Паладинские байки - Летние учения

– Ну и что, – отозвался Жоан. – Если аккуратно, то и не запачкаешься. Имел я дело с кикиморами… тут главное – не дать им к тебе со спины подобраться. Если самопалы дадут – вообще красота. Но даже и без самопала тоже ничего такого. Мне дедуля говорил, что их надо глушить силовым ударом, и первым делом руки рубить, чтоб когтями не полоснули. Водяников это тоже касается и леших.

Тонио вздохнул, завязал хвост, старательно зачесывая волосы назад (челку он уже давно не носил – слишком волосы для этого были жесткие, и она просто топорщилась во все стороны). Посмотрел на себя в зеркало, вздохнул и раскрутил баночку с помадой для волос, принялся приглаживать торчащие волоски:

– Спасибо за совет… Но я бы предпочел вообще с ними дела не иметь. Все-таки городскому паладину воевать с болотными тварями крайне редко приходится, а я городским хочу быть.

На это Робертино, уже одетый в белье, ответил:

– Всякое бывает, Тонио. Тем более если ты хочешь служить здесь, в Фарталье, – он уселся за туалетный столик перед мутноватым зеркалом, призвал два световых огонька и подвесил их справа и слева, чтобы как можно ярче осветить зеркало. Провел рукой по подбородку и щекам и поморщился. Поставил на столик несессер и вынул оттуда сложенную бритву с ручкой из черно-белого оникса. – У нас есть ведь места, где и в городах бестии заводятся, в Понтевеккьо например.

И Робертино принялся мылить подбородок и щеки.

– Или в Плайясоль, – добавил Оливио, доставая из своего несессера жестяную баночку. – На виноградниках и в садах гигантские слизни бывают, колдокрысы в сырных и колбасных погребах и водяники в рыбных садках на побережье…

Он зачерпнул из банки душистый крем и стал втирать его в руки. Оливио после того, как зимой раскрутилось громкое дело о насилии в гардемаринской школе и многие в нем виновные получили по заслугам, перестал стесняться и теперь не только спокойно мылся в присутствии товарищей, но и тщательно следил за собой, как и любой плайясолец-аристократ (и не только аристократ). Больше не боялся того, что кто-то может на него покуситься и тем более попытаться изнасиловать. Он знал, что очень нравится женщинам и даже многим мужчинам, но теперь относился к этому равнодушно, а красоту наводил, как сам говорил, для хорошего самочувствия. И сейчас, глядя на Робертино, тщательно скоблящего подбородок бритвой, радовался про себя, что у него щетина отрастает далеко не так быстро, как у чернявого смуглого кестальца.

– Гигантские слизни и в городах бывают?! – переспросил Тонио. – Гадость какая. Бр-р… Змей раздери... Может, мне в храмовники тоже пойти, а? А то еще направят куда-нибудь в Орсинью, там, говорят, вообще от бестий не продохнуть.

– Слизни только на вид гадкие, так-то их очень легко уделать, – пожал плечами Робертино, споласкивая бритву. – Когда я на Равноденствие дома побывал, у нас там в персиковом саду такое завелось. Справился даже без меча, только вилами и пламенной стрелой. Гигантские слизни – пустяк, а вот фекальные черви… К тому же они везде заводятся, в любом городе, где есть сточная система с отстойниками. К счастью, очень редко все-таки.

Тонио аж передернуло от этих слов.

– И потом, можно подумать, у вас в Мартинике ничего такого не водится, – усмехнулся Оливио, надевая белье. – На мартиниканских бестий треть Большого Бестиария отведена не просто так ведь.

– Ну да, но гигантских слизней, фекальных червей и кикимор там нет, – Тонио надел камзол и принялся его застегивать. – А остальное не такое гадкое. Даже чупакабра, водяные змеи и крабожабы.

