое почти тут же и заснули.

Оливио

Этот сон отличался от обычных снов – это Оливио сразу понял. Странное было ощущение: всё вокруг реально и ощутимо, но в то же время ты знаешь, что спишь, и это происходит с тобой в каком-то другом плане бытия. А главное – что бы ты тут ни сделал и какие решения бы ни принял – ничего не отменится при пробуждении.

Оливио сидел на каменной старинной лестнице, что спускалась от южных Морских ворот Кастель Вальяверде прямо к морю. Нижние ее ступени скрывались под водой, и Оливио знал точно – дальше, на глубине пятнадцати футов, они переходят в дорогу, а дорога ведет к руинам древней таллианской столицы – Алданиуму, погрузившемуся в морскую пучину во время Великого Южного Землетрясения. Тогда-то и появились острова Кольяри, длинной цепью протянувшиеся вдоль Плайясольского побережья – их вынесло со дна морского, когда Алданиум превратился сначала в лагуну, а потом в залив. В ясную погоду в полдень с лодки можно было увидеть на дне Вальядинского залива и остатки дороги, и обросшие ракушками, водорослями и кораллами руины. Когда Оливио был еще подростком, он любил выйти в море на своей маленькой лодочке и подолгу смотреть в эти глубины. Мечтал, как станет моряком, знаменитым капитаном и когда-нибудь откроет какой-нибудь затерянный город или удивительный остров.

Лодочка и сейчас качалась на воде, причаленная за короткую цепь к лестнице. Оливио встал со ступеньки и пошел вниз. Заметил, что одет по плайясольской летней моде, в короткую тунику и штаны до колен с легкими сандалиями. Не одевался так уже очень давно, и тут же посмотрел на левую ладонь. Едва заметный звездообразный шрам от болта «ублюдка», полученный прошлой осенью, был на месте. И на плече тонкая ниточка шрама от Стансова ножа тоже.

Сел в лодку, потянулся снять цепь с кнехта, но передумал. Опустил руку в прозрачную зеленоватую воду, вынул и утер лицо, чувствуя соль и запах моря.

– Ты еще можешь пойти тем путем, каким хотел идти сначала, – раздался позади знакомый голос. Оливио вздрогнул, но оборачиваться не стал. И не ответил.

Говорившая спустилась по лестнице ниже, села на ступеньку рядом с лодочкой:

– Теперь ведь в Ийхос Дель Маре тебе идти не придется. А в Морской Академии уже побоятся допускать подобное. И ты сможешь стать капитаном, как и хотел когда-то. И вернуть себе всё, что у тебя отобрали. Стать графом Вальяверде… и жениться на той, что тебе по сердцу и любит тебя. Как ты и желал бы на самом деле. Ведь променять всё это на служение и груз обетов до конца дней – тяжкий выбор. Подумай, Оливио. Прямо сейчас ты можешь уйти из Корпуса. Это последняя возможность, другой больше никогда не будет.

Оливио и правда думал об этом. Довольно часто с того дня, когда решением королевского суда графа Вальяверде лишили титулов и прав, а самому Оливио вернули фамилию и право наследования. Тогда же, на том суде, Оливио сказал, что он паладин, и право наследования ему ни к чему. Но верховный судья на то ответил, что в жизни случается всякое, и у Оливио всегда остается возможность отказаться от обетов, потому что он старший в роду и его право на наследование больше права его младшего брата Джамино, который к тому же не очень крепок здоровьем.

Он снова взялся за цепь, перебирая пальцами черные звенья. Но так и не снял ее с кнехта. И сказал:

– Нет.

Повернулся, поднял голову и посмотрел на ту, что сидела так близко, на расстоянии вытянутой руки. Чуть не задохнулся, встретив ее сияющий синий взгляд, но сказал твердо:

– Нет, моя Донья. Я молил Тебя о помощи и защите – и Ты дала их мне, не требуя ничего взамен. Наверное, я всегда знал, что Ты отпустишь меня, если я попрошу… И я безмерно благодарен за эту возможность. Но я решил служить Тебе не только в благодарность, но и потому, что сам этого желаю, просто понял это не сразу. Я Твой, моя Донья.

И он склонил голову.

Она коснулась его волос, мягко провела по ним ладонью:

– Ты выбрал, мой Оливио… И я принимаю твой выбор.

И она исчезла, а Оливио, чувствуя невероятное облегчение, выбрался из лодки, скинул сандалии, тунику и штаны, и прыгнул в море с лестницы, нырнул глубоко, глубже, чем когда-то нырял здесь. Подплыл под водой к самому низу лестницы и по скользким от водорослей ступеням вышел из моря. Кастель Вальяверде, облитый полуденным солнцем, уже не казался таким мрачным, как раньше. Это снова был дом – место, где его, Оливио, всегда будут рады видеть, каким бы путем он ни шел в своей жизни. Оливио наклонился поднять одежду – и увидел, что вместо плайясольской летней туники на мраморных ступенях лежит его паладинский мундир, а рядом – меч. Он оделся, чувствуя, как накатывает дикая усталость и сонливость, едва застегнул последние пуговицы и надел перевязь, как сон его одолел, и он заснул, растянувшись на широкой мраморной ступеньке.