Робертино закончил бриться, протер лицо душистой анконской настойкой, а затем мазью, и вздохнул, с легкой завистью глядя на мартиниканца:

– Хорошо тебе, Тонио, у мартиниканцев борода не растет…

– Угу, – тяжко вздохнул ждущий своей очереди к столику Бласко. – А нам вот приходится каждый день бриться, чтоб щетины не было видно. А то и дважды в день… И почему я такой к бытовой магии неспособный? Кастовал бы «Стрижку-Брижку», и всего делов… Так нет же… Один раз попробовал – брови сбрил, больше экспериментировать не рискну. Не хватало еще волос лишиться, расти их потом…

– В городе хоть можно в цирюльню тилвит-тегскую пойти, на три-четыре дня хватает, – поддержал его Фабио, решивший очереди не ждать и пристроивший зеркальце на подоконнике. – Не хочу быть странствующим, бриться замучаешься…

– Это потому, что вы чернявые, – усмехнулся Жоан, потрогав свой подбородок. – У вас и растет быстрее, и видно сразу. А у меня – нет.

Все темноволосые, ждавшие своей очереди к туалетному столику, только вздохнули.

Закончив с бритьем и прическами, развесив полотенца и мокрое белье на веревках во дворе у входа в мыльню, паладины и кадеты отправились в трапезную, даже кадет Артурэ, который так и не достирал свои тренировочные шаровары и решил продолжить это занятие после ужина.

Усевшись за стол, Маттео Олаварри шепнул Дино:

– Интересно, то, что Джулио с Карло наготовят, есть будет можно? Что-то сомневаюсь…

Рядом это услышал Рикардо Вега и сказал:

– Ну уж не хуже вашей стряпни, я думаю, а у вас довольно съедобно получилось как для первого раза.

Тут из кухни вышел Карло со стопкой тарелок и мисок, и с корзинкой приборов, и принялся расставлять их по столу. Маттео его пристально разглядывал (как и многие другие), но никаких следов кухонных травм не увидел. Карло выглядел слегка нервным и очень уставшим, но вполне здоровым. Закончив расставлять посуду, он ушел на кухню, почти тут же вернулся с большим плетеным подносом с нарезанным хлебом, поставил перед старшими паладинами, затем вынес еще три подноса и расставил по столу. Как с легким удивлением заметили Маттео и Дино, хлеб был порезан намного лучше, чем у них самих получалось.

А потом из кухни появился наконец и Джулио, тоже вполне целый и невредимый, и даже не очень-то и перепуганный. Он вынес два кувшина, поставил во главе стола, после чего они с Карло расставили еще несколько кувшинов по столу, а затем вынесли котелок, от которого шел умопомрачительный запах поленты, и глубокую сковородку. Карло вооружился большой ложкой и первым делом наполнил миску Чампы, своего наставника, а Джулио такой же ложкой положил на эту поленту порцию шкварок с луком из сковородки. Чампа с некоторым удивлением посмотрел на это, потянул носом и чуть улыбнулся. Ободренный Джулио побежал на кухню и вернулся с миской порезанного сыра, который положил в поленту старшему паладину Филипепи, пока Карло наполнял миску Кавалли. После этого кадеты занялись и всеми остальными.

Помимо шкварок с луком, к поленте они вынесли запеченную с морковкой, брюквой и луком грудинку, а в кувшинах оказался компот из шиповника и сухофруктов. Паладину Филипепи вместо грудинки досталась форель с тушеными овощами.

Удивление всех было настолько велико, что никто ничего не говорил, все только недоверчиво пялились то на кадетов, то в свои тарелки. Наконец, Джулио и Карло наполнили свои тарелки и уселись. Кавалли разломил хлеб с молитвой и все принялись за еду.

Полента оказалась вкусной, ничуть не отдавала пригорелым, как и грудинка.

Маттео, соскребая остатки поленты со стенок своей миски, прошептал Дино:

– Не знаю как, но они уговорили готовить экономку. Заплатили, конечно же. Форель им, наверное, опять Ренье поймал, он раньше нас с тренировки ушел… И откуда они взяли сыр? Хлеб-то сторож возит из села, а сыр – что-то не видел.

– А в кладовке был, – напомнил ему Дино. – Просто я не знал, как с ним готовить, вот и не сказал тебе… Интересно, что скажет Кавалли после ужина. Накажет за жульничество или сделает вид, будто так и надо?

– Нет, это же Кавалли. Скорее он им велит все время готовить, чтоб неповадно было, – вместо Маттео ответил ему Фабио, и хихикнул. – Я тоже думаю, что они экономке заплатили.

Старшие паладины доели ужин, подождали, пока опустеют миски у остальных, и только после этого Чампа сказал:

– Ужин был замечательный, благодарю, Карло, Джулио. Вы оба отлично справились.

А Кавалли добавил:

– Признаться, мы не ожидали от вас настолько хорошего ужина. Скажи-ка, Джулио, откуда у тебя такие познания в кулинарии?

Видимо, у старшего паладина Андреа было плохое настроение и он решил устроить кадетам допрос с целью вывести их на чистую воду. Хотя, конечно, мог и проучить, заставив поварничать все время их пребывания в Жутком Замке в наказание за жульничество (в котором он, похоже, был уверен).

Джулио встал, склонил голову. Его уши полыхали красным так, что отчетливо выделялись на фоне его светло-русых волос. Все паладины и кадеты уставились на него, стараясь понять, врет он или нет.

– Сеньор Андреа... Я... – он покраснел еще сильнее, сглотнул. Поднял голову, наткнулся на внимательный, но доброжелательный взгляд Чампы, и ободряющие взгляды Робертино и Оливио, и осмелел:

– Сеньор Андреа… Я с детства любил на кухню ходить. Наша повариха Марианна сказки очень хорошо рассказывала. И она их рассказывала, только когда готовила… Вот я слушал сказки и смотрел, как она готовит. А потом мне стало интересно, я захотел сам что-нибудь приготовить и попросил ее научить. Она и научила кое-чему. Ну а потом уже в Корпусе нас с Карло часто в наказание на кухню отправляли, там тоже было на что посмотреть...

Все сидели с открытыми ртами. Даже старшие паладины. Первым от удивления оправился Кавалли и сказал с укоризной:

– Вы бы так паладинским наукам учились, как поварскому делу… Впрочем, теперь я могу сказать точно одно, Джулио: даже если вдруг ты не пройдешь испытания, Корпус будет рад тебя принять в качестве повара при канцелярии в любой провинциальной столице. Так что монастырь тебе уже не грозит.

Джулио сделался вишневого цвета и только и смог выдавить:

– Спасибо, сеньор Андреа…

Все остальные захихикали и заулыбались. Кавалли выждал пару минут, потом посерьезнел, призвал к тишине и сказал:

– Со следующей ночи начнутся полевые испытания. Здесь, наверху донжона, установлены магические обзорные шары, через которые мы будем за вами во время испытаний наблюдать. Для этого каждый из вас перед выходом получит особый амулет. Снимать его нельзя – это будет считаться провалом испытания. Так что постарайтесь их не терять. Амулеты зачарованы так, что заклятие снять с них невозможно, потому можете не опасаться разрядить их случайно. Испытания у вас будут разные. Мы подобрали каждому такое испытание, какое считаем необходимым… не только в плане проверки умений и способностей, но и других качеств. Завтра ночью испытания предстоят Жоану, Тонио и Джулио – вы отправитесь на болото, и Робертино, Алессио и Рикардо – а вы пойдете в фейский лес. Также завтра на кладбище на поверхность отправятся Маттео, Анэсти и Карло. Там же на кладбище, в подземном некрополе будут испытания у Оливио, Дино и Артурэ, а в пещере – у Бласко, Энрике и Камилло. Ради этого, кстати, у вас завтра не будет вечерней тренировки. А сегодня ночью мы для вас всех кое-что другое запланировали. Через час приходите на верхнюю площадку южной башни и захватите с собой из зала по циновке.

Младшие паладины и кадеты встали, поклонились наставникам и, тихо переговариваясь, разошлись по комнатам. Джулио и Карло, которых совершенно не обрадовало известие, что им тоже надо зачем-то идти на южную башню, побежали мыть посуду (этого ведь тоже никто не отменял). Впрочем, поскольку за время кадетства их очень часто отправляли посудомойничать на кухню в наказание, то справились они довольно быстро.