Жоан

Конечно, Жоан знал, что ближе к концу обучения его ждет испытание духа – дедушка Мануэло позаботился о том, чтобы рассказать внучатому племяннику побольше о традициях Корпуса и в том числе об особенных паладинских духовных практиках. Но знать – одно, а самому испытание проходить – совсем другое. Потому что в этом испытании каждый сталкивается с чем-то своим – кто с соблазнами, кто со страхами, кто оказывается перед нелегким выбором.

Он стоял во дворе родного дома. Всё было настоящим, словно он и вправду перенесся туда. Даже время суток то же самое – ближе к полуночи. В усадьбе светилось только одно окно – в гостиной. В ветвях старых абрикос и яблонь горели маленькие светошарики, создавая мешанину световых пятен на потрескавшихся известняковых плитках двора и игру теней на беленых стенах усадьбы. Жоан подошел к двери, и только протянув руку, понял, что реальность здесь другая. Это была его рука, крепкая, с широкой ладонью и сильными пальцами рука мужчины из рода Дельгадо – но не юношеская, а мозолистая, огрубевшая и жилистая. Жоан не удивился: в этой реальности мистического сна могло быть что угодно.

Толкнул незапертую дверь и вошел в вестибюль. Здесь все было так, как всегда, только на полу лежал другой ковер, а двери в гостиную сверкали новым лаком и витыми бронзовыми ручками, куда более изящными, чем помнил Жоан. В гостиной светился один светошар, горел камин, у которого в глубоком кресле кто-то сидел. Второе кресло рядом пустовало. Жоан оглядел гостиную. Поменялась обивка на диване и креслах, стулья теперь были другие и пуфики тоже. Столики остались старые, как и банкетка. В стеклянном поставце в углу, где хранились паладинские награды предков, появилась новая полочка с наградными знаками, а на стене, в ряду портретов – дедушка Мануэло и отец, дон Сезар. Жоан сморгнул слезу, повернулся к камину. Там над каминной полкой в большой раме красовался этюд маэстрины Сесильи, тот самый, для которого Жоан ей позировал в роли Поссенто Фарталлео. А на крюках у камина висел паладинский меч.

Жоан подошел к камину, обошел занятое кресло.

В нем сидел брат Микаэло, облаченный в длинную синюю с золотом тунику посвященного Мастера. Был он худой, куда только брюшко и делось. Поседевший, в очках, с большими залысинами, с бороздками морщин на лбу.

– Ну где тебя носило, – Микаэло снял очки, протер и надел. – Я боялся, что не дождусь.

Жоан уселся в свободное кресло. Откуда-то он тут же узнал, что отец и дедуля Мануэло недавно умерли, один за другим, и что сам Жоан едва успел приехать с ними проститься, и что Микаэло тяжело болел и не смог приехать на похороны, только сейчас вылечился и домой наведался. Но все-таки Жоан осторожно спросил:

– Почему?

– Я не могу покидать Обитель надолго, – вздохнул Микаэло. – Фейский подарочек, сам же знаешь. Пока я там, на освященной земле – у меня относительно ясный разум и я способен отличать настоящее от своих фантазий. Но стоит мне провести вне Обители больше трех суток – и начинается… Как же теперь-то? Батя умер, дедуля тоже... Это теперь я, получается… вроде бы как дон? Джорхе-то наследовать никак не может, да и переехать сюда – тоже. Не отпустят же его со службы…

Жоан молчал, пребывая в странном состоянии – он ощущал себя и юным, и сорокалетним, со всем соответствующим жизненным опытом. И знанием того, что для него-юного еще только будущее… и пониманием, что он забудет это знание, когда кончится мистический сон.

Микаэло вздохнул опять, пригладил седые лохмы, сказал:

– Пойдет всё прахом, наверное. Я же тут смогу бывать редко, три дня через две недели, куда это годится!.. На детей полагаться тоже не могу… Старший ведь в паладины захотел, а сын от Лупиты – сам же знаешь, магом оказался, у Эвитиной дочки ветер в голове, а младшие совсем еще мелкие… Разве что Аньес выписать из Мартиники. Да поедет ли она сюда? Там у нее семья, дети… дом свой.

– Почему пойдет прахом? – Жоан вгляделся в брата. – Я же есть. И Джорхе. И ты, хоть у тебя и каша в голове. Мы – Дельгадо. И дети твои тоже есть, и они, хвала богам, не дураки, подрастут и научатся. И Моника. Пусть она и селянка по рождению, но донья из нее вышла не хуже прирожденной.

– А все-таки… Если бы ты отказался от обетов и сделался доном – как было бы хорошо. Жил бы здесь, женился бы на дворянке. И никто бы не болтал, мол, Дельгадо совсем захирели, дон безумный да еще и на селянке женат.