Вечер откровений

Жуткий Замок строился в те времена, когда междоусобицы еще были любимым развлечением салабрийских донов, а королевская власть в этих местах слабой, и к тому же из-за гор Сьерре-Ньеблас тогда порой набегали то отряды алевендских рыцарей-волков, то орды сильванских варваров, и помимо паладинов в замке стоял еще и военный гарнизон. Так что возведен замок был по всем тогдашним правилам фортификации: на взгорке стоял мощный квадратный донжон в четыре этажа с пирамидальной черепичной крышей, к нему прилегали четыре двухэтажные пристройки, соединенные с донжоном и оборонительными башнями крытыми галереями. Эти пристройки делили замковый двор на четыре части, каждую из которых в случае чего можно было оборонять отдельно. Стена и оборонительные башни на ней были заполнены внутри грунтом, который образовался при рытье рва. Теперь от рва не осталось даже памяти, а стены и башни стояли себе и даже не требовали особых усилий для поддержания их в порядке. Каждая из четырех этих башен имела наверху широкую площадку, обнесенную высокими зубцами. Когда-то здесь стояли требушеты, скорпионы и баллисты, а позже – мощные гномьи пушки. Пятьдесят лет назад для пограничных гарнизонов в горах были выстроены три вполне современные крепости, так что паладины получили Жуткий Замок в полное свое пользование и надобность в крепостных орудиях отпала.

Через час после ужина паладины с кадетами, взяв из тренировочного зала циновки, пошли на южную башню, гадая по дороге, зачем это и что там будет. Впрочем, Жоан, Эннио, Анэсти и кадет Паоло Эстанса не гадали – они, будучи представителями давних паладинских династий, похоже, знали, что их там ждет. Кое-кто из сотоварищей пытался было их расспрашивать, но те только отмахивались: мол, сейчас сами всё узнаете. При этом встревоженными или мрачными они не выглядели, и другие младшие паладины и кадеты успокоились: значит, ничего особо страшного или сложного их не ожидает.

Старшие паладины их уже ждали на площадке южной башни. Посередине стояла большая жаровня, в которой пылал огонь, а над ней, на треножнике – котел, наполненный кипящей водой. Кавалли с задумчивым лицом стоял у этого котла и медленно водил рукой над ним, равномерно сыпля что-то из маленького мешочка. Филипепи, оглядев всю толпу младших паладинов и кадетов, удовлетворенно кивнул, показал рукой на площадку:

– Располагайтесь вокруг огня. Сегодня у вас будет особенная ночь.

Робертино потянул носом, пытаясь понять, чем пахнет от котла, многозначительно хмыкнул, выбрал себе место с подветренной стороны под зубцом, развернул циновку и уселся на нее, скрестив ноги. Рядом в той же позе сел Жоан, а потом и остальные, расположившись по периметру площадки. Всем было очень интересно, зачем они здесь и что варится в котле, ну и немного страшно при этом, конечно. Ясно одно: это тоже какое-то испытание, не чай же их Кавалли позвал пить, в самом деле.

Дождавшись, пока усядутся все, Кавалли оглядел их и сказал:

– Корпус – братство посвященных. Корпус уравнивает всех. Мы все – рыцари Девы. Для Нее нет разницы, знатного происхождения Ее рыцарь или нет, законнорожденный или бастард, или вообще подкидыш – Она принимает нас не за это. Я знаю, что кое-кто из вас иной раз забывает эту простую истину, – он внимательно глянул на Маттео, потом перевел взгляд на Ренье. Оба смутились.

– Вы всегда должны помнить, – он коснулся аканта на своем плече. – Независимо от нашего происхождения мы – рыцари Девы и личные вассалы короля, а это выше, чем любое происхождение по крови. Носить паладинский мундир – большая честь. Понимаю, вы слышите это часто, но это не пустые слова. И сегодня вам придется пройти испытание, которое поможет вам осознать это. И не только это… И возможно, кто-то из вас не сумеет его пройти.

Ринальдо Чампа раскрыл большую шкатулку, которую до того держал в руках. Это был простой ящик из яблоневых досочек, покрытый резьбой в виде акантов. Из ящика Валерио Филипепи достал объемистую серебряную чашу с двумя ручками, очень старую на вид, но при этом не потемневшую – видно, ее часто чистили и полировали.

– Алевендские язычники называют нас вечными женихами Девы, полагая, что это звучит пренебрежительно, – старший паладин Валерио поднял чашу повыше, и на ясном серебре заиграли отблески пламени. – И не догадываются, что в этом есть доля истины. Мы обещаемся Ей, отдаем Ей свою верность... на всю жизнь, какая отмерена нам богами, а бывает, что и в посмертии многие из нас служат Ей. Кое-кто из вас это уже осознал, кое-кто – нет, но сегодняшняя ночь поможет вам понять и принять это… Или нет. Ведь решиться на такое служение непросто, и кто-то, возможно, так и не сможет. В этом нет ничего постыдного, просто – не судьба.

Кавалли посмотрел на кадета Рикардо и сказал:

– Иногда бывает, что паладин посвящен не Деве, а Матери, Судии или Мастеру. Редкий случай – и особый. Но быть рыцарями Девы таким паладинам это не мешает, Она принимает их служение и одаривает милостью так же, как и своих посвященных… и испытания они проходят почти те же, пусть и служат не только Ей.

Рикардо кивнул.

Кавалли взял чашу, зачерпнул из котла кипящий отвар:

– У всех нас были свои причины прийти в Корпус и выбрать этот путь. Причины у всех разные. Не в обычае нашего братства спрашивать о них ради праздного любопытства. Но сейчас это не любопытство, а часть испытания. Мы все – братья в служении, и должны знать, что привело в это служение каждого из нас. Не обязательно рассказывать всё, упоминать подробности… Главное – говорить правду.

Он отпил из чаши и сказал:

– Я – Андреа Кавалли, бастард барона Дамиано Альбамонте и белошвейки Люсьенны Кавалли. Отец официально не признал меня, но обеспечил мне достойное воспитание и образование… А в восемнадцать лет я ушел в Корпус. Не по зову сердца, а по обычаю моей родины Плайясоль. Зов сердца проснулся позже, и я понял, что мое место – здесь, до конца моих земных дней.

Чашу взял Валерио Филипепи, сделал глоток:

– Мещанская семья Филипепи в реестрах числится как ремесленники-изготовители ключей и мелкие торговцы, но на деле печально известна в Модене, да и во всем Понтевеккьо, как целая династия профессиональных воров и мошенников. Мой дед по прямой линии долгое время был главой понтевеккийской подпольной гильдии воров, и меня готовили ему в наследники. Одним из испытаний было провести день в образе убогого паломника, и принести вечером пятьсот реалов. Добыть их следовало, попрошайничая и обчищая карманы. Было Весеннее Равноденствие, и к Зеленому Холму со знаменитым Моденским храмом Девы пришло множество паломников. Я ходил по толпе, прикидываясь придурковатым горбуном, и обрабатывал карманы и кошельки… А потом увидел Ее. Она смотрела мне прямо в душу, и видела насквозь. Это длилось всего мгновение, и казалось только игрой света на витраже, но я не смог забыть этот взгляд. И утром следующего дня удрал в столицу, прямо в Корпус. И вот уже тридцать лет я здесь.

Он отдал чашу Чампе. Мартиниканец чуть улыбнулся, тоже отпил и сказал:

– Род Чампа – потомки последнего царя Чаматлана Аматекуталя Безжалостного и Клеменцы Чампы, посвященной Девы. Тогда в Чаматлане уже тайно ширилось Откровение, многие принимали Веру, а жрецы и царская гвардия хватали всех, кого подозревали в отречении от кровавых чаматланских богов… Схватили и Клеменцу. Она была красавицей, и Аматекуталь возжелал сделать ее своей наложницей, а чтобы сломить ее, изнасиловал на алтаре богини Атлакатль, принеся в жертву ее девственную кровь. Клеменца родила сына и умерла в родах. А через десять лет после этого Чаматлан, последнее из языческих царств, пал под натиском Куантепека и Тиуапана. Аматекуталь, не желая признавать поражение и принимать Веру, бросился в жерло вулкана. Сын Клеменцы принял Веру и взял в честь матери имя Клемент, а когда вырос, то дал клятву, что отныне в его роду в каждом поколении будут посвященные Девы. Для нас, потомков Клемента Чампы, великая честь – исполнить эту клятву, и эту честь надо еще заслужить. Я с детства желал стать паладином, и ни разу не пожалел о том, что мое желание исполнилось.

Младшие паладины и кадеты (кроме мартиниканцев, которые как раз это прекрасно знали) смотрели на него с уважением и удивлением. А Ринальдо Чампа передал чашу Оливио. Тот осторожно принял ее, сделал глоток, ничуть не удивившись тому, что питье в чаше не обжигает. Сказал, глядя в чашу:

– Я, Оливио Вальяверде и Альбино, рожденный в законном браке от графа Модесто Вальяверде и доньи Лауры Моны Альбино и Кампаньето, пришел в Корпус от отчаяния, желая найти место, откуда меня не достанут ни наставники Ийхос Дель Маре, ни отец. А потом я понял, что это именно то место, куда я и должен был прийти, ведь Дева дала мне силы не сойти с ума и не сломаться, когда в гардемаринской школе меня избивали, насиловали, унижали, морили голодом и сутками держали голым в грязном холодном карцере.

Он отдал чашу Тонио, рассудив, что, по всей видимости, ее полагается передавать по старшинству – не возраста, а службы. Подняв глаза, заметил, что многие сотоварищи смотрят на него с уважением, даже Маттео, известный своей заносчивостью и себялюбием.

Тонио отпил, вздохнул и сказал:

– Я, Тонио Квезал, пришел в Корпус по собственному желанию. Не могу сказать, что по зову сердца, но, по крайней мере, я не сожалею, что оказался первым в нашем роду, кто решил посвятить себя Деве, пусть даже моя родня этого и не понимает...

Следующим по старшинству службы считался Жоан. Он глотнул горько-сладкого настоя:

– Я, Жоан Дельгадо, пришел в Корпус, чтобы исполнить давний обет нашего рода. Не хотел, честно говоря, очень не хотел. Но деваться было некуда. А раз пришел – то надо служить как положено, и обеты соблюдать. Дельгадо своих обещаний не меняют, наше слово твердое.

Жоан передал чашу Робертино. Тот втянул запах напитка, отпил и сказал:

– Я, Роберто Диас Сальваро и Ванцетти, пришел в Корпус по обету моих родителей. Не знаю, выбрал бы я этот путь, если бы у меня был выбор... Но я здесь, и думать о том, как могло бы быть, не имеет смысла.

Чаша перешла к Эннио, он тоже был краток:

– Я, Эннио Тоноак, как и Жоан, и сеньор Ринальдо, пришел в Корпус по семейной традиции. Для нас это большая честь, и я рад, что могу отдать свое служение Деве, как это делали многие из нашего рода.

Следующим был Бласко:

– Я, Бласко Гарсиа из мажеской сальмийской династии Гарсиа, пришел в Корпус, чтобы показать своей родне, что даже такой негодящий маг, как я, может чего-то добиться. И чтобы действительно добиться куда большего, чем работа мастером светошариков или пожарным магом.

После Бласко настала очередь Анэсти, он отпил и, пожав плечами, сказал:

– Я, Анэсти Луческу, пошел в Корпус потому, что так принято в нашем роду – младшие сыновья уходят в паладины или в священники. На этот счет нет никаких обетов, просто традиция. Да и куда еще нам деваться-то, если к семейному ремеслу способностей нет, а у семьи – денег на то, чтоб чему другому научить. Не в солдаты же идти, для нашего рода, хоть мы и не дворяне, это как-то зазорно.

Он передал чашу Луке Мерканте, история которого оказалась такой же, с той только разницей, что Лука был из доминского рода, паладинов в котором раньше не водилось.

Чаша опустела, Кавалли ее снова наполнил и вручил Алессио Эворе. Тот сделал глоток, вздохнул:

– Я, Алессио Эвора, третий сын второго сына дона Луиджи Эворы, с острова Рока Эвори в архипелаге Малых Кольяри. Остров этот можно за четыре часа пешком по берегу обойти, и половина его – голые скалы. Так что мы, младшие Эвора, с детства знали: полагаться надо будет только на самих себя. А куда податься внуку благородного, но очень бедного рода? Во флот? Спасите, боги, и помилуйте. Не хотелось всю жизнь солонину с сухарями и луком жрать и неделями суши не видеть. Так что я и пошел в паладины, а мои сестры – в инквизиторки.

Алессио отдал чашу Рамону Гонсалесу, и тот поведал почти то же самое, с поправкой на сальмийские реалии.

Наступила очередь Фабио Джантильи:

– Я ­– Фабио Джантильи, бастард домина Джантильи и дочери трактирщика Марии Гаттино. Всё, что дал мне отец – это фамилия, и честно сказать, я бы и без нее обошелся, фамилия моей матери тоже вполне достойная. Дед хотел, чтоб я дело унаследовал, но дядя и его жена были этим недовольны... ну и шпыняли меня как могли, пока дед и мать не видели. Я и решил – ну ее к черту, такую жизнь, подумал и пошел в паладины.

Следующими оказались лютессиец Жюль Лаваррен и плайясолец Альдо Джованьоли, и их истории от рассказа Фабио не слишком отличались. Оба тоже были бастардами, разве что Альдо его отец так и не признал. Потом чашу наполнили снова, и очередь перешла к Маттео.

Маттео с некоторой опаской понюхал отвар, отпил немного, прислушиваясь к ощущениям, и сказал:

– Я – Маттео Олаварри, четвертый сын графа Олаварри. Пошел в Корпус потому, что всё остальное для меня слишком недостойно, кроме военной или посольской службы, а это меня не прельщало. Но и бездельничать тоже не принято, наш род уже триста лет верно служит Короне. И паладины среди Олаварри бывали.

Он передал чашу своему приятелю Дино, и у того вдруг покраснели уши, да так, что это было заметно даже в полутьме. Дино отпил из чаши:

– Я – Дино Каттанеи, третий сын барона Каттанеи. Пошел в Корпус, чтобы не жениться… – он посмотрел на товарищей, давящих смешки. – Ну, что ржете… Оказались бы вы на моем месте! Отец влез в большие долги, и некая очень богатая и очень немолодая домина выкупила его векселя и предложила их обменять на меня. Он согласился. А я на следующий день сбежал. У нее уже три мужа было, и все молодыми умерли, я как-то не горел желанием становиться четвертым, даже за все папины векселя.

Остальные паладины все-таки тихонько захихикали, но смотрели на Дино с сочувствием, особенно Томазо. Причина Томазова сочувствия тут же и выяснилась, когда к нему очередь перешла.

– Я – Томазо Белуччи, селянский сын из Анконы. Белуччи испокон веку были арендаторами у донов Арпино, и я бы тоже, как предки, на земле работал, если бы не молодой дон Арпино, которому я по сердцу пришелся. Все, конечно, знали и до того, что наш дон на парней заглядывается, и кое-кто к нему ходил даже, чего уж там. Только я не по этой части, так ему и сказал. Так он со своими прихлебателями ночью на село наехал, меня из дома выволокли и в Кастель Арпино утащили, а моей матери дон эскудо кинул, сказал, что за такого красавца как я ему и золота не жалко… В ту же ночь я дону, когда он меня поиметь попробовал, бока намял, в окошко сиганул, коня увел и поскакал в Арпиньето, в церковь, где у алтаря Деве обещался, моля о помощи и защите... Священнику все рассказал, он тут же в церковь двух паладинов привел – как раз были они там по какому-то делу. С ними я и уехал в Кьоре-ди-Анкона, где меня в кадеты и приняли…

Томазо поднял голову и наткнулся на сочувствующие и понимающие взгляды Оливио и Дино. Кивнул им и отдал чашу Ренье. Тот смутился, замялся, не решаясь отпить, но потом все-таки глотнул и сказал, запинаясь: